Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Богдан Хмельницкий

ModernLib.Net / Историческая проза / Рогова Ольга И. / Богдан Хмельницкий - Чтение (стр. 6)
Автор: Рогова Ольга И.
Жанр: Историческая проза

 

 


– Вашему величеству стоит только пожелать, и войско у вас будет –казаки довольно натерпелись от панов. То, что я испытал теперь, испытывает каждый; многим приходится еще горше, чем мне. Паны так привыкли к своеволию, что даже воля короля для них не священна. Милости, оказанные вашим величеством, только еще более раздражили их против казаков. Они чувствуют, что стоит вашему величеству сказать одно слово, и вы найдете в казаках верных своих слуг.

Король задумчиво слушал Хмельницкого.

– Я знаю обо всех утеснениях, причиняемых панами казакам; но в настоящее время я не в силах помочь им. Я не могу стать в открытую борьбу со шляхетством, для этого нужно слишком много военных сил, одних казаков недостаточно.

Хмельницкий ожидал такого ответа.

– Итак, ваше величество, и вы не можете мне сказать ничего утешительного. Несмотря на то, что Чаплинский не прав, он будет владеть Суботовым, а я останусь ни с чем.

– Этого я не говорю! – возразил король. – Мог же Чаплинский найти себе и товарищей, и приятелей, это можешь сделать и ты.

Король поднялся с места; его примеру последовал и Хмельницкий.

– Вообще, я удивляюсь вам, казакам, – продолжал король. – Вы ищите защиты у короля, а он и сам был бы рад, чтоб его кто-нибудь защитил.

– Что же нам делать, ваше величество, – возразил Богдан, – где же нам искать наших прав, как не у нашего законного повелителя.

– Права, закон!.. – с горечью сказал король, – все это слова! А на деле силе надо противопоставлять силу…

Король сделал два шага к Хмельницкому, прикоснулся к его сабле и сказал:

– Вот ваша защита! Разве вы не воины, у вас есть сабли, кто же вам запрещает постоять за себя?.. А, может быть, наступит время, когда и мне ваши сабли пригодятся.

Хмельницкий отвесил низкий поклон.

– Ваше величество разрешаете мне то, о чем я уже не раз и сам думал, – отвечал он.

Король отпустил его, а в приемной его опять встретил Оссолинский и несколько раз повторил ему, что все их планы остаются по-прежнему без всяких перемен; если Хмельницкому удастся поднять казаков, то они легко могут способствовать тем преобразованиям, о которых мечтает король.

В гостинице Хмельницкого ожидал православный священник, невысокого роста, подвижный, с греческим типом лица, с проницательными быстрыми глазами.

– Здравствуй, отец Иван, – приветствовал его Хмельницкий. – Что нового?

– Об этом тебя надо спросить, – отвечал священник.

– Кажется, теперь скоро придется начать дело, – отвечал Хмельницкий, усаживая гостя. – Сам король советует постоять за себя.

Отец Иван пытливо взгляну на него своими рысьими глазками и с презрительной усмешкой возразил ему:

– Ты все еще надеешься на короля? Ни в чем тебе твой король не поможет! При его слабохарактерности, при его неумении вести дело, казаки только проиграют, если будут держаться за него.

Богдан хитро посмотрел на своего собеседника.

– Вижу, что ты опять будешь мне говорить про царя московского.

– Конечно, московский царь мог бы больше вам помочь в вашем деле. Он только ждет повода, чтобы начать войну с Польшей.

– Знаю я, только нам-то от этого не легче… Нет, уж я лучше обращусь к татарам: те проще, от них потом откупиться можно.

– Не дело ты говоришь! – остановил его отец Иван. – Союз с нехристями – плохой союз; ты их привлечешь на русскую землю, покажешь им путь, они потом и повадятся рабов в Украине набирать.

– Не повадятся, можно потом и отвадить… Лишь бы сила была, вот что главное… Надо нам силой народной заручиться, а там и паны по нашей дудке плясать, друзьями нашими станут; нужно только припугнуть их хорошенько… – Не запугать вам панов, – с уверенностью возразил священник, – притихнут они на время, а там опять начнут хлопов давить… Уж потому они не могут быть нашими друзьями, что они нашу веру презирают. А под властью самодержавного царя московского, православного, жить вам будет куда свободнее…

– Бог весть, Бог весть! – с сомнением проговорил Богдан. – Да царь-то московский от нас еще и не уйдет, как не уйдет и король польский… А лучше ты мне вот что скажи, есть ли у тебя надежные товарищи из духовенства, такие, чтобы на них можно было положиться вполне?

– Найдется довольно, – отвечал отец Иван. – В каждом селе, в каждой деревне человека по два, по три найдется недовольных, и наша братия, священники, помогут их тебе выставить. Со всяким русским священником, если только он не униат, можешь говорить свободно, по душе. Бери только оружие, все мы станем за тобой, поднимется земля русская, как еще никогда не поднималась…

– Вот увижу сам, как поеду назад, – отвечал Хмельницкий, провожая гостя. – Спешить теперь мне некуда, хозяйства нет; буду прислушиваться, да присматриваться…

– Ох, хорошего немного увидишь! – заметил с горькой улыбкой отец Иван.

На следующий день Хмельницкий оставил Варшаву и отправился обратно а Украину. Он ехал не торопясь, останавливался всюду, где только видел или слышал интересное. В одном селе он заметил необычайное волнение и подъехал к кучке людей узнать, в чем дело.

– Зарежем его, хлопцы, зарежем поганого жида! – кричали они.

– Зарежем-то зарежем, – отвечали другие, – а пан что скажет?

– Довольно и пану издеваться над нами; он хочет с нас две шкуры снять, и то по две барщины ему правим…

Хмельницкий спросил, в чем дело.

Оказалось, что жид-арендатор за какую-то провинность запер церковь и вот уже третью неделю не позволяет отправлять службу, требует тяжелого выкупа.

– А где же ваш священник? – спросил Хмельницкий.

– Священника тот же жид позвал к себе и так припугнул, что он скрылся.

– Да что! Поговаривают, что пан хочет нашу православную церковь обратить в униатскую. Так сделали в соседнем селе, так сделают и с нами, перепишут всех в унию, и делу конец.

– Что же вы думаете делать? – спросил Богдан.

– А не отворит жид церкви в воскресенье, так мы его или утопим, или зарежем… Сунется пан, так и пану достанется…

– Повремените православные! – отвечал Богдан. Скоро, скоро придет день судный, а пока берегите свои силы и терпеливо ждите, когда вас кликнут пойти против врагов…

– А ты что за человек? – спрашивали хлопы, теснясь около него.

– Я казак, я сам потерпел от панов, – отвечал он. – Меня тоже они кругом обидели: и дом, и имение, и невесту отняли, а сына убили…

В другом месте Хмельницкий увидел сцену иного рода. На окраине какого-то городка стоял православный монастырь. Богдану невольно бросился в глаза общий вид разрушения. Полуразбитые ворота стояли настежь, на дворе валялись трупы, на них не было видно образа человеческого, кельи пустовали, а в церкви монастырской все было поломано и разрушено. В городе Хмельницкий узнал, что накануне на монастырь сделали нападение шляхтичи.

– Вчера под вечер, – рассказывал Богдану седой старик лавочник, –целая толпа шляхтичей, что живут у нашего старосты, проскакали мимо моей лавки вместе с панским отрядом. Защемило у меня на сердце, думаю, дело не ладно. Поплелся я за город, а со мной еще кое-кто из соседей. Видим, поворачивают они прямо к монастырю. Мы не посмели идти за ними, остановились у дороги в лесочке и ждем, что будет. Монахи затворились, да ворота у них старые, не выдержали, вломились паны и пошли буйствовать. Иноков, попавших к ним в руки, кого замучили, кого заставили перейти в унию; всю утварь церковную переломали, а что поценнее, с собой увезли. Настоятеля убили, а земли монастырские, сказывают, пан себе хочет взять… Ох, не было на нас еще никогда такого горя! – со вздохом заключил старик, опустив голову.

– Что же вы молчите и позволяете творить над собой такое насилие? –сказал Богдан.

– А что же мы будем делать? Православных осталось мало, во всем городе и четвертой части не найдешь. Кого заставили к унии приписаться, а кто и бежал. Вон сосед мой в Москву, говорят, уехал. Собираюсь и я тоже, хотя под старость лет тяжело с родной хатой расставаться.

– Погоди, старик, может быть и лучшие времена настанут, – утешал Хмельницкий.

– Ох, уж и веру-то в лучшие времена потеряли! – печально отвечал лавочник.

Как-то вечером Богдан остановился в крестьянской хате, стоявшей на окраине села, у самого леса. Угрюмый хозяин встретил его недружелюбно.

– Нам и самим-то есть нечего, да и не до тебя, пане! – Стучись-ка дальше, – проговорил он, собираясь захлопнуть дверь.

– Я не голоден, – отвечал Богдан, – есть не попрошу, а только переночую.

Крестьянин неохотно впустил его.

В дымной курной мазанке при свете лучины дремала старуха за прялкой, а на печи кто-то стонал и охал. Молодая баба жалобно причитала в углу; на полу сидело несколько ребят разного возраста; несмотря на позднее время, они не спали и испуганно смотрели на плакавшую.

– Что у тебя, болен кто-нибудь? – спросил Хмельницкий.

– Что за болен, – угрюмо возразил хозяин, – сына вон избили, искалечили, а за что? Одному Богу известно.

– Как так? – спросил Богдан.

– Да вот давно уже на нас жид Хакель, панский арендатор, зубы точит, все отнял, что только можно было. Корову увел, лошадь взял, хлеб еще на корню другому крестьянину продал. Когда ничего не стало, последнюю курицу с петухом унес, да еще посмеивается, нехристь. Смотрит по углам: "Нет ли у вас еще чего-нибудь?" говорит. Было это на прошлой неделе, не стерпел мой Гриць. "Дай, говорит, батько, пойду к пану". А пан у нас живет в городе, верстах в восьми отсюда. Удерживал я его и старуха усовещевала, и жинка упрашивала. Нет, заупрямился хлопец: пойду да пойду. И пошел на свое несчастье. Жид пронюхал, что Гриць собрался к пану, да раньше туда и махнул. Приходит Гриць, а жид его уже на крыльце встречает.

– А, голубчик, ты зачем пожаловал? На арендатора доносить. Почешите-ка, хлопцы, ему спину батогами.

Без всяких разговоров схватили его слуги, отделали так, что на нем живого места не осталось, да и выбросили за ворота полумертвого. Спасибо, добрый человек сосед ехал, подобрал его в телегу и привез к нам. Хмельницкий осмотрел избитого; у него оказалась переломлена кость правой руки. Несмотря на какие-то примочки, перелом был сильно воспален, и больной метался в бреду.

– Вам бы лекаря позвать из города, – посоветовал Богдан.

– Не поедет к нам лекарь, – махнув рукой, ответил старик. – И знахарку-то едва затащил, да вот что-то не помогает ее зелье.

Стоны, оханье больного и причитания родных его всю ночь не дали уснуть Богдану. К утру рука хлопца совсем почернела, он как-то ослаб, осунулся, пришел в себя и стал просить, чтобы позвали священника. Но священника нельзя было пригласить без разрешения арендатора, а это разрешение стоило денег. Хмельницкий дал старику, сколько требовалось, но старик медлил.

– Что же ты, – торопил Богдан, – видишь, как больному худо.

– Не могу себя перемочь! – угрюмо проговорил старик, насупив брови. –Ведь убью я его, собаку, как увижу. Ступай лучше ты, Галька, – крикнул он невестке, отдавая ей деньги.

Богдан не дождался окончания этой тяжелой сцены и собрался в путь. На прощанье он сказал старику:

– Мы с тобой еще увидимся! Если ты будешь мне нужен, с пришлю к тебе кого-нибудь из хлопов. А чтобы ты знал, что это от меня, хлоп покажет тебе вот этот перстень. Встанем дружно на панов и отомстим им.

Глаза старика загорелись.

– Ой, казаче! – проговорил он. Только бы нашелся атаман, что повел бы на панов, у нас вся деревня как один человек встанет, жен и детей бросим, дома свои пожжем, а панам лихо от нас достанется.

Всюду, где Богдан ни проезжал, он видел насилие, творимое народу. Там у хлопов побрали всех детей в прислугу к пану и, несмотря на то, что в семье и душ, и рабочих рук стало меньше, повинности брали с них те же и те же. В другом месте пчельники обложили пошлиной по числу ульев, хотя и в половине их пчел уже не было: из некоторых ульев пришлось выбрать весь воск, так велики были поборы. В одном селе, где было несколько озер и протекала большая речка, Богдан не мог достать себе рыбы на обед. Оказалось, что еврей-арендатор совсем запретил хлопам ловить рыбу для самих себя, а кто из них был побогаче и желал в праздник иметь рыбу, тому приходилось платить особую пошлину. Это впрочем повторялось почти везде, где был рыбный промысел, с той разницей, что в богатых селах арендаторы за известную плату разрешали крестьянам ловить рыбу в свою пользу. В какой-то деревне Богдан встретил осиротевшую семью; отец и двое его сыновей были повешены арендатором только за то, что они не согласились второй раз идти на барщину. Богдан прислушивался в шинках к речам толпившегося там простого люда и везде говорилось одно и то же:

– Пусть бы только народился атаман казацкий такой, как Гуня или Остраница, уж на этот раз мы бы не сплошали, все бы разом поднялись на панов.

– Братия, – взывали священники, – не отдавайте на поругание веру православную, не давайте нечистым жидам издеваться над церквами!

Хлопы слушали речи своих духовных отцов и готовы были хоть сейчас броситься на панские усадьбы. В двух, трех местах, где насилие превысило всякое терпение, Богдан встретил уже настоящий бунт. Вся деревня или село поголовно отказались слушать жида-арендатора. Мужчины толклись у шинка, пили напропалую, а втихомолку готовили оружие: кто точил старую заржавелую саблю, уцелевшую от казацкого житья, кто доставал, Бог весть, откуда, самопал и прятал в укромном месте, а кто довольствовался только косой или топором, оттачивая их поострее. Женщины плакали, старались припрятать подальше домашний скарб, зарывали в лесах, что получше, уводили и скрывали домашний скот, уверяя арендаторов, что он собою пропал. Всюду ходили темные слухи о том, что на Запорожье собирается войско, только оно пойдет не против татар, а против панов; что украинские казаки собираются тоже на войну, что и регистровые готовы тотчас же пристать к движению, как только объявится атаман казачий.

Богдану невольно приходило на мысль, что он самой судьбой предназначен руководить восстанием.

– Разорву с панами окончательно, – думал он, – что мне и король, препятствовать мне он не будет, а как подниму народ, как увидят во мне силу, сами паны будут со мной заискивать.

Он чувствовал ужу в себе эту силу и всюду, где только мог говорил о королевской грамоте, о том, что король не ладит с панами и разрешил казакам взяться за сабли. Но по временам его мучили сомненья и невольно приходили на память прежние вожди казаков, погибшие в борьбе с панством.

– Но те погибли оттого, что они рассчитывали только на народ, –утешал он себя. – А я сумею повернуть и панов по-своему.

Богдан действовал чрезвычайно осторожно: он объявлял о своих намерениях только тем, кто казался вполне надежным; тем не менее у него набралось порядочно приверженцев и между духовенством, и среди крестьянства и в среде городовых казаков. Они же в свою очередь не сидели сложа руки, а деятельно подготовляли народ.

10. АРЕСТ

Эй казаки ви, дiти, друзi! Прошу вас, добре дбайте,

От сна вставайте,

На славну Украiну прибувайте.

Хмельницкий вернулся в Чигирин только в конце лета. Ивашко ходил пасмурный, задумчивый. Как только он поправился и узнал об исчезновении Катри, он бросился всюду ее разыскивать, расспрашивал людей Чаплинского, покупал их, а все-таки не мог добиться толку.

Увез татарин, отпущенный паном на волю, увез вместе с мамкой; но куда, к кому, зачем? Никто не знал. И панна и мамка поехали недобровольно – их связали, как пленниц. Но были ли они пленницами или татарин исполнял только поручение пана, – это Довгуну не мог объяснить.

Даже к замыслам Хмельницкого Ивашко стал относиться равнодушнее, рассеянно слушал рассказы о сейме, о короле и встрепенулся только тогда, когда Богдан сообщил, что хочет собрать знатнейших казаков на раду.– Слава Богу, – сказал повеселевший казак, – давно пора тебе, батько, начать дело! Уж потешимся же мы над панами, а первого вздернем этого пучеглазого сурка.

Хмельницкий распорядился, чтобы приглашения на раду были сделаны, по возможности, втайне. Этих приглашений было немного, Богдан еще не был уверен в успехе. Собралось человек тридцать, но зато все это были казаки испытанные и в бою, и в жизни. Тут был Богун, знаменитый казацкий сотник, красивый, молодой, отважный, с одинаковым хладнокровием способный зарезать человека или в бархатном дорогом кафтане залезть в бочку с дегтем; Ганжа, ловкий, расторопный, сметливый, юркий, одаренный неистощимым красноречием; Филон Джеджалык, перекрещенный татарин, первый в битвах, неустрашимый силач, готовый на всякое бесшабашное предприятие; Умный Микита Галаган, не задумывавшийся пожертвовать для родины и собой, и своим имуществом, Кривонос, Остап Павлюк, Роман Пешта и много других храбрых воинов, неутомимых мстителей за поругание родины. Собрались они в лесу, в глуши, где никто не мог их подслушать, и Богдан, стоя посреди этих мощных, закаленных в боях рыцарей, впервые ясно почувствовал свою силу. Угрюмые лица смотрели особенно серьезно, все ждали, что скажет Хмельницкий; их интересовало не только его личное дело, но и их собственное, судьба тех привилегий, которые защищал на сейме король.

– Други и братия! – начал Хмельницкий. – Нет больше правды у панов, ничего я на сейме не добился, даже дело мое должным образом не рассматривали; а ваша просьба о правах совсем не прошла, несмотря на то, что король защищал ее. Сам король возмущен панским своеволием, он предоставляет нам самим расправиться с нашими врагами, советует нам взяться за сабли. Я своими глазами видел, какие страшные притеснения терпит народ. Стоит только кликнуть клич, и все встанут с нами заодно, все возьмутся за оружие. Други и товарищи, не будем долее терпеть! Заступимся за наших братьев русских православных, не покинем их в беде.

Как волна загудели казаки, у каждого было, если не свое бедствие, то близкое, каждый мог рассказать о насилиях панских, о несправедливости, о жадности жидов-арендаторов.

– Все вольности наши уничтожены, – говорил один, все земли наши отняты, свободных людей, вольных казаков обращают в хлопов, заставляют их и за лошадьми ходить, и за собаками смотреть, и с посылками бегать…

– И нам регистровым, не лучше вашего, – прервал его другой. – Вы терпите от панов, а мы от начальства; и полковники наши, и сотники те же шляхтичи, они помыкают нами так же, как хлопами. Они и хлопов не держат, у них все домашние работы исполняет казак. Да еще добро бы платили за это, а то и коронное жалованье по тридцати злотых берут они себе, кому платят, кому нет. Станет казак требовать должного, его тотчас же обвинят бунтовщиком и снимут голову с плеч. В походах всю добычу казачью, и коней, и пленников отнимут; жолнерам раздадут награду и отличие, а о казаках умолчат. Где поопаснее, туда казака и пошлют, через "Дикие поля", через степи гонят его с каким-нибудь пустячным подарком пану. Дойдет цел и невредим, за это награды не жди, а убьют татары, никто о нем и не спросит. – Да, товарищи, – продолжал третий, – беднеет казачий род, беднеет и стонет под властью панов, а жиды богатеют, хоромы строят, коней целые табуны держат, живут по-пански…

Всех больше говорили те, кто жили по окраинам и меньше зависели от панов.

– Пора нам взяться за сабли! – говорили они, – пора нам сбросить ярмо ляшское.

– Взяться за сабли дело нетрудное, – возражали им регистровые и те, кто были во власти панов, – но с одними саблями ничего не поделаешь. Ляхи выставят против нас наши же пушки, отобранные комисарами, тут и ружьями ничего не возьмешь…

– Можно позвать татар…

– Не пойдут с нами татары, сколько раз мы их били, не станут они тянуть за нашу руку.

Хмельницкий внимательно слушал, как советовали казацкие старшины. Наконец он дал знак, и все замолчали.

– Ваша правда, – сказал Хмельницкий, – своими силами нам трудно справиться с врагом! Без чужой помощи не обойтись. Двое соседей могут нам помочь: либо москали, либо татары. Москали бы как будто и лучше, они с нами одной веры, православные, да вряд ли они пойдут на поляков, они еще в силу не вошли… Но с татарами нам сойтись тоже нелегко, очень они уж злы на нас. Сколько раз мы их побивали и добычу отнимали от них, и нападали на них врасплох. Подумайте хорошенько, братья. Они к тому же, ведь, и поганые, может и не негоже нам с ними в союз вступать.

Призадумались старшины, но большая часть из них, все таки, стояла за союз с татарами.

– Лишь бы найти средство с ними поладить, – говорили они, – а уж там можно рассудить, грешно или нет призывать их на помощь.

Хмельницкий вынул королевскую грамоту и показал ее старшинам:

– Не хочу скрывать от вас, братья, что есть у меня такое средство в руках. Вот грамота королевская! В ней он разрешает нам строить чайки для войны с турками. Хотел он завести свое войско наемное, да панство не позволило. Он и обратился к нам. Еще в прошлом году канцлер Оссолинский сулил мне и знамя, и булаву, и гетманство; но я отказался, потому что сам собою ничего не хотел начинать. Думаю, друзья, пока этот лист у нас в руках, с татарами нам поладить не трудно, волей-неволей они будут нашими, когда узнают, что замышляет король. Послать к ним послов, дать прочитать им грамоту, да припугнуть их, не согласятся, то мы им самим войну объявим. На ляхов татары пойдут охотно за то, что они им не платят дани… Принимаете ли вы мой совет, друзья-товарищи? – закончил Хмельницкий, озирая все собрание.

– Принимаем! – воскликнули все в один голос. – Сам Бог посылает нам случай отомстить за обиды и поругания. Охотно признаем тебя нашим гетманом и будем тебе служить всем, чем можем! По одному твоему слову прольем кровь нашу, веди нас на панов! А с татарами всего способнее тебе самому переговорить, не через послов; ты долго жил у хана, все их порядки знаешь…

– Спасибо, братья, что доверяете мне, но гетманства я еще не приму, я еще не начальствовал над вами и не показал на деле, что достоин этой чести. Созывайте казаков, собирайте народ; по желанию вашему я буду вашим предводителем. Возложим все наше упование на Бога, Он да поможет нам!

– Умрем друг за друга! – крикнули все старшины. – Отомстим за обиды наши, защитим веру и церковь, и да поможет нам Всевышний.

Хмельницкий взял со старшин клятву, что пока они все будут хранить в тайне, но первому его зову каждый приведет столько народу, сколько он успеет собрать. Наконец, все разошлись, а Хмельницкий вернулся в Чигирин, где деятельно занялся приготовлением к отъезду. Наезд на Суботово застал его врасплох, он не успел собрать никаких поборов и остался без денег. Теперь он старался все, что можно, обратить в мелкую монету, в чем ему усердно помогал Ивашко, бегавший то к тому, то к другому жиду с разными ценными безделушками, с лишним оружием и с другими вещами.

Дня через два после казацкой рады в лесу пан Конецпольский сидел вечером в кабинете с полковниками Барабашем и Кречовским. Они курили коротенькие трубки, пили венгерское и толковали о последнем сейме и о решениях, принятых на нем относительно казацких льгот. Вошедший слуга доложил, что пана старосту желает видеть один из казацких старшин.

– Проси! – сказал староста.

Вошел Роман Пешта.

– Что скажешь, старина? – спросил Конецпольский.

Пешта отвесил низкий поклон.

– Есть у меня дело до ясновельможного пана, – сказал он, недоверчиво посматривая на Барабаша и Кречовского.

– Ничего, говори! Это мои приятели! – ободрил его пан. – В чем твое дело?

Пешта ступил шаг вперед и, понизив голос, с таинственным видом проговорил:

– Богдан Хмельницкий, бывший войсковой писарь, на этих днях раду собирал.

Паны переглянулись.

– Раду? – переспросил Конецпольский. – Кто же на этой раде был?

– Все самые знатные казаки, старшины да атаманы.

– А ты почем знаешь про эту раду? – спросил Барабаш.

– Я, пан полковник, тоже там был, – отвечал Пешта, немного смутясь.

– Гм! – многозначительно проговорил Кречовский, теребя ус. – Значит, ты на товарищество доносишь? Гей, пан староста, таким людям надо доверяться с опаской, – проговорил он обращаясь к старосте.

– А вот мы сейчас посмотрим, что он нам расскажет, – отвечал тот. –Что же Богдан Хмельницкий затевает? – обратился он к Пеште.

– Недоброе дело, пан староста! – отвечал старик. – Он хочет поднять всю Украйну против панов, хочет просить помощи и у татарского хана.

– Что же ему сказали старшины? – допрашивал Конецпольский.

– Старшины хотели его гетманом сделать, да он отказался. Обещали ему людей собрать, а он взял на себя предводительство.

– Хорошо, казаче, благодарю тебя за вести! – важно ответил Конецпольский. – Если что нужно будет тебе, и я услужу.

Роман низко поклонился и пошел к двери.

– Послушай! – вернул его староста. – А где теперь Богдан?

– Здесь, пан староста, распродает свои вещи; На днях, слышал я, коня хочет продать. Видно, собирается к татарам.

– Хорошо! – отпустил его Конецпольский.

Несколько времени паны сидели молча, посматривая друг на друга. Барабаш, наконец, прервал молчание:

– Полагаю, пан староста, обо всем этом надо дать знать пану коронному гетману.

– А пан староста хорошо знает этого казака? – спросил Кречовский.

– Знаю, – отвечал Конецпольский, – он храбрый воин и честолюбив не в меру. Вероятно, и доносит на Хмельницкого оттого, что рада не выбрала его. – Странное дело, странное дело! – проговорил Кречовский. – Я всегда знал, что казак Богдан человек неспокойный; но чтобы он на такое дело решился, этого я не ожидал.

– Что же нам теперь с ним делать? – спросил Конецпольский. – Без воли коронного гетмана я ничем не могу распорядиться, а между тем, пока придет приказ, Богдан успеет ускользнуть из наших рук.

– Пан староста не может присудить его ни к какому наказанию, но арестовать его имеет право, и следует это сделать, как можно скорее. Я же со своей стороны пошлю гонца к пану коронному гетману и, если пан староста позволит, письменно объясню ему, в чем дело.

– Пожалуйста, я об этом попрошу пана полковника. А на пана Кречовского, такого находчивого и ловкого, позволю себе возложить другое поручение. Никто, кроме него, не сумеет схватить эту старую лису. Пан Кречовский заманит его как-нибудь, а когда он очутится в наших руках, мы уже сумеем с ним управиться.

– Да вот и случай к тому представляется. Пан староста слышал, как казак этот говорил о коне. Я напишу Хмельницкому, что пан желает купить этого коня. Только надо бы направить его куда-нибудь в окрестности Чигирина.

– Чего лучше, в Бужине скоро ярмарка, – заметил Барабаш.

– Хорошо, я рассчитываю на пана Кречовского и буду ждать вестей. Разговор как-то не вязался, все трое были, видимо, взволнованы, и оба полковника скоро раскланялись с хозяином.

Барабаш сейчас же, как пришел домой, написал пространное письмо коронному гетману, исчисляя все проступки Хмельницкого и указывая на то, что такой человек во главе восстания может быть очень опасным. "Надлежит угасить огонь, пока он не разгорелся", заканчивал он свое послание.

Он не утерпел, чтобы не рассказать своей пани обо всем слышанном. Пани Барабашиха торжествовала.

– Не говорила ли я тебе, что этот беспокойный казак наделает всем хлопот. Еще хорошо, что скоро с ним раздружился, – прибавила она. –Смотри, теперь не зевай!

Кречовский возвращаясь домой, обдумывал все слышанное и невольно в душе смеялся над простотою пана старосты. Ему было немного досадно на Хмельницкого, что тот не уведомил его о раде и о результатах переговоров со старшинами казацкими.

"А еще обещал все делить пополам! – рассуждал он сам с собой. –Начинает же с того, что действует, ни слова не сказавши. Да постой, приятель, я с тобой еще сыграю штуку. Мне из-за тебя своей головой не жертвовать; надо ухитриться так вывернуться, чтобы перед панами остаться чистым. Да и кто знает, такая ли сила Хмельницкий? Сегодня – Хмельницкий, завтра – Пешта, а послезавтра – Кречовский; кого ни поставь во главе, все тоже будет, панам на этот раз несдобровать…”

На другой день рано утром Кречовский послал записку к Богдану. В ней он уведомлял, что если кум желает выгодно продать своего коня, о чем пан случайно услышал, то он может привести его на ярмарку в город Бужин; Покупателем, может быть, будет сам пан староста. Казаку, посланному с письмом, никаких других поручений не было дано, а на все вопросы Богдана он лаконически отвечал:

– Не знаю.

Настала ярмарка. Богдан с конем стоял в стороне и ждал обещанного покупщика, как вдруг его окружили жолнеры пана Конецпольского с Кречовским во главе. В первую минуту Богдан даже не понял, в чем дело, и собирался было здороваться с ним; но тот ему объявил, что арестует его по приказу пана старосты.

– Что это значит, пан Кречовский! – удивился Богдан, – не сам ли полковник писал, что пан староста желает купить у меня коня? Что это за шутки?

– Не всякому слуху можно верить, пан Хмельницкий, – с иронией заметил Кречовский. – Я думал, что пан Зиновий менее доверчив. Впрочем, куманек, –прибавил он тихо, искоса поглядывая на жолнеров, ехавших в некотором отдалении, – не слишком кручинься, я тебя как-нибудь выручу, только держи себя умненько с панами: тебе сделают строжайший допрос.

Пан староста ожидал своего узника в канцелярии. Кроме него был там и казацкий комисар Шембек, не то немецкого, не то еврейского происхождения, сухой, строгий, невозмутимый. С комисаром явилось несколько старшин казацких, и Богдан к своему удивлению увидел, что все это были из присутствовавших на раде. Писарь приготовился записывать показания. Комисар начал допрос.

– Богдан Хмельницкий, тебя обвиняют в том, что ты мутишь народ и что с целью подготовить восстание, ты собирал раду казацкую.

– В первый раз слышу! – отвечал удивленно Богдан. – Кто же меня обвиняет, и когда я собирал раду и где?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20