Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Генерал Самсонов

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Рыбас Святослав / Генерал Самсонов - Чтение (стр. 5)
Автор: Рыбас Святослав
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      * * *
      Войска шли, останавливались, снова шли.
      Утром горнисты протрубили зорю, и полк встрепенулся, из всех хат и стодол на белый свет высыпали мужики. Почесываясь, зевая, они быстро принимали солдатский облик, но под ним у многих, бывших еще недавно запасными, явно проглядывал мирный крестьянин.
      Люди выстраивались у кухонь, получали в крышку котелка порцию гречневой размазни с салом и со здоровым, веселым аппетитом завтракали. Потом, расколов во дворе по- лено или оторвав слабо прибитую доску, разжигали костры и варили в котелках чай.
      Они знали, куда идут: в полках взяли у них адреса для завещаний и полковые священники в серых рясах отслужили молебны. Но несмотря на безостановочное утомительное движение, приближающее людей к гибели, они были бодры и далеки от уныния. Наоборот, явно ощущалось что-то, огородившее их от мысли о смерти и дающее веру необходимость творящегося дела.
      Германские аэропланы с черными крестами загнутых назад крыльях, облетавшие на рассвете места ночлегов и днем - походные колонны, никого особенно не настораживали. Завидев аэроплан, батальонная колонна останавливалась, и начиналась беспорядочная пальба, пока он не превращался в черную точку. После этого колонна выравнивалась, двигалась дальше.
      Было приказано разъяснить нижним чинам различие между нашими и германскими аппаратами, чтобы не обстреляли своих же: на поверхности крыльев наших аэропланов помещались отличительные знаки - трехцветные круги национальных цветов.
      Пятнадцатый армейский корпус шел походным маршем без дневок, спеша выйти к границе восьмого августа.
      Германия была все ближе. Но не выдерживая походного движения, отстали обозы, куда-то запропастились хлебопекарни и фуражиры, и забеспокоились, затеребили вышестоящих начальников войсковые командиры. Что за безобразие? Чем кормить солдат?
      Начальники дивизий Торклус и Фитингов доложили командиру корпуса генералу от инфантерии Мартосу, что обозы сильно отстали. Мартос рассвирепел, вызвал корпусного интенданта. Но судьба берегла интенданта, его не нашли, и весь норов Мартоса ударил в начальника штаба Мачуговского.
      - Где продовольственные транспорты, черт вас подери! - закричал Мартос, выкатив бешеные глаза. - Вы не начальник штаба, вы бестолковая баба! Как воевать с голодными частями? Завтра они станут мародерами. Их надо будет расстреливать! А вы что, останетесь в стороне? Позор! Позор!
      И напрасно начальник штаба, бедный Мачуговский, пытался объяснить, что транспорты отстают по причине...
      Нет, никаких причин не желал знать Мартос. Он уничтожил Мачуговского, тот подавился своими объяснениями и умолк, позеленевший от унижения. Да что он мог сказать? Разве Мартосу не ведомо, что недостает более трети повозок, что вместо парных были получены одноконные?
      - Еду к обозам, - решил Мартос, - Я там наведу порядок.
      Выехал на автомобиле в сопровождении казаков, уверенный, что до начала боевых действий самое важное - сохранить в корпусе дисциплину и стройность.
      Августовское солнце поднималось навстречу автомобилю, тени от деревьев быстро укорачивались, рессоры поскрипывали. Мартос торопил шофера, время от времени тыча жестким кулаком в шею. Проезжали придорожные кресты, украшенные расшитыми полотенцами и увядшими цветами.
      Крестов было много - и каменные, и деревянные. Десятки полотенец, одни белые, новые, другие посеревшие, превратившиеся в тряпки, свисали с них, напоминая, должно быть, Господу о крестьянских молитвах.
      За лесами открывались скошенные поля с мелкими ко- пешками ржи; встречали крестьянские базы, полные таких копен, и в окна долетал сухой запах хлеба.
      В одной деревне под колеса с лаем кинулась собачонка, но шофер объехал ее, втянув голову в плечи, боясь нового тычка. - Не бойся, сынок, - сказал генерал. - Незачем собаку давить.
      И через минуту настиг его ушей жалкий визг - казаки затоптали дворняжку.
      - Чужое не жалко, - объяснил адъютант. - Простота и варварство. Дети степей.
      - Печенеги! - буркнул Мартос.
      Проехали деревню. Везде моста автомобиль остановился, генерал вышел, закурил, прошел мост пешком, и адъютант шагал следом, рядом с поломанными перилами.
      Вода журчала у свай, на берегу гагакали уцелевшие после прохождения войск гуси.
      Мартос перешел мост, за ним переехал автомобиль и конвой. Шофер открыл дверцу, но генерал продолжал курить, строго глядя на казаков.
      - Подъесаул, обывателей обижаете? - опросил он сердито. - Делаю вам замечание!
      - Кто обижает, ваше высокоблагородие? - с лукавым простодушием ответил рыжеватый крепконогий подъесаул, поглаживая ладонью холку разгоряченной лошади. - Недосуг нам по сторонам глазеть, мы за вами летим...
      - Печенеги и есть! - бросил Мартос. - Не сметь обижать.
      Поехали дальше по нескончаемой песчаной дороге, тянущейся, как ей вздумается, - и наехали на новую деревню с такой же лающей собачонкой, с нижними хатами, крытыми серой соломой, выглядывающими из-за углов крестьянками.
      Снова взвизгнула попавшая под копыта или под казачью плеть глупая собачонка. Но Мартос не шелохнулся: дважды повторять - только себя терять; переделать же казаков он не мог.
      И вдруг наехали на зеленую армейскую повозку, стоявшую прямо на дороге. Обоз! Несколько нижних чинов стояли и глядели, как выпрягают лошадей.
      Мартос выпрыгнул из автомобиля и, увязая в сыпучем песке, двинулся к повозке, обгоняемый слева и справа адъютантом и подполковником-интендантом. Однако раскормленному подполковнику нелегко состязаться с порывистым Мартосом, отстал подполковник, а генерал как коршун на цыплят налетел на ездовых. Зачем выпрягли? Там войска без хлеба! Где не проходят? Я вам покажу, как не проходят, сразу все пройдет!
      Схватив кнут, Мартос огрел по руке подставившего руку ездового, который пытался что-то объяснять.
      Ездовой почесал ушибленную руку и продолжал твердить свое. Выглядывая из-за морды лошади, второй солдат с любопытством, но без испуга разглядывал генерала. Двое других нижних чинов поворачивали головы и повернули их, задрав носы к небу.
      Послышался какой-то треск, который мешал Мартосу слушать, и Мартос невольно посмотрел вверх. Там летел аэроплан, - непонятно чей. Здесь, на земле, застрял в песках обоз, а в небесах парила железная птица.
      С аэроплана могли кинуть бомбу или обстрелять, но помочь обозу никак не могли.
      В голове Мартоса промелькнуло воспоминание детских лет, времен Киевской военной гимназии, где он учился вместе с Самсоновым, - привиделись пещеры Печерского монастыря и калеки-солдаты с медалями за Крымскую войну, поющие возле пещер Бога ради.
      Подскакали казаки, сорвали винтовки с плеч, чтобы палить по аэроплану.
      - Не стрелять! - крикнул Мартос. - Только по моей команде.
      Что на крыльях? Но не разобрать, что там на крыльях.
      И еще мелькнуло у Мартоса, что вот сейчас он ударил ездового, а ведь ездовой догадлив: только двойной тягой идет повозка по этим пескам.
      Теперь Мартос, выходит, виноват? Командир корпуса, у которого таких нижних чинов сорок тысяч, - перед одним рядовым?
      - Вот, ребята, - сказал Мартос, нацелив на аэроплан кнутовище. - Там такие же, как мы, люди сидят. А вы - что? Завязли? Стыдно, ребята!
      Трехцветные круги российского флага - красный, синий, белый - стали видны на крыльях.
      Казаки замахали винтовками, закричали печенежскими голосами. Ездовой радостно улыбнулся и, скинув фуражку, тоже замахал. Без фуражки он сразу сделался похож на мужика, только стриженного.
      - Ну, давайте, - поторопил подполковник. - Надо соответствовать, сами видите. Давайте-давайте!
      И ездовые повели лошадей назад, оставив повозку, к другой ожидающей их за версту отсюда повозке, чтобы тащить ее вперед.
      Войска шли, обязаны были идти, несмотря ни на что, ни на пески, ни на малые силы людей и животных.
      * * *
      К восьмому августа пятнадцатый корпус подошел к русско-германской границе, и именно в этот день, в два часа пополудни, должно было произойти солнечное затмение, о чем во всех полках было оповещено в соответствующих приказах для разъяснения нижним чинам.
      Казачья разведка, урядник и два рядовых казака, скрытно вошла в приграничный лес и, ориентируясь по немецкой карте, двинулась опушкой.
      Прусская сторона не отличалась от нашей, все такое же, как у нас, малиновый, сильно отцветший снизу кипрей и густой ольшанник. Однако казаки шли настороженно, опасаясь хитростей, на которые горазды колбасники. Прошли около версты, кони были спокойны, никакой злокозни не чувствовалось.
      Открылась большая поляна с отросшей отавой. Урядник поднял руку, остановились, прислушались.
      - Коль сено косят, жилье близко, - сказал Топилин, невысокой налитой страшной силой молодой казак. - Айда!
      - Цыть! - поднял плеть урядник, сухощавый, широкий в кости, с щербатым ртом.
      Третий казак, Алейников, сутуловатый белобрысый парень с вислыми плечами, молча потянул за повод, уводя лошадь в глубину кустов.
      - Ихняя пограничная стража тут косила, - пояснил урядник.
      Обошли поляну, вышли на заросшую, едва приметную дорожную колею, и снова остановились.
      - Топилин, айда, скачи, - велел урядник. - Никуда не ввязывайся. Разведай вперед на две версты.
      Топилин вскочил в седло, дал шенкеля своими чугунными ножищами, и конь, шелестя ветками, выпрыгнул из кустарника на дорогу.
      Он прошел рысью около двух верст, наехал на небольшой хутор с красной черепичной крышей и стал наблюдать. Людей не было видно. Донеслось куриное квохтанье, потом из - за каменного сарая высунулся до половины большой теленок. Из ворот вышла с велосипедом какая-то баба, покатила в сторону от хутора.
      Топилин обождал еще полчаса и убедился, что там еще есть люди. Он снял винтовку, перевел затвор, положил ее поперек седла и поехал, не боясь, к хутору.
      Там была одна дряхлая старуха - полька. Расспросив ее, Топилин оглядел дом, на чердаке нашел висевший на распялке германский мундир, забрал его. Потом заглянул в резной дубовый буфет, взял бутыль самогонки. В кладовой снял с крюков два круга колбасы и окорок, увязал все в тюк. Старуха твердила одно и то же:
      - То шахрайство! - И еще: - Пшекленты казак!
      - Не журись, старая, я не все забрал, - успокоил ее Топилин и тут заметил на ее руке кольцо. - Давай сюда! - сказал он, схватив старуху за руку. - Не скупись.
      Она вырывалась, дернулась раза два-три, но он держал ее, как курицу, и скручивал с пальца кольцо.
      Старуха от боли закричала, стала валиться на пол. Топилин упал рядом с ней, ушибив колено о заплетшуюся между ног шашку, и в сей миг старуха укусила его. - То не злато! - крикнула старуха. - Злата нима!
      Топилин встал, вынул шашку и опустился на колени, ловя левой рукой старухин палец.
      Она взвизгнула, стала сама срывать, издавая горлом плачущие звуки. Топилин отвел шашку, ждал.
      Ободрав с пальца кожу, старуха сорвала-таки кольцо и разрыдалась.
      Топилин зажал его в кулак, сунул шашку в ножны и, на- дев кольцо на первую фалангу мизинца (дальше оно не налезло), вышел с тюком во двор.
      Августовское солнце уже разогрело землю. Он с удовольствием вдохнул теплые запахи хлева, приторочил к седлу тюк. Можно было вертаться назад.
      Топилин выехал на знакомую колею, хлестнул коня и полетел, веселый, к поляне.
      Возле опушки, где он хоронился, разглядывая хутор, что-то громко хлопнуло, ударило его в плечо, и Тонилин куда-то провалился.
      Из-за куста вышла рослая баба в платке с револьвером. Из-под длинной юбки выглядывали солдатские ботинки. Она подбежала к лежавшему казаку, перевернула его на спину, обшарила карманы, сняла винтовку.
      Топилин застонал и открыл глаза.
      - Rusisch Schwein, - мужским голосом произнесла баба и стала вытаскивать из ножен топилинскую шашку. Казак поднял здоровую левую руку, приподнялся и почти было схватил бабу за горло, но она ускользнула. Он успел схватить ее за кисть руки, вынимавшей шашку. И вдруг в его кулаке остался только обжигающий, режущий пальцы клинок. Он понял, что сейчас будет конец. Он вскочил на колени и поднимался на ноги, когда что-то острое вонзилось в горло, с хрустом сломав хрящи. Топилин схватился за горло, захрипел, и все кончилось, не стало молодого казака.
      Убивший Топилина переодетый германский солдат несколько мгновений глядел на то, как, агонизируя, дергается тело и как, брызжа кровью, из рассеченного горла с сипением рвется воздух, потом бросил шашку, взял винтовку и пошел в лес. Там возле корней старой сосны он открыл спрятанный телефонный аппарат, позвонил и сказал, что русские переходят границу. После этого германец снял аппарат и уехал на велосипеде.
      А урядник с Алейниковым дожидались Топилина, вполголоса беседовали о том, что на Дону уже пшеницу кончают убирать, и о том, что немецкие молотилки, которые делают в Ростове, хорошие штуки, да только можно и без них обойтись, все равно урожай весь не продашь. Они глядели на дорогу, урядник говорил, что после войны германцы будут наконец покупать у нас хлеб по настоящей цене и тогда надо будет заводить молотилки.
      Урядник был семейный человек, понимал в жизни, а в молодости он любил погулять, с чего и лишился верхнего зуба.
      - Надо было тебя послать, - сказал он, скучая. - Топилина за смертью посылать. Что там? Позырил и айда обратно! Чего расчухиваться?
      Прождав часа два, казаки, догадываясь, что с Топилиным стряслось неладное, выехали вслед за ним.
      Сперва они встретили его коня с притороченным у седла тиком, потом нашли и самого Топилина. На нем уже сидели мухи, и вокруг ран с почернелой кровью копошились муравьи.
      - Эх, казуня, - горестно вымолвил урядник. - Зарезали тебя, как барана. Что ж неудалый такой?
      Потом вдруг стало темнеть, потянуло ветром, зашумели деревья, затрещали ветками и затрепетали листья. Солнце закрывалось тенью и гасло.
      Лошади сбились в кучу, прижимая уши и вскидывая головы.
      - Вот оно! - оказал урядник и перекрестился. - Затмение, - о деланной бодростью ответил Алейников. - Зараз пройдет.
      Тьма сгустилась до грозовой свинцовой синевы. Ветер стих, все замерло, как будто приготовилось к страшной буре.
      - Крестись, казуня, - сказал урядник Алейникову. - Кажись, не к добру все это.
      - Спаси, Господи, люди твоя... - нараспев произнес Алейников. - Спаси, господи!
      Первобытный ужас перед грозным и неведомым рвался из его горла. Это было солнечное затмение. Знак дурной.
      * * *
      Кто вел войска? Войска вели начальники, и каждому начальнику, чем больше он был, казалось, что он видит глубже и вышестоящие должны глядеть на вещи его глазами. Но у вышестоящих было свое видение, и если командир роты видел и должен был думать о каждом нижнем чине, то начальник дивизии или командир корпуса не ведали забот об отдельных людях, но должны были взвешивать цены сотен и тысяч жизней на своих тяжеловесных весах. Однако задачи дивизий и корпусов, пускай достижение их и должно было оплачиваться кровью, были понятны всем офицерам, всем нижним чинам. Как ни страшна была жертва, она привычно принималась.
      Над всеми начальниками было Отечество, был Бог. И пред ними все были равны.
      Ранним утром пятого августа штаб второй армии перебазировался в Остроленку, ближе к войскам, средства связи, аппарат Юза и искровая станция были перевезены накануне, телефоны установлены.
      И с первых минут после прибытия в Остроленку Самсонова настиг выговор Жилинского. Командующий фронтом сделал вид, что ничего не знает о перемене направления движения армии на более западное, и обвинял Александра Васильевича в таких выражениях: "Вы растянули ваш левый фланг до Жабоклик, благодаря чему фронт трех корпусов 2-й армии растянут при подходе к границе на 60 верст, что считаю чрезмерным".
      В телеграмме еще напоминалось, что первый корпус является резервом Верховного главнокомандующего, и рекомендовалось выдвигать в первую линию не его, а вторую пехотную дивизию, ту самую дивизию, которая нынче, как знал Самсонов, влачилась по пескам без обоза, и снаряды везли на обывательских подводах, завернутыми в жгуты соломы.
      Самсонов прочитал телеграмму и вопросительно поглядел на Постовского.
      Начальник штаба мялся, покусывая губу. Самсонов посмотрел на Крымова. Полковник, не задумываясь, отрубил:
      - Нам надо брать еще западнее!
      Самсонов не знал, что случилось у Якова Григорьевича, и телеграмма не давала никаких косвенных объяснений, но он ясно видел, и видели Постовский с Крымовым, что произошли какие-то перемены. Какие же?
      Однако власть Самсонова на штаб главнокомандующего фронта не распространялась, тут он был бессилен.
      Военные действия еще не начинались, еще шло сосредоточение и развертывание войск, то есть шахматные фигуры предстоящей войны только расставлялись. И от того, как они станут, куда будут повернуты, зависела цена побед.
      Александр Васильевич сказал, что пока не надо ничего изменять, и распорядился собрать оперативное совещание.
      - Через час, - сказал Постовский. - А лучше через полтора. Людям надо устроиться.
      Самсонов не согласился. Он не хотел отпускать ни на минуту управление армией, а тем более после загадки Якова Григорьевича.
      - Хотя бы чаю выпейте, Александр Васильевич! - упрекнул Постовский с зажегшимися в глазах нервными бесенятами.
      - Вы можете выпить чаю, Петр Иванович, - ответил Самсонов. - Если хотите чего-то поплотней, - на здоровье.
      - Я о людях пекусь, - проинформировал Постовский. - Что за час может случиться? Ровным счетом ничего.
      Самсонов тяжело посмотрел на него, испытывая неудовольствие от прозрачного намека на то, что он, командующий, понапрасну дергает подчиненных.
      - Может, вправду позавтракать, Александр Васильевич? - предложил Крымов. - Естество требует... Я купил в Варшаве английского чая...
      И, хотя Крымов предлагал то же, что и Постовский, в его словах Самсонов услышал не упрек, а ободрение. - Ну коль английский чай... - согласился командующий. - Что ж.
      Он повернулся к окну, теперь можно было взглянуть на Остро - ленку, которую он помнил молодым.
      Внизу по площади тянулась тень от костела, а за костелом в ясном утреннем небе поднималось утреннее солнце. Лучи вырывались из-за костела и доходили до окна, ложились на белый подоконник, на правую руку Александра Васильевича. Возле лавки с красно-белой вывеской женщина мыла щеткой и мылом тротуар, пенистая вода стекала на брусчатку. Тогда тоже мыли. И ничего как будто с той поры не изменилось: те же костел, каменные дома, деревья. Только Самсонов постарел, стал понимать о себе, что не он вечен, а вечна империя, вечна вера.
      - Прекрасное утро, - сказал он. - Август... Почему-то мне везло в августе - и с турками, и с японцами.
      - В августе - Куликовская битва и Бородино, - вспомнил Крымов.
      - А Крымская кампания? - спросил Постовский. - Как она вписывается в вашу хронологию?
      - Хм, - произнес Крымов. - Не люблю. У вас отрицательный склад мысли, Петр Иванович.
      - Не привык обольщаться легендами, - ответил Постовский. - В наших легендах все чересчур возвышенно. А я должен помнить о дурных дорогах да отсталых обозах. В Крымскую-то кампанию материалисты англичане с французами поучили нас, идеалистов...
      - Пойду Купчику скажу, чтоб самовар ставил, - объявил Крымов, больше не поддерживая разговора об августовских победах.
      Вскоре пили чай в кабинете Постовского. Место выбрал вестовой Самсонова, донской казак Купчик - трубач 11-й конной артиллерийской батареи, решивший, наверное, сделать приятное Петру Ивановичу. Он расстарался, и на расшитой, как рушник, скатерти были свежие булочки, масло, сливки, ветчина.
      - Та чего там, - ответил Купчик на расспросы Постовского. - Пошел та прикупил. Грошей они дали.
      Постовский недоверчиво покачал головой, словно посчитал, будто ловкий казак не хочет говорить правду.
      - Аль не верите? - изумился Купчик. - Може, думаете, на шармачка взял?
      Постовский отвернулся, почувствовав несоответствие с ним, и сказал Самсонову:
      - Мы вот роскошествуем... - Он недоговорил, но было понятно, что недосказанная часть фразы касалась полуголодных войск.
      Смутный человек был Петр Иванович! Недаром прозвали его "бешеным муллой", что-то в нем было неверное.
      - Наливай, - распорядился Самсонов. - Приятного аппетита, господа.
      Он наблюдал за тем, кто как ест, и, доверяясь чутью, оценивал этих малознакомых людей, которые являлись его ближайшими помощниками и от которых он во многом зависел. Постовский ел о гримасой озабоченности. Филимонов решительно и с удовольствием. Начальник оперативного отделения, полковник Вялов - с мужественным достоинством. Начальник разведывательного полковник Лебедев - весело и легко. Его сотрудник, штабс-капитан Дюсиметьер - с грациозной небрежностью.
      Самсонов вспомнил иную трапезу, гусарскую, в Болгарии, после жаркой стычки.
      - Прямо в поле вырыли две канавы, одна от другой на расстоянии вытянутой руки, ноги свесили - и как за столом сидишь. Вино было и хлеб. Веселей того угощения не помню. А только что дрались, и потери были. Но ничего. Все знали, приносим жертву во имя славянства. И солдаты знали. Сильнее мысли, чем национальная, нету. Особенно на войне,
      Александр Васильевич поведал о своих чувствах восемнадцатилетнего корнета и не стал проверять их современной политикой, хотя, конечно, сейчас знал, что, как и тогда, идея славянства опиралась на жажду отыграться за Крымскую войну, так и нынче державе нужно доделать начатое предками - выйти к Проливам, утвердиться в византийском наследстве. Правда, жертва легко совершалась только во имя единоверцев - болгар, но не во имя Проливов.
      После завтрака началось оперативное совещание, а штабс-капитан Дюсиметьер отправился в авиаотряд тринадцатого корпуса, стоявшего в окрестностях Остроленки.
      Уже было известно, что первая армия вчера перешла границу, с боями продвинулась до линии Вилупен, Дегезен, Бильдевейген, Мельмекен, Дубенинкен, Ковален (указка полковника Вялова скользит над подкрашенной картой за чуть синеющими Мазурскими озерами), захвачены у Бальдервейгена пленные, два пулемета, семь орудий, двенадцать зарядных ящиков (на лице Постовского кислое выражение); сегодня армия продолжает наступать.
      - Наше развертывание, - продолжает Вялов.
      Ясно, что вторая армия не успевает к назначенному сроку.
      - Что в районе Млавы? - спросил Самсонов, и в этом простом вопросе всем открылась его тревога.
      - По донесениям нашей конницы, до дивизии пехоты, - ответил Вялов. Вчера мы телеграфировали Артамонову, чтобы он двигался на Млаву и чтобы со второго перехода он шел на одной высоте с пятнадцатым.
      Указка полковника прочертила от крепости Новогеоргиевск через Насельск, Цеханов до Млавы путь первого корпуса под командованием генерала от инфантерии Артамонова.
      - Наши соображения основываются на особой важности для армии нашего левого фланга, - вымолвил Постовский.
      Самсонов кивнул. Об этом он докладывал Жилинскому.
      - В основе наших соображений - веские правильные доводы, - продолжал начальник штаба нервной скороговоркой. - Сейчас немцы отступают перед первой армией, мы можем перехватить пути их отхода только западнее... вот здесь Млава, Сольдау, Остероде... Иначе они успевают проскочить прежде нашего удара, и мы ударим по воздуху.
      Об этом тоже было ведомо самсоновскому окружению, но все слушали Петра Ивановича с большим вниманием, ибо он повторным описанием стратегической обстановки как бы сплачивал всех перед опасностью, которая таилась в телеграмме Жилинского. Самсонов спросил:
      - Насколько отдаляется срок нашего соединения с первой армией?
      Постовский не смог ответить, повернулся к Филимонову. Генерал-квартирмейстер нахмурился, выпятил подбородок, тоже молчал,
      - А надо ли соединяться? - спросил командующий. - Может быть, наступать прямо с юга. Перерезать коммуникации по кратчайшему пути. Что вы на это скажете?
      Постовский и Филимонов не торопились отвечать. Было ясно видно, что предложение Самсонова на сей раз полностью противоречит директиве Жилинского, от которой и так отклонились.
      - В таком случае нам нечего опасаться за свой левый фланг, - заметил Вялов. - Кроме того, в директиве фронта срок соединения армий не указан, думаю, потому, что назвать его затруднительно. Соединение вообще может ни к чему не привести. Как сказал Петр Иванович, можно ударить по воздуху.
      - Значит? - спросил Самсонов, усмехнувшись. Он хотел, чтобы штаб до конца почувствовал освобождение.
      - Александр Васильевич, уже поздно поворачивать фронт, - оборвал его мечтания Постовский. - Войска выходят к границе. Их не повернешь без потери времени, правофланговые корпуса неизбежно отстанут.
      Он взял с края карты циркуль и промерил оба расстояния. Начальник штаба не мог освободиться от власти директивы вышестоящего начальника.
      А кто мог? Александр Васильевич?
      Самсонов не обольщался - невозможно было освободиться от высшей власти, от директивы Якова Григорьевича, несмотря на то, что был иной путь.
      - Да и правый наш фланг в таком случае - открыт, - заметил Самсонов, окончательно отступая.
      Что это в нем вырывалось? что за борьба с Жилинским? Солдат должен подчиняться и верить. Что будет, если каждый начнет сомневаться в приказах?
      И Самсонов, дойдя до наилучшего стратегического решения, отступил.
      Вялов продолжал доклад, поднимая указку все выше, куда в зелень лесов и синеву озер нацелились корпуса. Впрочем, у полковника не имелось полных данных.
      Самсонов приблизился к окну и снова поглядел на костел и площадь. Краем площади ехала длинная польская телега, шел сутулый еврей в ермолке, стоял у витрины офицер, еврей обходил офицера, как стену.
      "Якову Григорьевичу надо личное письмо послать", - подумал Самсонов, возвращаясь к прежним мыслям.
      Через три с лишком часа вернулся штабс-капитан Дюсиметьер с отличной разведкой - немцы очистили Млаву, двумя длинными колоннами идут на север; в районе Нейденбурга и Сольдау - биваки дивизий.
      Млаву следовало незамедлительно занять. Полковник Лебедев, гордый добытыми сведениями, улыбался, а Дюсиметьер разглядывал распоротый рукав кожаной шведской куртки, в которой он летал.
      - А вы наши части - видели? - спросил Самсонов"
      - Наши меня обстреляли, - усмехнулся Дюсиметьер с удовольствием от недавно пережитой опасности.
      - Должно быть, первый корпус, - предположил Самсонов и решил занять этим корпусом Млаву.
      А что штаб фронта? Верно, Жилинский не хочет выдвигать первый корпус, так как корпус является резервом верховного командования и придан армии только для поддержки. Вот пусть и поддерживает из Млавы! Снова вступал в спор Александр Васильевич. Но разве штаб фронта - это австрийский гофкригсрат, мешавший Суворову. Тайна войны - в сообщениях, а не в послушании.
      Самсонов продиктовал телеграмму адъютанту Бабкову: "Гродно.
      Главнокомандующему фронтом.
      Вследствие очищения Млавы противником и выяснившегося сосредоточения его значительных сил районе Нейденбург, Сольдау задерживаю ("вот и обеспечу фланг", - мелькнуло у Александра Васильевича) первый корпус, чтобы он стал уступом по отношению других корпусов...
      - Надо сразу сказать и о второй дивизии, - подсказал Крымов, опережая Постовского и даже оттесняя его своей сильной фигурой. - Просите разрешить задержать корпуса для устройства тыла.
      - С кем мы воюем? - опросил Постовский. - Со своим штабом или с германцем? Не надо раздражать Якова Григорьевича. Он не простит.
      - Бог простит, - улыбнулся Самсонов. - Записывайте... "Вторую дивизию, подтягивающуюся артиллерию и обозы, выдвину в первую линию только при разрешении задержать на сутки перволинейные корпуса; между тем вами приказано перейти границу 6 августа. Самсонов".
      Постовский снял очки, прищурившись, поглядел на Крымова, как будто был Жилинским, а Крымов - Самсоновым.
      - Петр Иванович, - распорядился Самсонов. - Дайте Артамонову приказание.
      - Да, Александр Васильевич, - нехотя ответил начальник штаба. - Но я вас предупреждал. Я с Яковом Григорьевичем служил, он не простит.
      - Хорошо, хорошо, Петр Иванович, - вымолвил командующий. - Нам бы с германцем управиться. И, кстати, пора как-то остановить этот варварский обстрел нашими наших же авиаторов.
      * * *
      Вечером к Александру Васильевичу приехал командир тринадцатого корпуса, генерал-лейтенант Клюев, ровесник Самсонова и однокашник по Академии Генерального штаба. Клюев был умный, образованный генерал скорее европейского нежели российского толка, был достоин командовать армией, но ему мешала, пожалуй, его явная европейскость, там, где следовало слепо верить, он желал доказательств. Однако Николая Алексеевича уважали за знания и твердость, с какой он, не таясь, жил согласно своих взглядов. До войны он был начальником штаба Варшавского округа, сменив там Самсонова, когда тот стал наказным атаманом войска Донского; а Постовский был у Клюева тогда генерал-квартирмейстером.
      Александр Васильевич принимал Клюева без подчиненных. Один только расторопный Купчик в начале беседы присутствовал, незамечаемый, впрочем, генералами, и готовил самовар.
      - Что делать, Александр Васильевич? - сразу спросил Клюев, почти минуя старосветские речи о житье-бытье. - Покойник Шлиффен все предвидел. Мы безостановочно идем прямо к катастрофе.
      - Почему к катастрофе? - Самсонов стал объяснять, что поворот фронта к более западному направлению, чем первоначально предлагалось, уже есть большое достижение.
      Но Клюев не хотел внимать доводам командующего, он знал Восточно-Прусский театр и военную игру германского Большого штаба.
      - На что мы надеемся? На великую русскую терпеливость? Что солдатик все вынесет?
      - Николай Алексеевич! - произнес Самсонов, поглядев на вестового, чтобы Клюев сообразил.
      - Ну да, - оказал Клюев. - Я тоже, как все: не замечаю. Я шел с корпусом. Войска своих обозов не видят, дневок не делают, невтянутые в поход запасные разбалтываются.
      - Я попросил у Якова Григорьевича дневку.
      - Это хорошо! Но даст ли? "Живой труп" не любит уступать. - Назвав так Жилинского, Клюев показал предельную степень противостояния командующему фронтом.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15