Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Алексей Михайлович

ModernLib.Net / Сахаров А. / Алексей Михайлович - Чтение (стр. 21)
Автор: Сахаров А.
Жанр:

 

 


      — То не по нашему велению, а по дьяковскому приказу. С них и взыщется на небесах.
      И, переведя взгляд на князя, сердито передернул плечами:
      — Ну, чего ты рыло воротишь, инда мыша подохшего отведал!
      Львов закрыл руками лицо.
      — Не о дьяке я кручинюсь, не о том, государь. Ибо ведаю, что ты перед Господом чист и непорочен душою… Невмоготу мне стало зреть боле потехи бесовские. Посоромились бы хоть грядущего Рождества Господня… Онемечились твои ближние!
      Он с омерзением сплюнул и перекрестился.
      — Ходит ныне князь Никита Романович, муж царских кровей, в жупане ляцком! Сказывают люди — не токмо сам обасурманился князь, а и людишек обрядил по чину ляцких холопов. А за ним туда же потянул и постельничий… Перед всем миром соромятся.
      Алексей растерянно встал с кресла и шагнул к окну. То, что он услышал от Львова, не поразило его, так как он сам потихоньку разрешил Никите и другим ближним рядиться в «еуропейские одежды» и перенимать от иноземцев многие их обычаи. Но ропот бояр, строго придерживавшихся старины, мешал ему открыто стать на сторону преобразователей. Он боялся порвать как с теми, так и с другими. Приходилось кривить душой, ссылаясь на нелюбовь свою к сварам и ни во что не вмешиваться.
      — Да и Нащокин больно кичится навыченностью своею премудростям книжным, — не унимался Львов, — я-де володею премногими мудростями! У меня-де восемьдесят две латинских книжицы в терему!…
      Алексей заломил руки.
      — Токмо и ведаю, что печалованья ближних моих слушаю денно и нощно. А чем я прогневал Господа?
      Князь ненадолго примолк, но не выдержал и начал:
      — А мне, неученому, сдается, лучше изучать часослов, псалтырь, октоих, апостолов и Евангелие, любить простоту паче мудрости и тем грешную душу очистить от грехов и жизнь вечную получить.
      Чтобы как-нибудь прекратить неприятный разговор, Алексей протяжно зевнул:
      — Любы мне слова твои, Симеон. Коли б не умаялся я в сей день, сдается, слушал бы тебя безо краю.
      Он с трудом разогнул спину и оперся локтем о подоконник
      — Так измаялся, что, сдается, и молитвы не одюжу на сон грядущий.
      Покряхтывая, он опустился на колени перед киотом.
      У постели засуетились, взбивая пуховики, стряпчие и спальники. Под креслом, свернувшись калачиком, беспокойно ворочался и скрипел зубами всхрапывавший карлик.

ГЛАВА XIII

      Недолго покружив по московским улицам, Корепин выбрался за город и скрылся в лесу. Чем дальше уходил он от опушки, тем труднее было определять дорогу. Но он шел, не раздумывая, наугад, почти не передыхая, до самого Мурома.
      Облюбовав заброшенную медвежью берлогу, Савинка решил поселиться в ней на зиму. Два дня без устали добывал он из-под сугробов сухие листья и хворост для нового жилья своего и, покончив с этим делом, принялся за устройство силков и капканов.
      В лесу было спокойно, тихо. В начале, правда, пугало близкое соседство со зверьем и приходилось все время быть настороже, чтобы не попасть в зубы волкам. Тревожила еще и лесная нечисть… Но вскоре Савинка освоился и во всяком случае чувствовал себя на новом месте гораздо лучше, чем в заточении. С волками он мог вступить в любую минуту в единоборство или отгородиться от них на ночь весело и уютно потрескивающим костром, а против нечисти отлично помогали знакомые с детства, испытанные заклинания. Радовало и вселяло бодрость то, что на много верст кругом не было слышно самого страшного и коварного человеческого врага — человека. Там где-то, далеко-далеко, каждый шаг, каждая думка людишек были предусмотрены и предопределены царевыми окольничими, воеводами, боярами, помещиками и Бог весть еще кем, а здесь, в темной дубраве, нет ни дьяков, ни законов. Живи, как птица небесная, не печалясь о грудящем! Будет день — будет и пища, а воли никто не отнимает; горазда дубрава и все что живет в ней, беречь и любить свою волю превыше жизни.
      На рассвете Савинка обходил силки и, доколотив дичину дубинкою, тут же свежевал ее, жадно вдыхая запах дымящегося мяса.
      Утолив голод, он, не спеша, возвращался в берлогу и, зарывшись с головою в листву, предавался дремоте.
      Лес то жалобно выл, точно оплакивал кого-то близкого, безнадежно потерянного, то вдруг содрогался от свиста, улюлюканья и дикого хохота — и тогда Савинка отчетливо видел плотно зажмуренными глазами, как отовсюду, дробя небо и землю, слеталась к берлоге нечистая сила справлять бесовские свои хороводы. В белых саванах, хмельные, разгульные и распутные, с визгом кружились по лесу ведьмы… Леший, разрывая копытами снег, подбирался все ближе и ближе к берлоге…
      Спокойствие покидало Корепина. Он сжимал заледеневшими пальцами медный крест, когда-то давно подаренный Таней, и с ожесточением выкрикивал таинственные, непонятные ему самому, заклинания.
      Так сменялись за днями дни. А когда, под первыми лучами вешнего солнца занедужила земля, Савинка недоуменно протер глаза и развел руками:
      — Диво-дивное, право… И мигнуть не успел, а уж кончились северы!
      Дождавшись, пока стает снег, он вырубил новую дубинку и, закинув на плечи торбу, тронулся в путь.
      Был канун Николы Вешнего, когда он, усталый до крайности от долгой ходьбы, вышел наконец на опушку и увидел перед собой погост с каменной церковью посередине.
      — А тут и вотчина наша, — ухмыльнулся бродяга и, заложив за спину руку, беспечно направился к погосту.
      Спускался тихий безоблачный вечер. Улочки были пусты. Кое-где в отволоченных оконцах подслеповато мигали дымящиеся лучины. В стороне, за широким лугом, смутно маячили тени сторожей, дозоривших у господарской усадьбы.
      Корепин наугад постучался в первую попавшуюся избенку. Какой-то парень приоткрыл было дверь, но тотчас же снова захлопнул ее.
      — Самим в пору нам христарадничать. Бог подаст, не взыщи.
      Бродяга в раздумье остановился, оглядел устало покривившиеся избенки и повернул к лесу.
      — Куда же ты, эй! — зло крикнул вдогонку ему парень. — Нищий, а тож с норовом.
      Ухватив Савинку за руку, он потянул его в избу. Корепин с улыбкой ответил:
      — Зачванишься, коли тебя порогом да Богом добрые люди потчуют.
      Едва Савинка очутился в избе, его обдало таким удушливым запахом пота, бараньих шкур, гари и затхлости, что он вынужден был приоткрыть дверь.
      Парень надменно оглядел гостя.
      — Аль не по норову дух избяной князь-боярину?
      Савинка захлопнул дверь и решительно пошел к лавке.
      — Отвык я от избяного духу. А ежели княжью повадку узрел во мне, твоя оплошка. Не горазд, должно, ты людишек по нутру признавать.
      Он перекрестился, снял торбу и присел на край лавки.
      — Одначе густо у вас.
      Парень не понял.
      — Густо, сказываю, у вас, — повторил с добродушной улыбкой Корепин и ткнул пальцем в угол, где на ворохе сена лежали старик со старухой, пятеро детей и девушка.
      Дети тесно прижались друг к другу и с любопытством уставились на гостя.
      — Аль признали? — потянулся к ним Савинка, но, заметив, что дети испугались его, снова уселся на свое место.
      Парень разостлал у порога тулуп, придвинул к изголовью полено и собрался лечь.
      — Ложись и ты, — сказал он, — чать, умаялся с пути-дороги.
      Не слушая его, Корепин порылся в торбе и многозначительно подмигнул ребятишкам.
      — Полежать-полежим, а допреж того попотчуемся ушканом да иной прочей дичинкою.
      Дети сразу посмелели, подползли к ногам гостя.
      — Сам добыл? — спросила девушка, — а либо на пиру пожаловал кто?
      Савинка тряхнул головой и чванно подбоченился.
      — Сам ли? Да нешто слыхано слухом, чтобы господари сами себе прокорм добывали?… Аль мала лесная вотчина наша?
      Девушка расхохоталась:
      — Горазд же ты на ветер лаять!
      Парень остановил ее.
      — Замест смеху попотчевала бы лутше гостя похлебкой.
      Старуха приподняла голову и погрозилась сыну:
      — Нынче отхлебаешься, утресь чем кормиться будешь? Не дам похлебки.
      — А мы и без нее попируем, — сказал Корепин, вываливая из торбы на стол изжаренную на костре дичину.
      Жадно раздув ноздри, старуха подошла к столу. За ней заковылял старик.
      — Нешто и мне говядинкою попотчеваться? — заискивающе произнес он и, не дожидаясь приглашения, вонзил зубы в заячий окорок.
      Поутру Савинка отправился на княжий двор. На лугу, у ворот усадьбы, уже давно толпились холопы, дожидавшиеся выезда князя в церковь.
      Корепин присел за бугорком и задумчиво склонил голову. Решение идти в кабалу, принятое накануне почти с легким сердцем, показалось ненужной и нелепой затеей. Вспомнилась Москва, товарищи, Таня, старик Григорий — и вдруг с неудержимою силою потянуло к своим. «Взобраться бы с Танею на звонницу, обнять бы ласковую ее, да думкою уйти далече-далече», — мечтательно вздохнул он и спрятал лицо в ладони.
      Точно выстрел, раздался неожиданно сухой треск бича. Из усадьбы, на белом аргамаке, окруженный холопами, выехал князь. Корепин вскочил и невольно залюбовался господарем. «Пригож окаянный, что твой Егорий Храбрый!» — подумал он и вскрикнул вдруг от режущей боли в спине.
      — Ниц!
      Прыгнув к обидчику — спекулатарю , Савинка ловким ударом ноги сшиб его наземь.
      Взвизгнули батоги. Бродяга пытался броситься наутек, но его окружили холопы.
      — Ниц, — ревел оправившийся спекулатарь, — князь жалует.
      Поняв, что ему не справиться с противниками, Савинка покорно опустился на колени.
      Пофыркивая и гордо перебирая тонкими ногами, аргамак, казалось, скользил в воздухе, не касаясь копытами земли. Князь исподлобья поглядел на незнакомого холопа, натянул стремя и, поровнявшись с Корепиным, ударил его нагайкой по темени.
      — Сие тебе в поущение, чтобы загодя готовился к встрече князей! — крикнул он с ехидным смешком и, пришпорив коня, поскакал к церкви.
      Людишки бросились врассыпную. Один из них не успел отскочить — упал, подмятый конем.
      Князь любовно потрепал гриву аргамака и сдержал его ход.
      — Эк, смерды богопротивные. Так и норовят ноги скакуну искалечить.

* * *

      Подписав кабалу, Савинка отправился на поклон к князю.
      Дворецкий остановил нового холопа у крыльца и приказал ему стать на колени.
      Время шло, а князь все не показывался. Спина Савинки немела и ныла, ноги одеревенели, в груди закипели обида, возмущение и едкий стыд. Хотелось вскочить, бежать куда глаза глядят — только бы избавиться от унижения, на которое он сам обрек себя. Но бежать было некуда. Всюду, в самых глухих углах российской земли, его ждала общая доля черных людишек — холопство и голод. И он, стараясь не глядеть на проходивших, покорно ждал.
      Наконец, распахнулась дверь, ведущая в сени. Савинка ткнулся лбом в каменную ступеньку.
      Чуть приподняв прямые, широкие плечи, князь погладил черную бороду свою и небольно ткнул холопа изогнутым носком сафьянового сапога.
      — А как кличут козла бородатого?
      — Корепиным Савинкой, — приподнял голову холоп.
      Бычья шея господаря побагровела, в сливяных глазах вспыхнул жестокий гнев.
      — Аль не навычен ответ держать перед князь-боярами!
      И, поманив в себе дворецкого, наотмашь ударил его по лицу.
      — Отвещай за него.
      Дворецкий шлепнулся наземь.
      — Корепин Савинка, пошли, Боже, здравия господарю, милостиво отверзшему высокородное ухо свое, чтобы услышати недостойное имя холопье!
      Медленно, сквозь стиснутые зубы, повторил Корепин слова, произнесенные дворецким.
      Князь удовлетворенно погладил себя по крепкой груди.
      — А нас, господаря, как величают, козел бородатый? — уже ласковее произнес он.
      Дворецкий подполз на брюхе к ногам князя и поцеловал его сапог.
      — Князь Григорий свет Санчеулович, владыко наш и отец-благодетель Черкасский.
      Сжав кулаки, Савинка повторил величание.
      Черкасский сбежал с крыльца и сбросил с себя кафтан.
      — Ну, ей же Богу, козлиная у тебя борода! Прямо тебе не русский смерд, а торговый гость аглицкий.
      Засучив рукава, он наклонился к Корепину и, схватив его за узенькую, без баков, бородку, поднял с земли. Савинка невольно вцепился в руку господаря.
      Дворецкий бросился на холопа и укусил его в плечо.
      — Прочь длань нечистую от длани высокородной!
      Князь оттолкнул дворецкого и принялся внимательно ощупывать тело холопа.
      — А, сдается нам, крепок ты, смерд.
      — Да не спущу, коли что, — вызывающе ответил Савинка и, в свою очередь, засучил рукава. — Бывало, и на медведей хаживал, и с волком челомкался.
      Из поварни и избы для челяди высунулись любопытные лица. Черкасский отступил на шаг и тряхнул головой.
      — А не потешишь ли ты господаря своего единоборством да боем кулачным?
      — Пошто не потешить, — охотно согласился Корепин и поплевал на ладони. — Починай, господарь!
      Обомлевший дворецкий спрятался за спину князя и погрозился холопу обоими кулаками.
      — Да нешто на то моя воля? То князь затеял, не я! — огрызнулся Савинка и выпятил грудь. — Налетай, господарь!
      Григорий Санчеулович расхохотался.
      — Вот-то разбойничий клич! Вот-то головушка буйная!
      И прежде, чем Корепин приготовился отразить удар, стиснул его в медвежьих объятиях. У Савинки хрустнули кости. Он собрался с силой и стукнул лбом по подбородку князя.
      Железное кольцо рук еще плотнее сомкнулось, сдавило мертвой петлей.
      — Покоряешься ли? — спросил князь и вырвал зубами клок волос из головы задыхавшегося холопа.
      — Погодишь, господарик, — крикнул Савинка и, изловчившись, подбил ногой ногу Черкасского. Не ожидавший удара, князь, потеряв равновесие, рухнул наземь, увлекая за собой противника.
      Борцы освирепели. Они с воем и бранью покатились по траве, норовя вцепиться друг другу в горло. Усадьба насторожилась. Никто не мог представить себе, чтобы холоп осмелился по-настоящему драться с господарем и не взмолить о пощаде в первую же минуту. Дворецкий, еле живой от страха, не знал, что предпринять.
      Враги, увлекаясь все больше, очутились у открытого погреба. Здесь Савинке посчастливилось — он нырнул из-под князя и сел к нему на спину.
      — Сдавайся, господарь.
      Туловище князя на миг повисло над подземельем. Охваченный лютым гневом, он уперся локтями в обочины входа и перекувырнулся.
      Савинка полетел вниз головой.
      Счастливый дворецкий подбежал к Григорию Санчеуловичу.
      — Воистину ты еси Самсон… Не зря именем сим тебя вся губа величает.
      Отдышавшись немного, Черкасский подошел к погребу.
      — Эй, ты, Голиаф! — крикнул он:— Не время ли за попом посылать да гроб готовить!
      Побежденный Савинка, кряхтя и слизывая с губы кровь, с трудом выбрался из погреба.
      — Мир ли? — ухмыльнулся князь, довольно потирая руки.
      — Покель мир, — вздохнул Корепин. — Да токмо, сдается мне, не силой ты взял, а лукавством.
      Князь махнул рукой.
      — Добро уж! В другойцы попотчую, как сам захочешь.
      Он развалился на траве и устало потянулся.
      — А покель мир… умаялся я с тобой, прости Господи.
      Корепин отошел к тыну и вымыл в луже перепачканное лицо.
      Дворецкий прибежал с ковшом кваса, поклонился князю:
      — Испей, благодетель.
      Залпом опорожнив ковш, Черкасский обсосал усы и встал.
      — Одначе, скажу по правде, не можно мне утаить, что и ты воин добрый. Доселе в боках у меня вихляние от твоих кулаков.
      Похлопав себя по животу, князь милостиво объявил:
      — За силушку за твою да за храбрость жалую я тебя корцом вина и еще ловчим моим.

* * *

      За любовь к аргамакам и за сметку при укрощении диких коней Черкасский вскоре пожаловал холопа набольшим ловчим.
      Утром, после трапезы, князь неизменно, не считаясь ни с временем года, ни с погодой, отправлялся на выгон. Там поджидали его ловчие с необъезженными аргамаками. Прежде, чем приступить к работе, господарь обходил коней и с кропотливой тщательностью осматривал их. Царапина или клочок грязи на его любимцах вызывали в нем бешеный гнев. Он тут же расправлялся с провинившимися холопами: сек их, вздергивая на дыбу, возле которой день и ночь дозорили каты, подвешивал к столбу вниз головой и придумывал множество изощреннейших пыток.
      Любимейшей забавой князя после укрощения диких коней были пытки. Он не раз сидел с опытными дьяками до поздней ночи у себя в терему, обдумывая устройство какой-либо новой, выписанной из-за рубежа машины, дробящей кости или вытягивающей конечности. Сарай, где наказывали особенно провинившихся, был завален клещами, спицами, иглами, колесами с зубьями, тисками и железными досками, унизанными гвоздями, на которые укладывали пытаемых.
      Зверствами Черкасского возмущались даже бояре-помещики. Слухи о жестоком князе доходили иногда и до Москвы. Но Григорий Санчеулович, несмотря на уговоры ближних людей царевых, продолжал действовать по-старому.
      — И рад-радешенек я подобреть, да, видно, сидит во мне нечисть особливая, так и тянет в сарай тот.
      Присылал к нему Стрешнев из Москвы ведунов, чтобы выгнать из нутра его нечисть, но ничего не помогало, и на Москве махнули рукой на княжеские потехи:
      — Что взыщешь с него, коли замешана тут нечистая сила!
      Черкасский продолжал потешаться, как хотелось ему.
      Накатавшись вдоволь на горячем, полудиком скакуне, Григорий Санчеулович, если было время полевых работ, отправлялся в сопровождении дворецкого в поле.
      Крестьяне, завидя господаря, терялись, перебегали зачем-то с места на место, переругивались.
      Князь деловито обходил клин, потом раздумчиво останавливался и, наметив подходящую жертву, неожиданно загорался неподдельной ненавистью.
      — Сызнов сошник погнула! — кричал он, набрасываясь с кулаками на девку.
      Девка падала в ноги господарю.
      — Неповинна я!
      Но дворецкий волочил уже ее к меже.
      — Аль и впрямь неповинна? — склонялся князь к девушке и проводил потной рукой по ее лицу. — А быть по сему, изыди с миром.
      Девушка припадала в поцелуе к краю кафтана и уползала к своим.
      — Стой! — ревел князь. — Весь кафтан мне обслюнявила.
      Он налетал на добычу и срывал с нее рубаху.
      Дворецкий, стоявший наготове, деловито принимался за избиение.

* * *

      В канун Петрова дня Черкасский приказал собрать с крепостных по пяти алтын со двора и по одной мере зерна.
      Спекулатари согнали людишек на площадь перед церковью и объявили господареву волю. Староста выступил наперед.
      — Что положено по закону, все отдали без утайки.
      — То не так, — взволнованно зашумели крестьяне, — облыжно на нас господари обсказали! Что отдать положено, отдали.
      Присутствовавший на сходе дворецкий, подражая князю, подбоченился и тряхнул головой.
      — Облыжно?
      Староста перекрестился.
      — Облыжно, Иов.
      — Утресь доставить! — вскипел дворецкий и выхватил из рук спекулатаря бич.
      Савинка подошел к Иову, наклонился к его уху.
      — Обезмочили людишки, невмоготу им не токмо опричь положенного отдать, а и самим прокормиться нечем до нови.
      Дворецкий грозно насупился.
      — Уж не из смутьянов ли ты, что печальником черных людишек прикидываешься?
      — Не печальник, а токмо не как другие прочие, памятую род свой крестьянский! За ласку за господареву души своей не продаю.
      Подзадоренные смелыми речами крепостные подняли шум и потребовали, чтобы их допустили для объяснения с князем.
      Спекулатарь шепнул что-то одному из ловчих. Холоп послушно кивнул и, замешавшись в толпе, пошел к усадьбе.
      Выслушав ловчего, разъяренный князь приказал седлать коней.
      — Давить! До единого! — крикнул он, вскакивая на аргамака, и помчался к площади.
      Струсившая толпа рассыпалась в разные стороны, но было уже поздно. Князь первый врезался в мечущихся по улице крепостных.

* * *

      До позднего вечера не убирали раздавленных и искалеченных. В усадьбу доносились стоны раненых и плач неожиданно осиротевших семей. Согнанные с починков и деревень крестьяне проходили нестройными рядами по обочинам улиц и под подсказ спекулатарей протяжно выли:
      — Та-ко да со-тво-рят со вся смерды, кои сму-той смутят!
      В погребе, связанный по рукам и ногам, дожидался своей участи Савинка. Он понимал, что спасения ждать неоткуда и смирился, отдался на «Божию волю». Казнь не страшила его, не вызывала в нем ни горя, ни возмущения — порой даже казалось, что смерть лучший выход. «Гораздо велики просторы российские, — с какой-то холодной, неживой улыбкой шептал он, — а куда как необхватней кручина черных людишек русских!»
      Приткнувшись к стене, Савинка закрыл глаза. «Так бы вот заснуть да не просыпаться до радостного утра», — подумал он и примолк.
      Вдруг где-то близко над головой послышались чьи-то сдержанные шаги.
      «За мной!» — решил узник, невольно бледнея и чувствуя, как падает сердце.
      Кто— то завозился у двери. Глухо чавкнул топор.
      — Жив ли?
      Корепин напряг слух.
      — Откликнись! То я Петрушка!
      Узнав голос парня, приютившего его в первую ночь, когда пришел он на погост, Савинка невольно вскрикнул.
      — Нишкни! — зашипел Петрушка и с большей еще силой ударил топором по замку.
      Безразличие, вялость, покорность судьбе сразу исчезли, сменились бурною жаждою жизни.
      — Наддай! — вздрагивающим шепотком приказал Петрушка и, не дожавшись помощи, рванул к себе запор.
      На Савинку пахнуло свежим воздухом ночи.

ГЛАВА XIV

      В глубоком байраке, далеко за усадьбой Черкасского, собрались выборные от крестьян писать с Савинкою челобитную государю на князя.
      Корепин так пыхтел над бумагою, будто голыми руками выкорчевывал корни столетнего дуба, но не сдавался, и продолжал упрямо выводить непокорные буквы. Иногда он останавливался и тупо шарил глазами по кривым строкам, с искренним удивлением восклицая:
      — А побей меня Бог, коли кто поймет, что тут проставлено!
      Крестьяне ласково похлопывали его по плечу:
      — Кому занадобится — разберет. А ты строчи!
      Дописав наконец челобитную, Корепин с омерзением далеко в сторону швырнул гусиное перо.
      — Три века жить буду, а, разрази меня гром, коли возьму еще единожды в руки выдумку сию окаянную! Пущай ею дьяки да сатана тешатся.
      Придвинувшись поближе к тусклому пламени лучины, он нараспев, с огромным усилием, кое-как прочитал написанное. Сняв шапки, выборные благоговейно слушали и в лад каждому слову покачивали головами.
      — Истинно… Так… Вот-то умелец!… Прямо тебе, словно бы из сердца глаголы идут.
      Савинка болезненно скривил лицо.
      — А все сие ни к чему. Не вчуяться царю на кручины холопьи, — он приложил палец ко лбу и еще раз упавшим голосом повторил: — Не вчуяться царю, нет, не вчуяться, — но заметив, что выборные огорчились его замечанием, торопливо прибавил: — А там, что Бог даст. Авось, по-доброму обернется. Дал бы перво-наперво Господь умудриться перед царем предстать да отдать челобитную. Не признали бы до того меня, сидельца беглого со двора тюремного, дьяки да языки.

* * *

      На дворе стоял лютый декабрь, когда Савинка очутился наконец под Москвой. Весь долгий путь он был спокоен, не думал о грозящих опасностях, но, едва завидев звонницу Симонова монастыря, почувствовал вдруг, как в него вошел непреоборимый, животный страх. «А что, коль признают? — приникнув к обледенелой березе, с мучительной тоской подумал он. — Не быть в те поры челобитной у государя… А с нею не зреть и мне свету Божьего». — Он нащупал зашитую в рукаве епанчи бумагу и выхватил из-за пояса нож. «Авось, и не признают лихие люди… А отдам челобитную, все едино не миновать погибели. Изничтожить бумагу да тем живот сохранить свой!…»— Он занес нож, чтобы распороть рукав, но тут же рука упала безжизненно, выронив нож. Страх за собственную жизнь сменился едким стыдом. «А те?… Дожидаются, поди, сермяжные, ответа доброго от посла своего!»
      И, не замечая леденящего ветра, Савинка распахнул епанчу, высоко подняв голову, зашагал к заставе.
      У вежи дозорных его остановил стрелец.
      — Кто идет?
      Савинка осенил себя широким крестом и почтительно сложил руки на груди.
      — Шествую я из святых мест на Москву по обетованию родительскому.
      Стрелец юркнул в вежу, прячась от налетевшей метелицы, и оттуда уже крикнул:
      — Коль во имя Господа — шествуй.
      На улице не было ни души. Точно занесенные снегом надгробия стояли низенькие, безмолвные избы. В мутном небе клубился тяжелый сумрак, неповоротливый, как туман на болоте. Жалко скрипели промороженные плетни.
      С каждым мгновением Савинка трусил все боле и боле. Ему все отчетливее слышались чьи-то крадущиеся шаги. «По мою душу!»— думал он, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Со всех сторон наползала бурная мгла. Точно в страшном сне вдруг исчезли небо, земля, сереющие надгробия изб, и во всем мире остались только Корепин и тот, невидимый, нагоняющий его и несущий с собою погибель.
      — Вот он! — обжигает кто-то затылок горячим, как железо на морозе, дыханием.
      — Вот он! — откликается в сердце и сковывает движения…
      Савинка знает, что еще не ушло время, что можно еще обмануть языка — нужно только свернуть неожиданно в первый переулок и запутать следы. Но, вместо того чтобы бежать, он решительно поворачивается навстречу врагу. Рука его мертво сжимает черенок ножа. Он напряженно всматривается в ночь, готовый к бою, пронзает ее набухшими ненавистью и отчаянием глазами. Скулит метелица во мгле, точно ведьмы в лесу, кружатся визгливые вихри снега… Откуда-то издалека, от Немецкой слободы, доносятся не то вопли, не то дикий безудержный хохот лешего… И никого вокруг, ни признака жизни. Снег и мгла.
      — Это все тебе чудится, баба! — шепчет успокоенный бродяга, прячет за пояс нож и уверенней движется дальше. Ему холодно. Он натягивает на уши епанчу, дышит в ворот, чтобы немного согреть затканное инеем и льдом лицо, и все тяжелей, немощней перебирает слабеющими ногами. Он идет наугад, не разбирая дороги, ему все равно, куда прийти — лишь бы можно было поскорей приткнуть голову к теплой охапке соломы и хоть на мгновение заснуть.
      Корепин щурится и сладко-сладко зевает. «На малый бы час!… Токмо бы очи закрыть да потянуться… Вот так!» — блаженно улыбается он и помимо своей воли ложится в сугроб.
      И вот уже видится ему знакомая изба… Как славно потрескивает в печи сухой валежник! Дым мягко обволакивает подволоку, опускается к нему, окутывает теплым, пушистым пологом. «Коль сладостен, Господи, отдых в жилье человеческом! — благодарно думает он и устраивается поудобней. — Имат ли человек гораздые радости, опричь радости прибежища теплого?…» Лютый порыв ветра подхватывает снег и с бешеной злобой швыряет в лицо замерзающего. Савинка вскакивает, очумело смотрит по сторонам.
      — Никак Москва-река блазнится! — кричит он полным голосом и чувствует, как часто-часто колотится сердце. Он обегает вокруг избы, не доверяя своему счастью: — А и не чаял дойти до избы сей, а вот же дошел!
      На неуверенный стук в дверь никто не откликнулся.
      Савинка подобрался к оконцу, окликнул Таню и спрятался за угол. Кто-то завозился у двери, просунул на улицу голосу.
      — Кой беспокойный в ночь тревожит людей?
      Корепин вышел из засады.
      — Григорию от Савинки низкий поклон!
      — Ты? — отшатнулся старик.
      — Я, кому же и быть, как не мне, бродяге! — шёпотом ответил Савинка и, не дожидаясь приглашения, вошел в избу.
      Проснувшаяся Таня вздула лучину и выглянула из закуты. Она не узнавала ночного гостя.
      Корепин склонился над печкой и с наслаждением приблизил к тлеющим углям лицо.
      — А и студено! — передернул он зябко плечами, сдирая с усов и бороды подтаявшие сосульки. — Студено, Танюша?
      Девушка испуганно отодвинулась и перекрестилась. Бродяга, не выдержав, протянул к ней руки:
      — Неужто же я так стар стал, что и признать не можно?
      Таня сорвалась с места, позабыв о присутствии отца, с криком бросилась Савинке на шею… Григорий тихонько поддался к лавке и сделал вид, что ищет что-то под ней. Только когда дочь его пришла в себя, он шагнул к двери и прислушался.
      — Не искал я лиха, а оно само пожаловало!
      Корепин смущенно поглядел на хозяина.
      — А ты, старина, не кручинься. Я на малый час, отогреться пришел, Тане поклон отвесть да сызнов в дороженьку-путь.
      Таня упала в ноги отцу.
      — Не гони!… Ради для дочери, ради для матушки опочившей, не гони ты его… Чай, давно про него языки позабыли. Да и ликом он не тот стал нынче!
      Она заломила руки и сдавленным голосом повторила:
      — Не тот!
      Савинка поднял девушку и поцеловал ее в губы.
      — То не диво, что я, на тюремном дворе сидючи да сиротской доли хлебаючи стал на себя непохож. А диво то с чего ты высохла?
      Старик сердито зажевал губами.
      — С чего?… А с того, что приворожил ты ее! Колико женихов пригожих спровадила, дура.
      Он неожиданно в пояс поклонился гостю:
      — Христа для, развяжи грех! Спокинь ты нас да обетованье дай николи не хаживать к нам.
      Не возразив ни слова, Таня торопливо обулась и накинула на себя поношенный бараний тулуп.
      — А тебя куда нечистый в полночь несет? — крикнул старик, срывая с нее тулуп. — Аль в избе тесно стало с родителем?
      Девушка гордо подняла голову.
      — А куда Савинке путь, туда и мне дорога выпала.
      Корепин всплеснул руками.
      — Окстись! Некуда, лебедь моя, идти нам с тобой!
      И, нахлобучив на нос шапку, взялся за ручку двери.
      — Прощай, лебедь моя… И ты, Григорий, не поминай лихом.
      Таня резко оттолкнула отца, бросилась к двери.
      — А где селезню летать, там и утице быть!
      Но Савинка открыл дверь и даже не оглянулся — чтобы не показать девушке перекосившегося от неслышных рыданий лица.
      — Прощай. Авось, настанет пора — прилетит селезень за утицей… Э, да что сказывать!
      Он выбежал на двор. Кружились метелицы. Ветер вздымал вороха снега, бросал их в окна…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49