Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Богдан Хмельницкий

ModernLib.Net / Историческая проза / Рогова Ольга И. / Богдан Хмельницкий - Чтение (стр. 5)
Автор: Рогова Ольга И.
Жанр: Историческая проза

 

 


– Ясновельможный пан староста, – начал Богдан, – я с жалобой на пана Чаплинского! Пан староста не откажет оказать мне защиту.

– Что такое? – равнодушно спросил староста.

Богдан рассказал, в чем дело.

Пан Конецпольский выслушал его с небрежной холодностью и затем спросил:

– Что же пану Зиновию от меня угодно?

– Я надеюсь на защиту и поддержку пана старосты, – повторил Хмельницкий.

– Прошу извинения, – возразил староста, – я не судья и не могу разбирать тяжебных дел. Не имею на то никакого права, – прибавил он внушительно.

– Но, ведь, пан староста лучше чем кто-либо знает, что этот участок дарован отцу моему и мне, что я немало положил в него труда и что все, что там находится, есть моя неотъемлемая собственность.

– Я повторяю пану Хмельницкому, – с некоторым раздражением возразил староста, – я тут ничего не могу сделать, пану следует обратиться в суд и представить свои доказательства на владение.

– Пан староста знает, что у меня форменных документов нет.

– Это уж не мое дело! – небрежно ответил староста. – Пану Зиновию следовало позаботиться об этом. Мне очень жаль, – сказал он, вставая, –что пана постигла такая большая неприятность, но опять-таки повторяю, я тут ни при чем и даже не желаю вмешиваться в такое щекотливое дело.

– Итак, все мои заслуги и заслуги отца моего забыты, – с горечью проговорил Хмельницкий, тоже вставая.

– Пан Хмельницкий, – строго возразил староста, – пользовался своим хутором довольно долго и сам виноват, что не позаботился упрочить его за собой еще в то время, когда ему доверяли. Теперь же о нем ходят темные слухи, в чем конечно, виноват он сам.

Хмельницкий оставил старосту и отправился в земский поветовый суд. Там за большим столом заседал судья, а за другим поменьше сидел его помощник подсудок, в светлом кафтане, опоясанном широким кушаком и в длинном алом кунтуше с заброшенными за спину рукавами. Хмельницкого не сразу впустили к этим двум вершителям судеб, а сперва он должен был обратиться к земскому писарю. Писарь внимательно выслушал его дело и отправился с докладом. Через несколько времени Хмельницкого пригласили к судье, и тот, уже знакомый с делом из доклада писаря, предложил ему вопросы. Он тоже поставил ему на вид, что без форменных документов вряд ли удастся ему сохранить свои права на владение хутором.

– Ведь, пан Хмельницкий говорит, что хутор дарован не ему, а его отцу и притом не нынешним старостой, а его предшественником, который уже умер. Следовательно, в этом деле невозможно и личное подтверждение. В благоприятном случае, если этим хутором не овладеет его соперник, –прибавил судья с улыбкой, – он отойдет к владениям пана старосты. Впрочем, – прибавил он, – прошу пана зайти завтра, мы рассмотрим его дело и дадим окончательный ответ.

– Если нужны письменные доказательства моих прав, – нерешительно прибавил Хмельницкий, – у меня есть свидетельство за подписью гетмана Конецпольского на владение этим поместьем.

– Может быть, такое свидетельство и значило бы что-нибудь прежде, –важно заметил судья, – но по нынешним постановлениям оно не имеет ровно никакой силы. Оно должно быть форменное, записанное в земских книгах воеводства. По простым актам, не записанным в книгах, мы не можем начинать процесса.

– Но самому наияснейшему королю известно, что Суботово принадлежит мне, – пытался возразить Хмельницкий.

– Это уже до нас совсем не касается, – холодно отвечал судья. – Если ваши права известны королю, то отправляйтесь в Варшаву и подавайте просьбу в сейм.

Хмельницкий зашел в суд и на другой день. Писарь подал ему письменное решение этого дела. Оно заключало в себе полный отказ, и ему же еще пришлось заплатить порядочный процент за это решение и судье, и подсудку, и писарю. Эти должностные лица не получали жалования от казны, а пользовались определенными доходами с дел.

8. ПОЕДИНОК. ТЮРЬМА

Ой я ляхiв, ой я панiв не боюся;

Бо я з ними ище по-лицарськи побьюся

Во время наезда на Суботово ни Тимоша, ни дочерей Богдана с маленьким шестилетним Юрием не было на хуторе. Тимош ездил с письмами отца, а дочери с младшим братом гостили у одного из соседей. Надо было как-нибудь устроить их. В Чигирине Хмельницкий обратился к старому жиду-фактору, не раз помогавшему ему в затруднениях. Жид подыскал маленький домик на окраине города. Хмельницкий нанял его за сходную плату, дал знать детям и приказал им скорее приехать в Чигирин. Невеселое это свидание: девушки плакали, а Тимош грозно сдвигал брови и хватался за рукоять сабли.

– Батюшка, – говорил он, – я соберу казаков и отниму Суботово.

– Погоди, Тимош, – успокаивал его отец, – еще наше не ушло, а быть может нам присудят Суботово и законным путем. С врагом же своим я сам разделаюсь за оскорбление; сегодня посылаю ему вызов и буду с ним биться на поединке.

В тот же день Хмельницкий послал сказать Чаплинскому, что он требует от него удовлетворения чести и назавтра назначает ему поединок в лесу, у оврага, где три тополя. Чаплинский тотчас же призвал к себе своего зятя и долго совещался с ним о чем-то при запертых дверях. Под вечер к Хмельницкому прибежал запыхавшийся Саип.

– Сердитый урус хочет извести тебя, пан, – передал он. – Сегодня он говорил с другим урусом, а я незаметно пробрался в их комнату и спрятался за шкафом. Я все слышал, о чем они говорили. Ты хочешь с ним драться, а он боится, что один не победит тебя. Он возьмет с собой троих слуг, спрячет их в овраге, и по знаку его они нападут на тебя и убьют тебя.

– Спасибо, Саип! – отвечал Хмельницкий, – вот тебе за услугу, – и он дал ему золотую монету.

Саип даже обиделся: он сердито сверкнул своими косыми глазенками.

– Я пану не из-за денег служу, – гордо проговорил он, оттолкнув червонец.

Хмельницкий улыбнулся.

– А свадьба пани была? – спросил Богдан.

– Была, – ответил мальчик. – Сам длинновязый мулла и повенчал их. Паны съехались. Много пили, много бранили тебя, пан.

Хмельницкий отпустил Саипа и позвал сына.

– Слушай, Тимош, – сказал он ему, – я буду завтра биться с чаплинским, но он замышляет измену, хочет спрятать слуг и напасть на меня. До сих пор Бог хранил меня от его злодейств, надеюсь и на этот раз с ним управиться. Но если он меня одолеет, помни, что тогда наступит твой черед отомстить ему.

– Батюшка, я пойду с тобой! – проговорил Тимош взволнованно.

– Нет, сын мой, это поединок чести, мы должны выйти один на один. Не хочу, чтобы сказали, будто Богдан Хмельницкий струсил врага, а предосторожности приму, надену под платье панцирь.

На другой день, под вечер, Хмельницкий подъехал на своем статном белом коне к трем тополям, где его уже ждал противник. Чаплинский явился вооруженный с головы до ног, а Богдана же в руках была только сабля.

– Однако, – насмешливо сказал Богдан, осматривая своего противника с головы до ног, – пан на меня ополчился точно на меня, только рогатины не хватает. А может быть и рогатина где-нибудь в овраге припасена на случай?..

Пан Чаплинский вспыхнул и вскинул плечами, но ничего не ответил.

– Полагаю, что мы будем драться на саблях, пан Данило. Я казак, да вдобавок и бесприютный по вашей милости, вся моя надежда на мою саблю.

– Как угодно пану Богдана.

Чаплинский неохотно отмотал кобуры с пистолетами от пояса, положил их под дерево, туда же положил и нож и наконец отвязал тяжелый палаш.

– Вот так-то лучше, – подсмеивался Богдан, – налегке биться куда удобнее.

Они встали у самого оврага и зоркий глаз Богдана тотчас различил в овраге, у деревьев, что-то шевелящееся.

– Гей, гей! Прошу пана подождать, – крикнул он подстаросте, размахивая саблей и соскакивая в овраг. – Никак я и в самом деле на след зверя напал.

За деревьями стояли трое слуг с обнаженными саблями. Они бросились было к Богдану, но он ловким движением вышиб саблю из рук у первого и могучим ударом отрубил ему голову. Один из слуг напал на Богдана сзади, нанес ему удар, но сабля скользнула по панцирю и даже не погнула крепкой стали. Богдан быстро обернулся и нанес ему удар в лицо. Обливаясь кровью, хлоп бросился бежать вдоль оврага. Чаплинского в первый момент так ошеломила неожиданность, что он стоял неподвижно, колеблясь, броситься ли ему на помощь хлопам или утекать от разъяренного Хмельницкого. Увидев, однако, что второй слуга нанес ему удар в спину, и полагая, что Богдан ранен, пан подстароста храбро соскочил в овраг.

– Гей, изменник! – закричал Богдан, высоко поднимая саблю над головой. – Не подступайся. "Маю саблю в руцi: ище казацька не умерла мати!" (У меня в руках сабля, еще не умерла казацкая мать, т.е. Сечь).

Но Чаплинский, увидав разгоряченного воина и взглянув в его гневные сверкающие глаза, уже и не думал наступать. Он быстро повернул назад, при громком хохоте Богдана, цепляясь и карабкаясь выполз из оврага, поспешно отвязал коня, вскочил на него и даже забыл захватить с собой свое многочисленное оружие. Третий хлоп упал на колени и молил Богдана:

– Прошу пана смилостивиться, я хлоп, делаю, что прикажут. Богдан махнул рукой и проговорил:

– Убирайся по добру по здорову!

Хлоп не заставил повторить себе приказание и пустился бежать во весь дух. Богдан, подобрав саблю Чаплинского и все его оружие, проговорил:

– Вот-то добре! – Это нам пригодится.

Чаплинский, вернувшись домой, рвал и метал от бешенства. Все ходили в доме на цыпочках и даже пани Марина не смела подступиться к своему мужу. От воротившегося слуги она узнала, в чем было дело, и в глазах ее блеснуло довольство. За ужином она спросила:

– Пан Данило ездил на охоту?

– Да…

Нет! – смешался он. – По делам…

– А где же один из хлопов, уехавших вместе с паном? И отчего же двое других явились такие растерянные, а у одного и лицо все исковеркано; другой прибежал без шапки, такой испуганный, точно за ним целая стая волков гналась. Я думала, что пан на медвежий след напал. Думаю, пан Данило такой храбрый охотник, видно, сам один на один не медведя вышел, если слуги домой прибежали. Я так за пана испугалась, что хотела на помощь новых хлопов выслать, а тут и сам пан подъехал.

Пан подстароста несколько раз менялся в лице, наконец, вскочил и нетерпеливо зашагал по комнате.

– Марина, – сказал он, остановившись перед ней, – помни, что ты теперь моя жена, и оставь твои насмешки. А тому медведю, на которого я сегодня делал облаву, еще быть в засаде, еще быть! – в бешенстве вскрикнул он и, хлопнув дверью, ушел в свой кабинет.

На другое утро пан подстароста с самой подобострастной миной дожидал пана Конецпольского и доложил ему, что у него есть важное дело. Староста удалился с ним в кабинет.

– Что такое? – спросил он тревожно.

– Прошу пана старосту, – проговорил Чаплинский, – послушаться моего совета, заключить в тюрьму этого сорви-голову Хмельницкого. Вчера я ехал по лесу с тремя слугами, как вдруг этот безумец напал на нас и чуть всех нас не зарубил: одного положил на месте, другого так изранил, что он и теперь лежит, а я с остальным слугой едва ускакал от него.

– Да, да, – отвечал староста, с иронией посматривая на пана, – видал я его в битвах, такого воина поискать. Жаль, что он связался с хлопами. Чаплинский закусил губу.

– Итак четверо с ним не справились? – весело спросил пан староста.

– Он напал на нас врасплох, – со смущением отвечал Чаплинский. – Да и притом, когда он придет в бешенство, это зверь, а не человек, потому-то я и предупреждаю пана старосту.

– Чего же пан Чаплинский еще от меня хочет? – спросил Конецпольский. – Позволения арестовать его.

Пан Конецпольский насмешливо посмотрел на него.

– Пана подстаросту я уже раз просил не мешать меня в дела с Хмельницким. Я лично не вижу еще причин для того, чтобы арестовать свободного шляхтича. Нужны доказательства его виновности.

– Доказательства у меня есть, – поспешно проговорил Чаплинский. –Напав вчера на нас, он хвалился, что запорожская Сечь не погибла, пока у казаков есть сабли в руках. Это слышал я и один из моих хлопов, мы можем быть свидетелями.

Конецпольский задумался.

– Повторяю вам, пан подстароста, что я и сам не доверяю Хмельницкому.

Если пан рассчитывает овладеть этим казаком, я ему препятствовать не буду, только советую взять побольше хлопов для такого опасного предприятия, –прибавил он насмешливо.

Пан подстароста счел за лучшее сделать вид, что он не понял насмешки, почтительно раскланялся с паном Конецпольским и уехал. Приехав домой, он сейчас же отрядил одного из своих слуг, испытанного шпиона, высматривать Хмельницкого.

– Теперь уж ты не уйдешь от меня! – шептал он.

Веселые колядки шумной волной разливались по Украине. В этом году веселье было какое-то особенное бесшабашное, как-будто все чуяли грозную тучу приближавшейся войны и торопились насладиться жизнью. Бесчисленное множество дидов-кобзарей переходило из села в село, некоторых из этих дидов никто никогда не видал и не знал. Они пели про подвиги Остраницы и Гуни. Воспевали Тараса и Наливайко, а втихомолку нашептывали, что народился уже новый богатырь, что недолго панам тешиться над хлопами, недалек день расправы. Все украинские запорожцы, жившие по селам и деревням в качестве бочарей, кузнецов, кожевников, сапожников и других ремесленников, побросали свои молоты, шила, наковальни и дратву и пустились все пропивать в надежде на скорую войну. Хлопы на панских дворах стали угрюмее, неподатливее; за это их больше секли и били палками, а они еще сильнее ожесточались на своих мучителей.

Богдан жил в Чигирине, часто уезжал куда-то и подолгу совещался с посещавшими его казаками.

Был морозный вечер. Дочери Богдана ушли колядовать с дивчатами в село. Дома оставались только Богдан и Тимош. Богдан рано лег спать, Тимош обошел двор, из предосторожности заглянул в сараи, посмотрел, спят ли работник и работница; но их не оказалось дома.

– Колядовать ушли! – проговорил Тимош.

Он взошел на крыльцо, запер щеколду у двери и тоже лег. Вдруг сквозь сон он услышал на дворе шаги. Он подошел к маленькому окошку мазанки и заметил несколько шагов на снегу.

– Что за притча! – подумал он, хватаясь за саблю и выходя на крыльцо. В ту же минуту на него бросилось несколько человек, заткнули ему рот тряпицею, связали по рукам и ногам и кинули на снег. Тимош видел, как изо всех углов повыскакивали люди, перед ним мелькнуло лицо пана Дачевского. Все они бросились к крыльцу, он же бессильно метался связанный и не мог предупредить отца. Сонного, безоружного Богдана вывели на крыльцо с завязанным ртом, с опутанными руками и ногами. Крепко-накрепко приторочили его к седлу коня и повезли куда-то. Тимош все это видел и не мог помочь отцу. Его освободили только сестры, когда под утро вернулись с колядок. Работник и работница исчезли; очевидно они были подкуплены Чаплинским и впустили его людей.

Тимош сейчас же бросился на розыски и узнал, что отец его у Чаплинского, за ним зорко смотрят, и нет возможности его освободить. Бросился Тимош к старосте, но его не приняли. На возвратном пути на площади он столкнулся с Комаровским. Комаровский ехал с небольшим отрядом жолнеров. Тимош схватил его коня за повода и гневно проговорил:

– Злодеи, за что вы схватили моего отца? Мало вам, что вы все у нас отняли?

– Прочь, хлоп! – замахнулся на него плетью Комаровский.

– Вот я тебе покажу хлопа! – прокричал Тимош и собрался его ударить саблей.

Но в эту минуту жолнеры, соскочив с коней, окружили молодого казака и обезоружили его.

– Гей, батагов сюда! – крикнул Комаровский.

Откуда-то явились батоги и Тимоша при собравшемся народе жестоко наказали палками, после чего Комаровский приказал отнести его домой.

– С этого щенка достаточно! – проговорил пан, – позабудет заступаться за отца.

Богдан, между тем, сидел в темном сыром погребе за крепким железным запором и никто, по-видимому, не мог к нему пробраться. Пани Марина ходила сама не своя; она знала обо всем случившемся и ей каждую минуту казалось, что вот-вот выведут Богдана на двор и отрубят у нее на глазах его буйную голову. Изобретательный ум ее на этот раз отупел, ничего не могла она придумать и понимала только одно, что если Богдана казнят, ей и самой не жить, так он стал ей теперь дорог. Она знала, что сидит в темном подвале, где его морят голодом, и это ее более тревожило. Вдруг у нее блеснула мысль: Саип был всегда верным слугой Богдана, он ловкий, маленький, изворотливый, он должен найти путь к своему господину.

– Саип, а Саип! – поманила она его, улучшив минуту.

– Что, пани?

– Любил ли ты своего прежнего господина?

Татарченок недоверчиво скосил глаза в сторону.

– А зачем пани знать?

– Вот зачем, Саип, – тихо проговорила она. – Если ты любил его, то подумай только: он теперь сидит взаперти, не видит света, может быть, ему не дают есть. Надо к нему пробраться.

Мальчик все еще недоверчиво смотрел на нее.

– Пани, ведь не любит моего хозяина? Разве ей не все равно, что будет с паном?

– Не все равно, Саип, – ответила Марина дрожащим голосом, и на лице ее выразилось столько горя, что сметливый татарченок тотчас переменил тон. – Кабы деньги, пани! – таинственно проговорил он. – Его стерегут два сторожа по очереди, и один их них любит деньги.

Марина вздохнула.

– Денег-то у меня нет. Разве вот что, Саип: я тебе дам свои дорогие монисты, только как их продать?

– Саип знает жида и торговаться сумеет, – отвечал мальчик.

Марина принесла ему монисты. Он сунул их за пазуху и скрылся. С нетерпением ждала она его возвращения. К вечеру Саип принес ей небольшую пачку червонцев и сказал:

– Сторожу довольно двух! Один я дам ему сегодня вечером, чтобы он меня пропустил к хозяину, а другой останется на завтра.

Так установились правильные сношения с узником. Саип носил ему есть и пить и исполнял его поручения, а Марина обдумывала, как бы ей выведать от Чаплинского, что он затевает. Прошло несколько дней. Марина, наконец, решилась и пошла к своему мужу.

– Данило! – сказала она ему. – Зачем ты держишь Хмельницкого под стражей? Боишься ты его, что ли? Ведь ты сам утверждаешь, что он не имеет никаких прав на Суботово.

– А тебе что за дело? – возразил Чаплинский угрюмо. – Совсем тебе не след в эти дела мешаться…

– Я тебе же добра хочу, – продолжала Марина. – Послушай-ка, что говорят про тебя соседи. Говорят, что ты сонного схватил, что ты над ним, над безоружным натешился, а если б он был на воле, то ты бы и подступиться к нему не посмел.

– Кто это говорит? – запальчиво возразил Чаплинский. – Я не по своей воле посадил его в тюрьму, а по приказанию пана старосты.

– А вот нет же! – упрямо ответила Марина. – Я слышала, что пан староста тобой очень недоволен. Если б ты его схватил не сонного, не безоружного, ну, это было бы по-рыцарски; в честном бою тот и прав, кто победит… А так, никто тебя не похвалит.

Пан Данило угрюмо слушал ее.

– Жалко тебе этого казака, вот ты за него и заступаешься, –проговорил он. – Возьму и отрублю ему голову и конец будет разговорам, теперь он в моих руках. Что хотят, пускай тогда и говорят.

Марина вспыхнула и гневно топнула ногой.

– А-а, если иак, то слушай же ты, пан. Смей только его пальцем тронуть, и меня с ним вместе в живых не будет!.. Вышла я за тебя замуж и буду тебе покорной женой во всем…

Но Хмельницкого ты должен выпустить. Помни, что если завтра к вечеру он не будет свободен, не видать тебе меня, как своих ушей… Сбегу от тебя, руки на себя наложу, татарам отдамся… Тебе меня не запугать. Это ты воспитанницу свою в татарскую неволю отдал, а я и сама к татарам уйду…

Чаплинский побледнел и совсем растерялся.

– Успокойся, Марина, – проговорил он, – ну, чего же ты так расходилась… Ну, я выпущу его, что мне в нем.

– Выпустишь, выпустишь, говоришь ты! – с радостью вскрикнула она, –да ты, пожалуй, обманешь. Я хочу сама, своими глазами увидеть, как он отсюда уедет.

– Ну, хорошо, хорошо! Выпускай его сама, – согласился Чаплинский, не зная, как ему успокоить взволнованную женщину.

– Прикажи же сейчас его выпустить, – настаивала она.

Чаплинский неохотно позвал слугу.

– Позвать мне того хлопа, что сторожит Хмельницкого!

Через несколько минут сторож явился.

– Проводи пани Марину к узнику, – сказал пан, – и исполни ее приказание.

Марина дрожащая, взволнованная вошла в темный подвал, слабо освещенный фонарем сторожа, и увидела в одном из углов на соломе Хмельницкого, сидевшего с опущенной головой в глубокой задумчивости.

– Пан Зиновий! – робко окликнула она его.

Богдан поднял голову, но, увидя Марину, вскочил, как ужаленный, и лицо его исказилось злобой и ненавистью.

– Зачем ты пришла сюда? Мало вам издеваться надо мною… Из-за тебя все и терплю…

Марина стояла с опущенной головой и печально проговорила:

– Не кори меня, пан Зиновий, прости, если в чем виновата перед тобою, а теперь, что могла, то для тебя и сделала, вымолила свободу, уезжай поскорее, пока он не одумался…

– Что ты, шутишь, что ли? – недоверчиво проговорил Богдан.

– Видит Бог, не шучу, – сказала она и подняла на него свои заплаканные глаза.

Он взглянул в ее страдальческое лицо и не мог не поверить ее искренности.

– Ну, коли так, прощай, Марина, и дай Бог тебе счастья с твоим мужем. – Какое уж мое счастье! – с горечью сказала она. – Ты-то себя береги, теперь он тебя выпустил, а, посмотришь, и опять какие-нибудь козни устроит.

Она вывела его на крыльцо, велела слуге подать коня и, когда Богдан сел уже в седло, поклонилась ему до земли.

– Прощай Зиновий Михайлович! Не понимай лихом, может быть Бог и не приведет свидеться.

– Прощай, Марина, спасибо тебе! – отвечал он, нахлобучивая шапку и подбирая поводья.

Она вышла за ворота и долго смотрела ему вслед, пока он не исчез в темном лесу.

– Господи Иесусе, Святая Дева Мария, храните его! – прошептала она и вошла в дом.

9. НА СЕЙМЕ И У КОРОЛЯ

“…Есть у вас при боках сабли, так обидчикам и разорителям не поддавайтесь и кривды свои мстите саблями!"

С.Соловьев. История России, т.Х, гл.III, стр.218

Хмельницкий по возвращении из тюрьмы окончательно решил искать правосудия на сейме в Варшаве.

Сейм в этом году был назначен в мае, так что Богдану пришлось прожить в Чигирине несколько месяцев. Следом за Хмельницким поехал на сейм и Чаплинский.

В Варшаве Хмельницкий посоветовался с опытными законоведами, подал пространную жалобу и приложил к ней свидетельство, данное ему на имение гетманом Конецпольским. Кроме того, в доказательство своих прав на хутор, он ссылался на давность владения и просил удовлетворения за наезд, похищение невесты и смерть сына.

Чаплинский в свою очередь представил выписку из земских книг воеводства, по которой было видно, что Суботово принадлежит к Чигиринской даче. Он оправдывался тем, что пану старосте угодно было пожаловать ему это имение в награду за службу. Что же касается издержек, понесенных Хмельницким, то пан староста определил выдать ему пятьдесят флоринов.

Дело Хмельницкого разбирали недолго и резолюция была сообщена ему от имени сейма. "Пусть пан Хмельницкий сам себя винит в потере хутора, ему следовало давно запастись форменным свидетельством на владение, для этого существуют земские книги, присяжные чиновники и форма записей. Речь Посполитая не может принимать свидетельств за частными подписями и не может руководствоваться давностью владения, так как не всякий владелец вещи есть ее господин по закону. Пану Хмельницкому следует обратиться к старосте Чигиринскому и просить его выдать форменное свидетельство".

Дело об убийстве сына разбиралось отдельно. Чаплинский явился на сейм для оправдания и представил несколько свидетелей, в том числе, конечно, и Дачевского, теперь явно перешедшего на сторону подстаросты. Выслушав обвинение он возразил:

– Я и зять мой Комаровский приказали, действительно, мальчишку высечь, потому что он говорил возмутительные угрозы; но что мальчик умер от побоев, это клевета и ложь, представленные мною свидетели опровергнут это обвинение.

Свидетели показали, что мальчишку высекли в меру, а умер он неизвестно от чего.

Сенат признал Чаплинского по суду оправданным.

Третий пункт обвинения – похищение невесты, суд даже не стал рассматривать.

– Невеста ваша добровольно вышла за другого, – ответили Хмельницкому, – и вам не остается ничего иного, как тоже искать себе другую.

Хмельницкий вышел с сейма опечаленный, растерянный, у него оставалась одна шаткая надежда на всегдашнего его покровителя, короля Владислава.

– Что же вы думаете теперь предпринять? – спросил его знакомый шляхтич, участвовавший на сейме.

– Пойду просить защиты у короля, – отвечал Хмельницкий.

– Навряд ли король может оказать вам защиту, – насмешливо отвечал шляхтич, – ему самому на этом сейме не повезло. Он поддерживал просьбу казаков на освобождение Украины от постоя, и эту просьбу сейм отвергнул. Мало того, сейм еще увеличил поборы в пользу войска. Всякий старался на сейме сказать королю что-нибудь неприятное. Епископ Гнешов резко обвинял его в пристрастии к иноземцам и в неприязни к дворянству. Король так огорчился, что тут же в собрании заплакал, встал и ушел, не дождавшись конца сейма.

Хмельницкий распрощался со шляхтичем и, мучимый невеселыми думами, отправился в королевский дворец. Он сознавал, что от панов ему ждать нечего, знал и бессилие короля, мало рассчитывал на его поддержку, шел к нему только для очистки совести. Он слишком живо чувствовал на самом себе притеснения и угнетения, господствовавшие на Украине. Без приюта, выгнанный из родного угла, стоившего ему столиких забот и трудов, оттолкнутый старостой Конецпольским, которому он и отец его всю жизнь служили, – теперь более, чем когда-нибудь, он способен был сочувствовать народному движению. На сейме он наглядно ознакомился с порядком судопроизводства, увидел, как легко подкупить депутатов даже не деньгами, а только красноречием, умением поставить ловко вопрос, и здравый смысл подсказывал ему, что при таких порядках справедливое решение дела не всегда возможно. Он чувствовал в себе достаточно и сил, и энергии, чтобы стать во главе этого притесненного, угнетенного народа, и все-таки что-то тянуло его к панам, все-таки, идя к королю, он колебался, он желал, чтобы король заступился за него, принял его под свое покровительство и дал ему возможность добиться своих прав. Если бы король хоть слово сказал ему в утешение, если б подал ему какую-нибудь помощь, он, может быть, остался бы тем же зажиточным паном Зиновием, владельцем хутора Суботова.

В богатой приемной королевского дворца Хмельницкого встретил канцлер Оссолинский. Это был высокий уже не молодой человек с холодными, даже суровыми чертами лица, не утратившим его красоты. В его голубых глазах светился ум; изящные манеры, полные достоинства, обнаруживали светского человека.

– Пан Хмельницкий желает видеть его величество? – осведомился канцлер. – Могу я знать, по личному или общественному делу?

– На этот раз по личному, пан государственный канцлер, – отвечал Хмельницкий.

– В таком случае не смею предлагать пану советов, – осторожно проговорил канцлер. – В личных делах я не считаю себя в праве быть посредником, хотя и слышал кое-что о постигших пана Зиновия несчастьях. Могу только заметить, что сегодня его величество мене чем когда-либо способен выслушать пана. Лучше бы отложить аудиенцию до другого раза.

– Я не могу долго ждать, – проговорил Богдан, – так как тороплюсь уехать из Варшавы.

– Как угодно пану Хмельницкому; я доложу его величеству. Но сперва еще один вопрос.

Оссолинский понизил голос.

– Каковы дела на Украине? Уверен ли пан Хмельницкий, что если бы королю понадобилась помощь казаков, то он мог бы поднять людей?

Богдан колебался с ответом.

– А пан канцлер полагает, что его величество рассчитывает на казаков? – спросил он в свою очередь.

– Его величество не переменил своих воззрений, а вражда его с панами за это время еще более обострилась.

– Я могу пану канцлеру сказать только, – уклончиво отвечал Богдан, –что казачество, как один человек, встанет против своих притеснителей панов.

Оссолинский ловко прекратил разговор и пошел доложить королю о Богдане.

Король, видимо, еще находился под впечатлением постигших его неудач на сейме, тем не менее он принял Богдана ласково, пригласив движением руки занять кресло против себя.

– Канцлер доложил мне, что пан Хмельницкий желает видеть меня по личному делу?

– Да, ваше величество, мне пришлось на самом себе испытать все несправедливости, которым подвергается народ.

Богдан рассказал все, что с ним случилось.

Король слушал внимательно, потом подумал немного и сказал:

– Да, дело твое правое, в этом я вполне уверен, но помочь тебе невозможно: судебным порядком ты ничего не можешь добиться, там все основано на формальностях, а форменных документов у тебя нет.

– Но, может быть, ваше величество найдете возможным оказать влияние на старосту Чигиринского, – заметил Богдан. – От него зависит дать мне нужный документ на владение Суботовым.

Король горько усмехнулся.

– Мое влияние ничего не значит, – отвечал он. – Я самый несчастный король, какого только можно представить. Я должен смотреть из рук панов, делать то, что они прикажут. Ты, Хмельницкий, как честный человек, как казак, гораздо счастливее меня. Ты можешь силе противопоставить силу, как воин и оскорбленный человек, а я? Что я могу сделать? Я связан по рукам и ногам, в моем распоряжении нет даже войска. Всякий из моих приближенных может меня оскорбить, и я не могу требовать удовлетворения, так как это ниже моего королевского достоинства.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20