Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Космический апокалипсис (№1) - Космический Апокалипсис

ModernLib.Net / Космическая фантастика / Рейнольдс Аластер / Космический Апокалипсис - Чтение (стр. 3)
Автор: Рейнольдс Аластер
Жанр: Космическая фантастика
Серия: Космический апокалипсис

 

 


Хотя они и не всегда были очевидны, но Игра имела свои правила, которые выражались в сходстве главных кульминационных точек убийства. Внимание средств массовой информации было возбуждено, а имя Хоури все чаще звучало среди членов Тайных Братств, так что Ящик наверняка уже выбирал ей очередной сочный кусочек для будущих охотничьих забав. В ней крепло ощущение, что в самом недалеком времени она войдет в первую сотню убийц планеты. У нее будет самая элитарная компания.

— Ладно, — сказала она. — У Монумента, площадь восьмого уровня, западное крыло, час. Все ясно.

— А не забыла ли ты чего-нибудь?

— Верно. Где оружие, Ящик? Нг, сидя в своей клетке, кивнул.

— Там, где его оставила добрая фея, дорогая моя.

Нг развернул свой экипаж и выехал из комнаты, оставив за собой слабый запах лубриканта. Хоури, наморщив лоб, сунула руку под подушку, лежавшую на кровати. Там, как и сказал Ящик, кое-что лежало. А вчера, когда она ложилась, ничего не было. Впрочем, теперь вещи такого рода ее не волновали. Пути Компании неисповедимы.

Вот она и готова.

Она вызвала с крыши кабельное такси. Орудие убийства спрятано под одеждой. Машина, конечно, его обнаружила, равно как и имплантаты в ее голове, и наверняка отказалась бы брать пассажирку, если бы Хоури не показала ей Знак Омеги, помещенный на мизинце правой руки, — голографическое изображение, сиявшее под полупрозрачным ногтем.

— К Монументу Восьмидесяти, — сказала она.


Силвест спустился по лестнице и прошел по дну шахты к ее дальнему краю туда, где в лужице света виднелась верхушка обелиска. Слука и один из ее сотрудников дезертировали, но оставшийся студент с помощью робота умудрился откопать около метра этого сооружения. Для этого пришлось убрать камни от саркофага, и тогда обнажился искусно обработанный обсидиановый блок. На одной из его поверхностей смелыми линиями были изображены иероглифы амарантян. Идущие рядами идеограммы говорили, что большая часть изображения — текст. Археологам были известны основы амарантянского письма, хотя они и не располагали Розеттским камнем, который им очень пригодился бы. Амарантянский язык был восьмым мертвым инопланетным языком, который раскопали люди в радиусе примерно пятидесяти световых лет от Земли. Никаких доказательств, что эти восемь видов разумных существ когда-либо входили в контакт друг с другом. Ни Трюкачи, ни Странники тут помочь не могли — у них не было ничего даже близко похожего на письменность. Силвест, которому приходилось контактировать с обеими расами, понимал это не хуже других.

Амарантянскую письменность разгадали компьютеры. На это ушло более тридцати лет — потребовалось скоррелировать множество различных артефактов, пока не удалось создать базовую модель, с помощью которой раскрыли смысл большинства известных надписей. Помогло то, что к концу существования этой расы сложился единый амарантянский язык, менявшийся очень медленно, так что одна и та же модель дала возможность расшифровывать надписи, разделенные несколькими десятками тысяч лет.

Амарантянская письменность ничем не походила на те, которые уже были известны человечеству. Все тексты были стереоскопичны. Они состояли из сплетающихся линий, которые должны были создать определенный рисунок в зрительном центре головного мозга. Предки амарантян были чем-то вроде птиц или летающих динозавров, но с разумом на уровне лемуров. В далеком прошлом их глаза располагались по обеим сторонам черепа, что привело к развитию двухкамерного мозга, где каждая половина синтезировала собственную модель мира. Позднее амарантяне стали охотниками, развили у себя бинокулярное зрение, но система связей в мозгу все еще сохраняла следы ранних фаз развития. Большинство амарантянских артефактов отражали эту ментальную двойственность, в частности, в виде ярко выраженной симметрии идеографических символов.

Этот обелиск не был исключением.

Силвест не нуждался в специальных очках, какими пользовались его сотрудники при чтении амарантянских иероглифов. Стереоскопичность видения достигалась у него благодаря особому устройству глаз, где был использован один из наиболее удачных алгоритмов Кэлвина. Но сам процесс чтения все равно оставался пыткой, ибо требовал невероятного напряжения.

— Посвети мне, — сказал он студенту, который тут же отцепил один из переносных прожекторов, а затем вытянул руку так, чтобы осветить ту сторону обелиска, где была выбита надпись. Откуда-то сверху пришла вспышка — сильный разряд электричества между разнозаряженными пылевыми облаками.

— Что-нибудь можете прочесть, сэр?

— Пытаюсь, — ответил Силвест. — Это, знаете ли, довольно трудная задача, особенно если вам не удастся удержать лампу, чтобы свет не прыгал по поверхности.

— Извините, сэр. Я стараюсь. Но буря крепчает.

Он был прав. Даже в шахте появились пылевые вихри. Было видно, что они набирают силу, что формируются серые пылевые завесы, колышущиеся в воздухе. В таких условиях долго не поработаешь.

— Прошу меня извинить, — сказал Силвест. — Я очень ценю вашу помощь. — Чувствуя, что его слова далеко не соответствуют ситуации, он добавил: — И очень обязан вам за то, что вы остались со мной, а не ушли за Слукой.

— Выбор не так уж труден. Не все из нас готовы отбросить ваши идеи с порога.

Силвест перевел взгляд с обелиска на студента.

— Все мои идеи?

— Мы считаем, что по меньшей мере они все заслуживают проверки. В конце концов… в интересах колонии понять, что случилось в те далекие времена.

— Вы имеете в виду Событие? Студент кивнул.

— Если амарантяне и в самом деле сами вызвали эту катастрофу, причем она совпала по времени с началом космических полетов… тогда это имело бы более чем академический интерес.

— Окончание фразы мне не по душе. «Академический интерес»… это звучит так, будто все остальное автоматически становится выше его. Но вы правы, нам нужно знать.

Подошла Паскаль.

— А что именно нам нужно знать?

— А что, если они действительно сумели как-то повлиять на солнце, и оно убило их? — Силвест обернулся к Паскаль, как бы желая пронзить ее взглядом неправдоподобно больших серебристых фасеточных искусственных глаз. — Так вот — нам не следует повторять их ошибок.

— Вы полагаете, это был несчастный случай?

— Я очень сомневаюсь, что они сделали это умышленно, Паскаль.

— Это-то я понимаю. — Он издевается над ней, а она этого терпеть не могла, что было ему прекрасно известно. — И еще я знаю, что инопланетяне каменного века не обладали способностью как-то влиять на поведение своего солнца. Ни случайно, ни целенаправленно.

— Мы знаем, что они были довольно развиты, — ответил Силвест. — Нам известно, что они пользовались колесом и даже порохом. У них были рудиментарные познания в оптике, они занимались астрономией в связи с интересами развития земледелия. Человечество путь от такого же уровня и до космических полетов проделало за пятьсот лет. Было бы дурацким предрассудком считать, что другие биологические виды не способны на то же самое.

— Но где доказательства? — Паскаль вскочила, с ее теплой шубы побежали потоки мелкой пыли. — О, я прекрасно знаю, что вы скажете: никакие высокотехнологичные артефакты не уцелели — они были слишком хрупкими. Впрочем, если б подобные свидетельства даже уцелели, то что это изменило бы? Даже Конджойнеры [2] не умеют зажигать и гасить звезды, а они в техническом отношении развиты куда сильнее прочего человечества, включая нас с вами.

— Я знаю. И это меня тревожит больше всего.

— Ладно, так что же говорит надпись?

Силвест тяжело вздохнул и снова вернулся к обелиску. Он надеялся, что короткое отвлечение от этого артефакта позволит его подсознанию поработать самостоятельно, и тогда смысл надписи внезапно прояснится, станет ослепительно очевидным, как то случилось с ответом на одну из психологических проблем, что не давали ему покоя перед визитом к Странникам. Но момент истины упрямо отказывался возникать. Иероглифы все еще прятали свой смысл. А возможно, во всем виновата напряженность ожидания? Ведь он надеялся на что-то монументальное, на что-то такое, что сразу подтвердит его идеи, хоть они и пугали его самого.

Но надпись, видимо, просто сообщала о каком-то произошедшем здесь событии, которое, быть может, и было важно для истории амарантян, но, учитывая надежды Силвеста, носило весьма ограниченный характер. Конечно, предстоит еще сложный компьютерный анализ, да и сам Силвест видел лишь небольшой фрагмент надписи, но бремя разочарования уже согнуло его плечи, а сам обелиск его больше не интересовал. Ему не было дела до этой надписи, какова бы она ни была.

— Что-то произошло в этих местах. Может, сражение, может, сошествие бога. Вот и все. Памятный столб. Мы узнаем больше, когда откопаем его целиком и займемся датировкой слоев. Кроме того, мы сможем определить датировку самого материала артефакта.

— Значит, это не то, что вы искали?

— Сначала я думал, что именно то. — Силвест присмотрелся к самой нижней части раскопанной поверхности обелиска. Текст кончался в нескольких дюймах от глины, а чуть ниже его виднелось еще что-то, уходившее под слой вечной мерзлоты. Что-то вроде карты или диаграммы — просматривались лишь верхние части концентрических дуг. И больше ничего. Но что это такое?

Силвест не мог, да и не хотел гадать. Буря усиливалась. Звезды исчезли, над шахтой был виден лишь колыхающийся песчаный покров, похожий на машущие крылья гигантской летучей мыши. Слышался оглушительный рев ветра. Оказаться там — значило попасть в дьявольскую переделку.

— Дайте мне что-нибудь, чем копать, — сказал Силвест и начал соскребать вечную мерзлоту вокруг того места, где был саркофаг. Он работал так, будто был заключенным, которому предстояло до наступающего восхода прорыть длинный спасительный туннель. Паскаль и студент тоже копали. А наверху дико выла песчаная буря.


— Я мало чего помню, — сказал Капитан. — Мы все еще крутимся вокруг Жировика?

— Нет. — Вольева старалась не показать ему, что их разговор повторяется многократно, иначе говоря, каждый раз, как она согревает ему мозг. — Мы покинули Крюгер 60-А несколько лет назад. После того, как Хегази добыл для нас ледяной панцирь, в котором мы безумно нуждались.

— О! Но тогда — где же мы?

— Идем к Йеллоустону.

— Зачем?

Глубокий капитанский бас гремел из динамиков, расположенных поодаль от его трупа. Сложные алгоритмы шарили по его мозговым извилинам, преобразовывая результаты в речь, отбрасывая, если нужно, все лишнее. Вообще загадкой являлось уже то, что к Капитану возвращалось сознание — ведь вся нервная деятельность должна была прекратиться уже тогда, когда температура мозга упала ниже точки замерзания. Но в мозгу Капитана трудилось множество почти микроскопических машинок. Строго говоря, думали именно они, причем действуя в условиях, когда температура была всего лишь на полкельвина выше абсолютного нуля.

— Хороший вопрос, — сказала Вольева. Что-то беспокоило ее, причем это что-то было совсем другим, нежели разговор с Капитаном. — Причина того, что мы идем к Йеллоустону, заключается в том, что…

— Да?

— Дело в том, что Саджаки полагает, будто там живет человек, который может вам помочь.

Капитан долго вникал в ее слова. На своем браслете она видела карту его мозга, по которой пробегали волны различных цветов, будто армии, выходящие на поле боя.

— Тогда этот человек — Кэлвин Силвест, — произнес Капитан.

— Кэлвин Силвест умер.

— Значит, это — Дэн Силвест. Это его решил разыскать Саджаки?

— Полагаю, другого быть не может.

— Он не пожелает прийти. Во всяком случае, в прошлый раз он отказал.

Наступило молчание. Температурные колебания время от времени отключали мозг Капитана.

— Саджаки должен был бы это знать. — К Капитану снова вернулось сознание.

— Я уверена, что Саджаки рассмотрел все возможности, — сказала Вольева, но ее тон явно свидетельствовал, что она готова поверить во что угодно, но только не в собственные слова. Нет, надо быть осторожнее, когда говоришь о другом Триумвире. Саджаки — самый верный адъютант Капитана. Они были знакомы давно — задолго до того, как Вольева вошла в команду. Насколько она знала, никто, кроме нее — включая Саджаки, — не разговаривал с Капитаном и даже не знал о существовании подобной возможности. Ни к чему было так по-дурацки рисковать, даже учитывая пробелы в памяти Капитана.

— Тебя что-то беспокоит, Илиа? Раньше ты всегда доверяла мне. Что-то, связанное с Силвестом?

— Нет, причина беспокойства гораздо локальнее.

— Что-то на борту корабля?

Вот к этому она вряд ли когда-нибудь привыкнет, подумала Вольева. Но визиты к Капитану в последние недели стали казаться ей куда более привычным и естественным делом, чем раньше. Получалось, что посещение трупа, сохраняемого в условиях сверхнизких температур, трупа, несущего временно подавляемую, но опасную для всего сущего болезнь, стало для нее немного неприятной, но совершенно необходимой обязанностью. Чем-то таким, что каждый человек обязан время от времени совершать. Сейчас, однако, в их отношениях сделан еще один шаг: она готова презреть тот риск, который остановил ее мгновение назад, когда она была уже готова выразить свое недоверие к Саджаки.

— Это насчет Оружейной… — начала она. — Помните ее, да? Помещение, из которого управляют орудиями, находившимися в Тайнике?

— Кажется, помню. Так что с ними?

— Я начала тренировать волонтера на должность артиллериста. Ему предстояло занять место в Оружейной и вступить в контакт с орудиями из Тайника с помощью вживленных в мозг имплантатов.

— Кто этот волонтер?

— Некий Борис Нагорный. Нет, вы с ним никогда не встречались, он появился на борту сравнительно недавно. Насколько возможно, я старалась держать его подальше от остальных. И уж никогда даже помыслить не могла о том, чтобы привести его сюда. Причина очевидна. — А причина была в том, что болезнь Капитана могла бы перекинуться на имплантаты Бориса, если бы они оказались рядом. Вольева тяжело вздохнула. Она подходила к кульминации своего повествования. — Нагорный всегда был несколько неуравновешенным, Капитан. Во многих отношениях человек, стоящий на грани психопатии, был для меня предпочтительнее абсолютно нормального. Так, во всяком случае, я думала тогда. Оказалось, что я недооценила глубины психопатии Нагорного.

— Ему стало хуже?

— Все случилось после установки имплантатов и первой попытки контакта с орудиями. Он стал жаловаться на кошмары. Ужасно сильные.

— Какое испытание для бедняги!

Вольева поняла. Она поняла, что испытывал Капитан, когда он заболел, но все еще сохранял сознание. Какие кошмары, наверное, посещали его! Испытывал ли он при этом боль — вопрос, но что такое боль в сравнении с пониманием, что тебя едят заживо, одновременно трансформируя в нечто совершенно чужеродное!

— Я не знаю, каковы были его кошмары, — сказала она. — Все, что я знаю, это то, что для Нагорного, чья голова и без того была набита страхами — их хватило бы на всех нас, — они оказались невыносимо тяжелыми.

— И ты уверена, что это как-то связано с Оружейной?

— Сначала я этому не верила, но потом обнаружила корреляцию с нашими занятиями, когда он занимал свое место в Оружейной. — Она закурила новую сигарету, оранжевый огонек которой был единственной теплой точкой в окружении Капитана. Находка целого блока сигарет — ее единственная радость за последние недели. — Я снова перебрала всю систему, но ничего не достигла. Скорее, ему стало хуже. — Она помолчала. — И тогда я посвятила в свою проблему Саджаки.

— Какова была реакция Саджаки?

— Потребовал, чтобы я перестала экспериментировать, во всяком случае до тех пор, пока не приблизимся к Йеллоустону. Пусть Нагорный проведет несколько лет в глубоком сне, может, это излечит его психопатию. Что касается меня, то я могу сколько влезет возиться с Оружейной, но Нагорного туда допускать не должна.

— Что ж… По мне — вполне разумный совет. Ты, разумеется, его отвергла?

Она кивнула, причем самое парадоксальное, ей было приятно, что Капитан сам вычислил ее преступление, и ей не пришлось размазывать всю эту тягомотину самой.

— Меня ведь разбудили на год раньше других. Дали мне время ознакомиться с Системой, велели контролировать ваше состояние. Этим я и занималась несколько месяцев. До тех пор, пока не решила разбудить Нагорного.

— Ты продолжала эксперименты?

— Да. До вчерашнего дня.

Она глубоко затянулась сигаретой.

— Не тяни, Илиа. Это похоже на зубодерню. Что случилось вчера?

— Нагорный бежал. — Вот! Наконец-то она высказалась. — У него случился сильный приступ, он накинулся на меня. Я защищалась, он бежал. Он где-то на корабле, но где — не знаю.

Капитан задумался. Она представляла, о чем он думает. Корабль очень большой, в нем есть такие области, куда даже заглянуть нельзя, ибо датчики там больше не работают. А человека, который будет скрываться активно, — вообще не отыскать.

— Придется найти его, — сказал Капитан. — Нельзя, чтобы он был на свободе, когда Саджаки и другие проснутся.

— А потом что?

— Вероятно, придется его убить. Уничтожить его надо аккуратно, тело положить в морозилку, а потом сделаешь вид, будто произошла авария.

— Вы хотите сказать, что следует представить все это как несчастный случай?

— Да. — Как обычно, на лице Капитана, которое она видела в смотровое окошко, ничего не отразилось. У него столько же возможности изменить выражение лица, как у мраморной статуи, подумала она.

Это было хорошее решение. Такое хорошее, что, замороченная собственными проблемами, она не смогла до него додуматься. До последней минуты она боялась конфронтации с Нагорным, ибо та могла привести к его смерти. А такое развитие событий представлялось ей неприемлемым. Однако, как оказалось, ничего неприемлемого в нем нет, если взглянуть с правильной точки зрения.

— Спасибо, Капитан, — сказала Вольева. — Вы мне очень помогли. А теперь, с вашего разрешения, я собираюсь вас снова заморозить.

— Ты скоро вернешься, да? Мне приятно разговаривать с тобой, Илиа.

— Ни за какие коврижки не пропущу нашей встречи, — ответила она и приказала браслету снизить температуру мозга Капитана на 50 милликельвинов. Это отправит его назад в дрему, в бездумное небытие. Так она считала.

Вольева в тишине докурила сигарету, а потом отвела взгляд от Капитана туда — в темный изгиб коридора. Где-то там, где-то в корабельных недрах подкарауливает ее Нагорный. Он затаил на нее глубокую обиду. Он болен. У него поехала крыша.

Собака, которую надо пристрелить.


— Полагаю, мне известно, что это такое, — произнес Силвест, когда мешавший камень от саркофага был удален и открылась двухметровая поверхность верхней части обелиска.

— Ну и…

— Это карта системы Дельты Павлина.

— Что-то мне подсказывает, что вы уже давно знаете это, — отозвалась Паскаль, глядя сквозь выпуклые очки на сложный рисунок, напоминавший две слегка искаженные группы концентрических окружностей. Стереоскопически совмещенные, они должны были дать единый рисунок, как бы повисший в воздухе перед обсидиановым обелиском. Это были орбиты планет. Сомнений быть не могло. Солнце — Дельта Павлина — находилось, как и полагается, в центре и было помечено амарантянским иероглифом — пятиконечной звездой, что сразу же напоминало о Земле. Затем следовали четкие орбиты главных небесных тел этой системы. Ресургем был отмечен символом, означавшим «Мир». Сомнений нет. Это не случайный набор окружностей — около главных планет изображены их луны.

— У меня были кое-какие подозрения, — сказал Силвест. Он совершенно выдохся, но усталость, вызванная работой всю ночь, да еще в условиях постоянного страха, того стоила. Очистить второй метр обелиска было куда труднее, чем раскопать первый, да и буря выла точно эскадрон баньши, примчавшийся с дикими воплями за душами археологов. Но — как это бывало и раньше и как это будет и в будущем — буря так и не сумела достичь той силы, о которой предупреждал Кювье. Теперь самое худшее уже осталось позади, хотя тучи пыли еще метались в небе, точно черные знамена. Тем не менее розовый рассвет уже начал гнать ночь. Похоже, археологи пережили бурю.

— Все это ничего не меняет, — стояла на своем Паскаль. — Мы ведь и без того знали, что они занимались астрономией. Все, что дает нам находка, — это то, что на каком-то этапе амарантяне узнали о гелиоцентричности своей системы.

— Нет, находка дает гораздо больше, — медленно произнес Силвест. — Далеко не все эти планеты видны невооруженным глазом, даже если учесть возможные физиологические особенности амарантян.

— Значит, у них были телескопы!

— Не так давно вы описывали их как инопланетян, еще не вышедших из каменного века. Теперь же согласны признать, что они умели изготавливать телескопы?

Ему показалось, что Паскаль улыбается, но в этом трудно было убедиться из-за маски у нее на лице. Паскаль подняла лицо к небу. Что-то блестящее пронеслось между барханами. Это под пылевыми облаками пролетел дельтоид. — Судя по всему, у нас гости, — сказала Паскаль. Они так быстро взобрались по лестнице, что все запыхались, когда оказались наверху. Хотя ветер начал спадать уже несколько часов назад, ходить по барханам было чистым наказанием. На территории раскопок царил хаос. Фонари и гравитометры повалены, некоторые сломаны, прочее оборудование валяется где попало.

Самолет кружил над головой, видимо, высматривая место для посадки. Силвест сразу понял, что прилетел он из Кювье — в Мантеле таких больших не было. На Ресургеме летающих аппаратов вообще было мало и ценились они высоко, так как только они могли поддерживать связь между поселками, расположенными в нескольких сотнях километров друг от друга. Все существующие сейчас самолеты были построены еще в первые годы основания колонии. Строили их роботы, использовавшие для этого местное сырье. Однако роботы-строители были уничтожены или похищены во время мятежа, так что все, что осталось после них; ценилось на вес золота. Конечно, самолеты были саморемонтирующиеся и могли самовосстанавливаться после небольших аварий. Так что особого ухода за ними не требовалось. Бывало, однако, что они становились жертвами диверсий или небрежности, и потому воздушный флот колонии с годами сокращался.

Блеск дельтоида ранил Силвесту глаза. Нижняя поверхность крыла была усеяна многими тысячами тепловых элементов, раскаленных добела. Они-то и обеспечивали термический подъем машины. Их сияние было слишком сильным для алгоритма зрения, созданного Кэлвином для Дэна.

— Кто они такие? — спросил кто-то из студентов.

— Самому хотелось бы знать, — отозвался Силвест. Однако то, что самолет прибыл из Кювье, его не радовало. Он смотрел, как тот снижается, отбрасывая на землю яркие разноцветные тени — это остывали термические элементы, проходя всю гамму радуги. Самолет сел на свои полозья. Тут же развернулся складной трап, а из самолета вышла группа людей. Глаза Силвеста перешли на инфракрасный режим — так он лучше разбирал двигающиеся в его направлении фигуры. Одеты они были в темные комбинезоны, носили большие дыхательные маски, шлемы, что-то подобное пуленепробиваемым жилетам, на которых были укреплены блестящие значки Администрации. Словом, это была пресловутая милиция колонии. У всех было оружие — длинные и весьма угрюмого вида винтовки с подствольными ракетометами, которые милиционеры держали наперевес.

— Выглядят они не слишком приятно, — сказала Паскаль, тщательно выбирая слова.

Отряд остановился, не доходя нескольких шагов.

— Доктор Силвест? — спросил голос, несколько заглушаемый ветром, все еще довольно сильным. — Боюсь, у меня для вас плохие новости, сэр.

Силвест ничего другого и не ждал.

— В чем дело?

— Другой краулер, сэр, тот, что уехал раньше…

— Что с ним?

— Им не удалось добраться до Мантеля, сэр. Мы их обнаружили. Попали под оползень. На гряде собралось много пыли. У них не было ни единого шанса, сэр.

— Слука? — Все погибли, сэр. — Человек из Администрации благодаря своей большой маске походил на слоновьего бога. — Очень жаль. Какая удача, что вы не решили выехать одновременно.

— Больше, чем удача, — ответил Силвест.

— Сэр, есть еще кое-что. — Представитель власти еще сильнее сжал свое оружие — скорее демонстрируя его наличие, чем угрожая. — Вы арестованы, сэр.


Режущий голос К.С.Нг'а заполнил всю внутренность кабельной машины. Больше всего он был похож на пронзительное жужжание пойманной осы.

— Ты все еще развиваешь в себе чувство восхищения? Я хочу сказать, в отношении нашего очаровательного города?

— Откуда это тебе известно? — спросила Хоури. — Хотела бы я знать, когда в последний раз ты вылезал из своего проклятущего паланкина, Ящик? Вряд ли это было на памяти ныне живущих?

Естественно, рядом с ней Ящика быть не могло. В ее небольшой машине для его паланкина места не было. Машина была узкофункциональной — в ней не должно было быть ничего, что способно привлечь внимание посторонних, особенно сейчас — на завершающем этапе охоты. Припаркованая на крыше машина походила на бесхвостый вертолет, свернувший свои крылышки. Важнейшей ее деталью были тонкие телескопические придатки-руки, которые заканчивались крюками, зловеще изогнутыми наподобие когтей ленивца.

Когда Хоури села в машину, дверца автоматически захлопнулась, оставив снаружи дождь и басовитый гул транспортного фона города. Ана назвала место своего назначения — Монумент Восьмидесяти, расположенный в глубоком ущелье. Машина на мгновение задумалась, вероятно, рассчитывая оптимальный путь, состояние транспортных потоков и непрерывно изменяющуюся топологию ведущих туда тросов. Процесс этот требовал времени, так как электронный мозг такси не был уж столь совершенным. Затем Хоури почувствовала, что центр тяжести машины немного сместился. Через верхнее стекло дверцы она увидела, как одна из «рук» такси вытянулась, вдвое увеличив свою длину, и как ее клешни ухватились за один из тросов, проходивших над крышей здания.

Затем нужную точку разыскала и вторая рука — на другом тросе. Резкий скачок — и машина уже в воздухе. Несколько секунд она скользит по двум тросам, затем один из них уходит в сторону, так что машина должна его отпустить. Она разжимает когти, а третья рука тут же хватает еще один трос, пересекающий дорогу машине. Снова несколько секунд скольжения в нужном направлении, снова падение вниз, снова подъем вверх, и вот уже у Хоури появляется хорошо знакомое противное ощущение в желудке. Ей нисколько не помогает и то обстоятельство, что маятниковое движение машины ощущается так, будто машина не выбирает тросы целенаправленно, а хватает их наугад, чтобы спастись от неизбежного падения вниз. Чтобы хоть немного отвлечься, Хоури стала делать дыхательные упражнения, без отдыха поочередно напрягая и расслабляя пальцы рук, затянутых в черные кожаные перчатки.

— Должен признаться, — продолжал трепаться Ящик, — что я не подвергал себя воздействию присущего городу аромата уже немалое время. Но тебе от этого вреда не будет. Воздух вовсе не так грязен, как кажется. Очистители — одна из немногих систем, которые не прекратили работу после Эпидемии.

Теперь, когда машина уже миновала группу зданий, которую можно было с известным правом назвать окрестностями жилья Хоури, перед ней стала разворачиваться гигантская панорама Чазм-Сити. Невозможно было представить себе, что этот дремучий лес уродливых строений был когда-то самым процветающим городом в истории человечества; что это было место, откуда на протяжении двух столетий изливался нескончаемый поток научных и художественных новаций. Теперь даже местный люд понимал, что этот город видывал лучшие времена. С некоторой долей иронии они именовали его Городом, Который Вечно Дремлет, ибо многие тысячи его самых богатых граждан ныне пребывали замороженными в криогенных установках, рассчитывая провести там период временного упадка, который является лишь случайным отклонением на восходящей кривой роста благоденствия и процветания.

Естественной границей города был Кратер, который как бы замыкал его в своем кольце. Диаметр Кратера составлял около шестидесяти километров, а в центре его кольца находилась Утроба, или Провал. Город был укрыт восемнадцатью куполами, занимавшими пространство между стенами Кратера и Провалом. Грани куполов соприкасались, а сами они поддерживались подпорными башнями. Эти купола больше всего напоминали свисающие покровы, которыми завешивают мебель в спальне недавно усопшего. На местном жаргоне все это именовалось Москитной Сеткой, хотя существовало еще около дюжины разных названий, заимствованных из разных языков. Без куполов город не мог бы существовать. Атмосфера Йеллоустона — холодная смесь азота и метана, соотношение между которыми все время менялось, приправленная коктейлем сложных соединений водорода и углерода, — была смертельно ядовита. К счастью, Кратер защищал город от самых страшных ветров и селей жидкого метана, а смесь горячих газов, изрыгаемых Утробой, могла быть превращена в пригодный для дыхания воздух весьма простым и дешевым технологическим процессом. Кое-где на Йеллоустоне были другие поселения людей, куда меньше Чазм-Сити, но у них наблюдались куда большие трудности с созданием локальной биосферы, особенно с обеспечением населения воздухом, пригодным для дыхания.

В первые дни своего пребывания на Йеллоустоне Хоури спрашивала у местных, почему вообще кому-то пришла в голову мысль заселить планету, раз она столь негостеприимна? На Краю Неба, может, действительно все время полыхают войны, но там хоть можно жить без куполов и систем, искусственно создающих пригодную для дыхания атмосферу. Однако Хоури скоро поняла, что ожидать более или менее содержательного ответа тут не приходится, даже в том случае, если подобный вопрос сразу же не примут за наглость чужака.

Впрочем, ответ и так был ясен. Провал привлек к себе первых исследователей, вокруг которых возникло скромное поселение, а затем и что-то вроде пограничного городка. Безумцы, игроки, лопоухие мечтатели летели сюда как мотыльки на огонь, привлеченные слухами о богатствах Утробы. Кое-кто возвращался домой разочарованным, кто-то погибал в горячих ядовитых глубинах вулкана. А кучка выживших энтузиастов гордилась странной красотой этих мест. Быстро пролетели двести лет, и вот кучка строений превратилась в ЭТО!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44