Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Поэзия и проза Древнего Востока

ModernLib.Net / Древневосточная литература / Сборник / Поэзия и проза Древнего Востока - Чтение (стр. 21)
Автор: Сборник
Жанры: Древневосточная литература,
Мифы. Легенды. Эпос

 

Загрузка...

 


Вернусь к полям

Живу в столичных городах уже давным-давно, но нет во мне ума и светлого сознанья, чтоб помогать моменту дня. Все, что я делаю, – так это – подхожу к Реке, чтобы на рыбок любоваться, и подождать, когда Река будет прозрачна и чиста[406], что вряд ли будет когда-нибудь. Я близко к сердцу принимаю отрывистость и настроение Цай'я[407]; и я последовать готов за разрешением сомнений тому, что скажет Тан.

Воистину непостижима и темна небесная стезя! Я мысленно иду за рыбаком-отцом[408] и с ним сливаюсь в его счастье. Я стану выше мира грязи, уйдя подальше от него, и навсегда я распрощаюсь с делами суетного света.

Теперь как раз средина самая весны и лучший месяц в ней. Погода теплая сейчас и воздух чист. И на полях, и на низинах все сплошь цветет и заросло. Все сотни разных трав цветут богато и роскошно. Утенок «королевский глаз» захлопал крыльями уже, а щеголь песню затянул на свой безрадостный мотив. Скрестившись шеями, созданья порхают вверх, порхают вниз – квань-квань, чирикают, йин-йин. Вот среди этого всего я начинаю здесь блуждать, гулять и странствовать повсюду и все хочу, чтоб усладить свое мне в этом чувство, душу.

И вот я тогда, как дракон, запою, гуляя в просторных лугах; и, как тигр, засвищу на горах и холмах. В воздух взгляну – и пущу влет стрелу с тетивы; вниз погляжу – и удить буду в долгой струе. Напоровшись на стрелу, птица найдет в ней смерть; а набросясь на живца, рыба проглотит крюк. Я сброшу ушедшую в облако птицу; подвешу глубоко заплывшую рыбу.

Затем уж светящее чудо косить начинает свой луч, и преемствуется оно полной луной, просторным светилом. До высшей радости и беспредельной довел свободные свои блужданья,– хоть солнце на вечер идет, а я усталость позабыл. Я весь в обаянье той заповеди, что оставил нам Лао-мудрец, и сейчас же готов повернуть я коней к своей хижине, крытой пыреем. Там я трону чудесный уклад пятиструнки моей[409], запою я о том, что надумали, что написали и Чжоу и Кун[410]. Взмахну я кистью с тушью на конце и ею выражу цветы моей души. Я встану в колею, в орбиту Трех Монархов великой древности хуанов[411].

И если теперь я дал волю душе идти за пределы земные, зачем мне учитывать все, что ведет к блеску-славе одних, к поношенью других?



Чжан Хзн (78—139) – знаменитый поэт и астролог, особо прославившийся своими сочинениями в жанре фу. Перевод публикуется впервые.



<p>Из «Девятнадцати древних стихотворений»</p>
 * * *

В пути и в пути,

все время в пути и в пути..,

И мы, господин,

расстались на целую жизнь.


Меж нами лежат

бессчетные тысячи ли,

И каждый из нас

у самого края небес.


Дорога твоя

опасна да и далека.

Увидеться вновь, кто знает,

придется ли нам?


Конь хуских степей[412]

за северным ветром бежит,

И птицы Юэ[413] гнездятся

на южных ветвях.


А вот от меня все далее ты,

что ни день.

Одежда висит

свободней на мне, что ни день.


Плывут облака,

все белое солнце закрыв.

И странник в дали

забыл, как вернуться домой.


Тоска по тебе

состарила сразу меня.

Вслед месяцам год

приходит внезапно к концу.


Но хватит уже,

не буду о том говорить...

Себя береги,

ешь вовремя в долгом пути!


* * *

Зелена-зелена

на речном берегу трава.

Густо-густо листвой

ветви ив покрыты в саду.


Хороша-хороша

в доме женщина наверху —

Так мила и светла —

У распахнутого окна.


Нежен-нежен и чист

легкий слой белил и румян.

И тонки и длинны

пальцы белых прелестных рук.


Та, что в юные дни

для веселых пела домов,

Обратилась теперь

в ту, что мужа из странствий ждет.


Из чужой стороны

он никак не вернется к ней,

И пустую постель

очень трудно хранить одной.


* * *

Вечно зелен, растет

кипарис на вершине горы.

Недвижимы, лежат

камни в горном ущелье в реке.


А живет человек

между небом и этой землей

Так непрочно, как будто

он странник и в дальнем пути.


Только доу вина —

и веселье и радость у нас:

Важно вкус восхвалить,

малой мерою не пренебречь.


Я повозку погнал,—

свою клячу кнутом подстегнул

И поехал гулять

там, где Бань[414], на просторах, где Ло.


Стольный город Лоян,—

до чего он роскошен и горд.

«Шапки и пояса»[415]

в нем не смешиваются с толпой.


И сквозь улицы в нем

переулки с обеих сторон,

Там у ванов и хоу[416]

пожалованные дома.


Два огромных дворца

издалёка друг в друга глядят

Парой башен, взнесенных

на сто или более чи.


И повсюду пиры,

и в веселых утехах сердца!

А печаль, а печаль

как же так подступает сюда?


* * *

Проезжая рекою,

лотосов я нарвал.

В орхидеевой топи

много душистых трав.


Все, что здесь собираю,

в дар я пошлю кому?

К той, о ком мои думы,

слишком далекий путь.


Я назад обернулся

глянуть на дом родной.

Но большая дорога

тянется в пустоте.


Два так любящих сердца

разделены навек.

Только горе и зная,

к старости мы придем.


* * *

У нас во дворе

чудесное дерево есть.

В зеленой листве

раскрылись на нем цветы.


Я ветку тяну,

срываю ее красу,

Чтоб эти цветы

любимому поднести.


Их запах уже

наполнил мои рукава.

А он далеко —

цветы не дойдут туда.


Простые цветы,

казалось бы, что дарить?

Они говорят,

как давно мы в разлуке с ним!


* * *

Я назад повернул

и погнал лошадей моих прямо,

Далеко-далеко

их пустил по великой дороге.


Я куда ни взгляну —

беспредельны просторы, бескрайни!

Всюду ветер восточный

колышет деревья и травы.


Я нигде не встречаю

того, что здесь ранее было,—

Как же можно хотеть,

чтоб движенье замедлила старость!


И цветенью и тлену

свое предназначено время.

Потому-то успех

огорчает неранним приходом.


Ни один человек

не подобен металлу и камню,

И не в силах никто

больше срока продлить себе годы.


Так нежданно, так вдруг

превращенье[417] и нас постигает,

Только добрую славу

оставляя сокровищем вечным.


* * *

Все то, что ушло,

отчуждается с каждым днем,

И то, что приходит,

роднее нам с каждым днем...


Шагнув за ворота

предместья, гляжу вперед

И только и вижу

холмы и надгробья в ряд.


А древних могилы

распаханы под поля,

Кипарисы и сосны

порублены на дрова.


И листья осин

здесь печальным ветром полны.

Шумит он, шумит,

убивая меня тоской.


Мне снова прийти бы

ко входу в родимый дом.

Я хочу возвратиться,

и нет предо мной дорог!


* * *

Человеческий век

не вмещает и ста годов.

Но содержит всегда

он на тысячу лет забот.


Когда краток твой день

и досадно, что ночь длинна,

Почему бы тебе

со свечою не побродить?


Если радость пришла,

не теряй ее ни на миг:

Разве можешь ты знать,

что наступит будущий год!


Безрассудный глупец —

кто дрожит над своим добром.

Ожидает его

непочтительных внуков смех.


Как преданье гласит,

вечной жизни Цяо[418] достиг.

Очень мало притом

на бессмертье надежд у нас.


* * *

Ясный месяц на небе —

белый и яркий-яркий —

Осветил в моей спальне

шелковый полог кровати.


И в тоске и печали

глаз я уже не смыкаю

И, накинув одежду,

не нахожу себе места...


У тебя на чужбине

хоть и бывает радость,

Ты бы все-таки лучше

в дом наш скорей вернулся.


Выхожу из покоев,

долго одна блуждаю.

О тоске моей мысли

разве кому перескажешь?..


И, вглядевшись в дорогу,

снова к себе возвращаюсь.

Тихо падая, слезы

платье мое орошают.



Из «Девятнадцати древних стихотворений» – так называется цикл, помещенный Сяо Туном (VI в.) в его «Вэньсюань» («Литературном изборнике»). Написаны они в разное время, но, по-видимому, не ранее I в. Имена их авторов затеряны. Перевод выполнен по изданию: «Лю чэнь чжу вэньсюань» в серии «Сы бу цункань», Шанхай (без указания года), цзюань 29. (Примечания переводчика.)



<p>Из ханьских песен Юэфу</p>
Туты на меже

Вставало солнце на востоке

И шло на юг,

Дома у Циней освещая

И все вокруг.

Красавица родилась в доме

Семьи моей.

Она себя Ло-фу назвала —

Вот имя ей.

Ло-фу искусна в шелководстве

И листья рвет

На тутах, что растут на юге

От городских ворот.

Тесьмою связана корзина —

Шелк голубой.

Надежно сколота корзина

Акации иглой.

На голове узлом прическа

Так хороша!

И серьги жемчугом сияют

В ее ушах.

Оранжевым узорным шёлком

Расшит наряд.

Поверх лиловыми шелками

Блестит халат.

Увидевший Ло-фу прохожий

Бросает груз,

Глядит и теребит рукою

Колючий ус.

И юноша мечтает с нею

Узнать любовь,

Рисуется, снимая шапку

И надевая вновь.


И пашущие от восторга

Бросают плуг,

И у мотыжащих мотыга

Скользит из рук.

Обидно им, домой вернувшись,

Смотреть на жен,

Ведь каждый, кто Ло-фу увидит,

Навек пленен.


Вельможа знатный едет с юга

Под стук копыт.

И много слуг и приближенных

За ним спешит.

Ло-фу увидев, шлет вельможа

Слугу спросить,

В чьем доме девушка такая

Изволит жить.

В семействе Цинь, слуга проведал,

Она живет

И именем Ло-фу старинным

Себя зовет.

«А сколько лет девице этой?

Узнай скорей».

«Еще не двадцать, а пятнадцать

Минуло ей».

Несет слуга слова вельможи:

«Велел спросить:

Не согласится ли девица

С ним вместе жить?»

Ло-фу немедля отвечает —

Ответ прямой:

«Как глуп, хотя богат и знатен,

Вельможа твой!

Есть у богатого вельможи

Своя жена,

Есть у Ло-фу супруг желанный —

Я не одна.


В краю восточном много войска,

И муж мой там.

Он скачет первый, беспощаден

Ко всем врагам.

Как сможете узнать супруга

Среди других?

Его скакун заметен белый

Средь вороных.

Тесьмою синей хвост украшен

Его коня.

Сверкает золотом уздечка,

Как сноп огня.

Широкий меч с противовесом —

Для мощных рук.

В пятнадцать лет – чиновник видный

Был мой супруг.

А в двадцать – крупному вельможе

Помощник он.

Постом большим в тридцатилетье

Был награжден.

И целым городом он править

Стал в сорок лет.

С людьми он честен, чист и ясен —

Честнее нет.

С красивой бородою длинной,

Он бел лицом.

Степенною походкой входит

В чиновный дом.

Заходит поступью красивой

Он в свой приказ.

Толпа людей с него не сводит

Влюбленных глаз,

И говорит, что он отличен

От всех вокруг.

Вот видите, каким быть должен

Ло-фу супруг».


К югу от реки

Рву лотосы я к югу от реки —

Как лотосы роскошны и ярки!

Резвятся рыбки среди их стеблей:

То на восток от лотосов играют,

То к западу от лотосов ныряют,

То вдруг появятся они южней,

А то на север от цветов всплывают.


В пятнадцать лет ушел в поход

В пятнадцать лет ушел в поход с войсками,

Лишь в восемьдесят смог домой вернуться.

Крестьянина спросил, войдя в деревню:

«Скажи, кто жив в семье моей остался?»

«Смотрите сами – дом ваш виден вам».


Могильный холм с рядами кипарисов.

Из лаза пса выскакивает заяц,

Фазан взлетает со стропил прогнивших.

Несеяный горох в подворье вьется,

И овощи колодец оплетают.


Толку горох я, чтобы сделать кашу,

И овощи срываю для приправы.

Отвар и кашу быстро приготовил,

Но для кого? Кто сядет есть со мною?


Из дома выйду, обращусь к востоку,

И слезы горькие с одежды пыль смывают.


Роса на листьях

Как легко высыхает на листьях роса!

Исчезает роса по утрам – и является вновь.

А когда человек,

Раз умерший, воротится к нам?


* * *

Беседка в высоких-высоких горах,

И звезды так близко горят в облаках.

Я в дали смотрю, мое сердце тоскует,

Любимую мать вспоминаю в слезах.


Я выехал быстро из северных врат,

Смотрю на Лоян, оглянувшись назад.

Согнул свои ветви колючий терновник,

К земле нарастающим ветром прижат.


И иволга вслед устремляется мне

И грустно поет о родной стороне.

Смотрю на Сихэ[419], и завязки у шляпы

От слез намокают в глухой тишине.


Лебеди

Летят по небу пары лебедей,

Летят они из северного края.

К пятку пяток, десяток к десяти,

За клином клин, за стаей стая.


Одна не может мужу вслед лететь —

В дороге лебедь тяжко заболела.

В тревоге озирается вокруг

И кружится и кружится несмело.


«Летела б за тобой, как в поводу,—

Но клюв закрыт, открыть его нет силы.

Нести тебя хотела б на спине —

Болезнь мне крылья белые сломила!


В веселье повстречались и сошлись,

В печали довелось нам разлучаться.

Мне не сдержать печальных слез,

А стаи лебедей спешат умчаться.


Сейчас должны расстаться мы с тобой.

Дышать мне тяжко, говорить нет мочи.

Заботься о себе, лети на юг.

Далек твой путь. Обратный – не короче.


Я буду дом блюсти всегда пустым,

Дверь заложу надежнейшим засовом.

Погибнем – свидимся у Желтых вод[420],

А будем живы – встретимся мы снова».


Старинная песня

Кто из встречавшихся мне на пути

О родных не думал в печали?

Ветер осенний угрюмо свистит,

Мысли о доме меня истерзали.

Машут деревья устало листвой,

Бури сильнее в чужой стороне.

Дальше и дальше дом мой родной,

И все просторнее пояс на мне.

Плачу в тоске, и не счесть моих слез,

Сердце – дорога, разбитая сотней колес.


О небо!

О небо! Я хочу любимого найти,

Такого, чтоб вовек не разлучаться.

Когда вершины гор сровняются с землею,

Снег ляжет летом, грянет гром зимою,

Когда земля сольется с небесами,—

Мы лишь тогда расстанемся с тобою!



Переводы печатаются по книге: «Юэфу. Из древних китайских песен. Гослитиздат, М.– Л. 1959.



Философская проза

<p>Из книги «Луньюй» («Суждения и беседы»)</p>
Гл. I, 5

Учитель сказал:

– Для того, чтобы управлять государством, имеющим тысячу боевых колесниц[421], нужно быть осмотрительным, правдивым, умеренным в потребностях, любить народ, знать время, когда можно привлекать народ к исполнению повинностей.


Гл. I, 6

Учитель сказал:

– Младшие братья и сыновья! Когда вы в отцовском доме, с почтением служите своим родителям! Когда вы покидаете отцовский дом, с любовью заботьтесь о младших членах семьи! Будьте немногоречивы и правдивы! Любите всех, будьте привержены к своему человеческому началу! Будьте деятельны и, если у вас найдутся силы, учитесь просвещению!


Гл. I, 14

Учитель сказал:

– Цзюньцзы[422] ест, но не ищет насыщения; живет, но не ищет покоя; в делах он проворен, но в словах осторожен; он идет к тому, что обладает Дао, и исправляет себя. Вот это и называется овладеть познанием.


Гл. XI, 26

Цзы Лу, Цзэн Си, Жань Ю и Гунси Хуа сидели вокруг своего Учителя.

Учитель сказал:

– Я старше вас всего на один день. Поэтому не стесняйтесь меня. Вот вы постоянно говорите: «Меня не знают!» Но предположим, что вас узнали бы, что вы стали бы делать?

Цзы Лу тут же, не задумываясь, ответил:

– Государство, обладающее тысячью боевых колесниц, зажато между несколькими большими государствами. А тут еще на него двинуты целые армии. Да еще вдобавок в нем самом – голод. И вот я, Цзы Лу... Пусть мне дадут такое государство в управление, и через три года у всех появится мужество, все будут знать, что такое долг!

Учитель улыбнулся.

– Ну, а ты, Жань Ю, что скажешь? Тот ответил:

– Вот маленькое владение в шестьдесят – семьдесят ли[423] в ширину и длину, даже еще меньше, в пятьдесят – шестьдесят ли... Пусть мне дадут такое владение в управление, и через три года у народа будет достаток во всем. Ну, а по части законов и правил я обращусь к цзюньцзы.

– А ты, Гунси Хуа, что скажешь?

Тот ответил:

– Я не скажу, чтобы я сам что-нибудь сумел сделать. Я попросил бы, чтобы меня научили. Я хотел бы стать младшим министром государя; в парадном одеянии, в парадной шапке распоряжаться в святилище предков, при встречах князей.

– А ты, Цзэн Си, что скажешь?

Тот сидел, время от времени касаясь струн гуслей-сэ. Он отложил гусли, и струны еще звучали, он привстал и сказал;

– Я хотел бы совсем другого, чем все они, трое. Учитель сказал:

– Что же? Почему ты колеблешься с ответом?

– Я хотел бы поздней весной, когда уже весенние одежды готовы, с пятью-шестью юношами, с шестью-семью отроками купаться в реке И[424], подставить себя на холме Уюй[425] ветерку и потом с песнями вернуться домой.

Учитель вздохнул и проговорил:

– Я присоединяюсь к Цзэн Си!

Трое учеников вышли из комнаты. Цзэн Си задержался. Цзэн Си обратился к Учителю:

– Что вы, Учитель, думаете о словах их троих?

Учитель ответил:

– Что же, каждый из них высказал свое желание.

Цзэн Си тогда спросил;

– Почему вы улыбнулись на слова Цзы Лу?

Учитель ответил:

– Государством управляют посредством законов и правил. Его слова слишком самонадеянны. Поэтому я и улыбнулся.

– А разве Жань Ю также не говорил о государстве?

– Да, говорил... Владение в шестьдесят – семьдесят ли, или еще меньше, в пятьдесят – шестьдесят ли, – тоже государство.

– Ну, а Гунси Хуа, разве он не говорил о государстве?

– Да, говорил... Святилище предков, встреча князей... Что же это такое, если не государство? Но если младший министр в таком государстве будет таким человеком, как Чи, кто же сможет стать там старшим министром?


Гл. XV, 8

Учитель сказал:

– Когда нужно говорить и не говорят, теряют людей. Когда не нужно говорить и говорят, теряют слова. Мудрый не теряет людей, не теряет слов.


Гл. XX, 1

Яо сказал:

– Шунь! Жребий Неба пал на тебя. Твердо придерживайся во всем середины! Если вся страна вокруг тебя бедствует, исчезает и дарованное Небом богатство правителя.

Шунь то же передал Юю.

Тан-ван, обращаясь к Властителю Неба, сказал:

– Я, ничтожный, осмеливаюсь принести тебе жертву – черного быка и осмеливаюсь открыто сказать тебе: «Я не пощадил Цзе-вана, так как он был виновен. От тебя, Властитель, не скрыты слуги твои. Выбор – в сердце твоем. Если я виновен, не вменяй это в вину народу. Если же виновен народ, значит, виновен я».

У чжоуских правителей были великие дары: их государство было богато людьми Добра. У правителей были родственники, но они не ставили их выше людей человеколюбивых. Они говорили: если кто-нибудь из народа совершил проступок, вина на мне одном.

При Чжоу всемерно блюли правильность мер и весов, тщательно следили за действием существующих установлений. Вновь создали упраздненные должности,– и блага правления распространялись повсюду. Возродили повергнутые государства и восстановили преемственность. Собрали разбежавшихся, и народ в Поднебесной отдал Чжоу свои сердца.

Самое важное – народ, пища, достойные похороны умерших и жертвоприношения предкам. Когда великодушны, обретают народную массу. Когда усердны в труде, добиваются благих результатов. Когда справедливы, все радуются.

Цзы Чжан спросил у Конфуция:

– Как можно правильно осуществлять управление государством?

Учитель ответил:

– Если чтить «пять красот» и устранять «четыре зла», можно правильно осуществлять управление государством.

Цзы Чжан сказал:

– А что это такое «пять красот»?

Учитель ответил:

– Когда достойный муж добр, но не расточителен; когда он заставляет других трудиться, но на него за это не злобствуют; когда он имеет желания, но при этом не жаден; когда он имеет в себе все, но у него нет гордыни; когда он исполнен силы, но не свиреп.

Цзы Чжан спросил:

– Что значит: «добр, но не расточителен»?

Учитель сказал:

– Когда он считает выгодным то, что выгодно народу, разве это не значит, что он добр, но не расточителен? Когда он заставляет других трудиться, выбирая то, над чем следует трудиться, кто станет злобствовать на него? Когда он желает стать человеколюбивым и становится человеколюбивым, откуда же тогда появится жадность? Для мужа достойного нет ни массы, ни немногих; для него нет ни малых, ни больших; он ни к кому не относится с пренебрежением. Разве это не значит иметь в себе все, но не знать при этом гордыни? Муж достойный носит шапку и одежду, какие полагается; к тому, что видит, относится с уважением; он всегда выдержан, и люди взирают на него с доверием и в то же время боятся его. Разве это не значит быть исполненным силы, но не быть при этом свирепым?

Цзы Чжан спросил:

– А что такое «четыре зла»?

Учитель ответил:

– Не наставлять, а убивать; это значит быть угнетателем. Не удерживать, а попустительствовать; это значит быть распущенным. Не давать указаний, а потом подгонять; это значит быть разбойником. Людям дают, что им нужно. Давать меньше, чем нужно, а брать больше, чем нужно; это значит быть представителем власти.



По традиции, считается, что эта книга представляет собой беседы Конфуция (551—479 гг. до н. э.) с учениками и его суждения, собранные вместе уже после кончины великого мудреца, видимо, около 450 г. до н. э. Перевод академика Н. И. Конрада публикуется по книге: «Хрестоматия китайской литературы», Учпедгиз, М. 1959.



<p>Из книги «Мэн-цзы»</p>
Гл. «Тэн Вэнь-гун», ч. I

Некто Сюй Син, проповедующий учение Божественного Земледельца[426], прибыл в Тэн[427] из Чу. Вступив на порог дворца, он сказал царю Вэнь-гуну:

– Пришедший издалека наслышан о гуманном правлении государя. Хотелось бы получить землю для поселения и стать вашим подданным.

Вэнь-гун указал ему место.

Последователей Сюй Сина было несколько десятков; все они были одеты в сермяги, а дабы снискать себе пропитание, плели туфли и вязали циновки.

Ученик конфуцианца Чэнь Ляна Чэнь Сян и его младший брат Цзай взвалили на плечи свои сохи и пришли в Тэн из Сун и сказали:

– Мы наслышаны о совершенно-мудром правлении государя. Вы совершенно-мудрый человек, и мы хотим быть вашими подданными!

Чэнь Сян встретился с Сюй Сином и испытал великую радость. Он отринул то, чему учил сам, и стал учиться у Сюй Сина.

Чэнь Сян встретился и с Мэн-цзы и передал ему речи Сюй Сина:

– Тэнский государь поистине мудрый правитель, однако же не слыхал о Пути. Мудрые пашут вместе с народом ради пропитания, сами готовят пищу и сами управляют людьми. Ныне же у государя есть и амбары и сокровищницы, чтобы кормиться, он обирает народ, это ли мудрость?!

Мэн-цзы сказал:

– Учитель Сюй, разумеется, ест лишь хлеб, который вырастил сам?

– Да, это так.

– Учитель Сюй, разумеется, носит платье из ткани, которую выткал сам?

– Нет, учитель просто надевает сермягу.

– Носит ли учитель Сюй шапку?

– Носит.

– Какую же?

– Из белого холста.

– А холст он выткал сам?

– Нет, выменял на зерно.

– Отчего же он не сам его выткал?

– Это помешало бы хлебопашеству.

Затем Мэн-цзы сказал:

– А ведь учитель Сюй готовит пищу в железных котлах и глиняных мисках и пашет железом?

– Да, это так.

– Сам ли он их делает?

– Нет, выменивает на зерно.

– Ах, так. Но разве, когда зерно меняют на железные котлы и глиняные миски, не обирают гончаров и плавильщиков? Да и когда гончары и плавильщики меняют сосуды на зерно, разве не обирают они землепашцев?! Почему же учитель Сюй сам не мнет глину и не плавит железо? Почему он не изготовляет все, что ему нужно, у себя дома? Отчего он без конца то одно, то другое выменивает у ремесленников? Разве это учителя не удручает?!

Чэнь Сян ответил:

– Нельзя же промышлять столькими ремеслами и пахать землю!

– Выходит, с землепашеством можно сочетать только управление Поднебесной?! Несогласен! Есть удел великих людей и есть удел малых. Когда бы каждый сам делал все, что способны принести человеческому телу сто ремесел, да и пользовался бы только тем, что сделал сам, весь народ не знал бы отдыха. Потому и говорят: «Можно утруждать ум, и можно утруждать тело. Утруждающие ум управляют людьми, а утруждающие тело людьми управляются». Управляемые кормят других, а управляющие от них кормятся. Таков всеобщий закон Поднебесной.


Гл. «Лилоу», ч. II

У некоего жителя царства Ци была жена и наложница. Их супруг нередко отлучался из дому и возвращался обратно сытым и пьяным. Когда жена спрашивала, с кем он пил и ел, то каждый раз оказывалось, что все это были знать и богачи. Тогда жена сказала наложнице:

– Муж отлучается из дому и непременно возвращается сытым и пьяным, когда же спросишь, с кем он ел и пил, оказывается, что все это знать и богачи. Однако еще ни один почтенный человек не навещал нашего дома! Пойду-ка я разузнаю, куда это ходит муж!

Встав очень рано, она украдкой последовала за мужем. Во всем городе не нашлось никого, кто бы остановился с ним и перемолвился хотя бы словечком. Наконец он дошел до кладбища у Восточной стены и принялся клянчить там остатки еды у совершающих жертвоприношения. Но ему, как видно, показалось мало, и, осмотревшись кругом, он тут же направился к другим... Вот так он насыщался!

Возвратившись домой, жена сказала наложнице?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50