Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мир в табакерке, или чтиво с убийством

ModernLib.Net / Научная фантастика / Рэнкин Роберт / Мир в табакерке, или чтиво с убийством - Чтение (стр. 14)
Автор: Рэнкин Роберт
Жанр: Научная фантастика

 

 


А П.П. Пенроуз, как всем вам, без сомнения, известно, был автором самых известных бестселлеров двадцатого века: триллеров о Ласло Вудбайне. Как мал наш мир!

– И что же ты здесь делаешь? – спросил я юного экстрасенса.

– Мне намекнули, что здесь случится что-то грандиозное.

– А кто намекнул?

– Можно, я не скажу?

– Ласло Вудбайн?

– Можно, не скажу?

– Откровенно, – заметил я. – Хорошо, скажи тогда вот что: ты думаешь, это Тайное правительство убило Т.С. Давстона?

– Нет, не думаю, – ответил Данбери.

– А!

– Потому что я не верю, что Т.С. Давстон умер.

– Можешь мне поверить, – сказал я. – Я видел его тело. Он умер.

– То, что вы видели тело, ничего не значит. Тело Элвиса тоже видели, однако Элвис не умер.

– Думаю, ты все же придешь к выводу, что Элвис умер.

– Неужели? А кто же тогда вон там болтает с поющей монахиней?

– Болтает… что?

– А, нет, это Великан Хейстекс. Что-то мне глаза изменяют.

– Хейстекс умер год назад, а ушел из рестлинга еще раньше, – сказал я, оборачиваясь туда, куда показал юнец. – О…

– Именно, – сказал Данбери. – Когда ты очень, очень, очень знаменит, то, что ты мертв, еще не обязательно значит, что ты действительно умер. Если, конечно, ты в сговоре с Тайным правительством. Эти все могут устроить. Элвис отправился в параллельную вселенную, чтобы спасти человечество от прихода Антихриста. Я думал, об этом все знают.

– А, ну да, – сказал я. – Тогда скажем так: если ты ошибаешься насчет Т.С. Давстона и он действительно умер, кто, по твоему мнению, мог его убить?

Данбери сделал задумчивую гримасу и сунул руки в карманы мешковатых джинсов.

– Идите-ка сюда, – сказал он, ловко указывая локтем в сторону укромного алькова.

Я последовал за ним, и, к моей чести, почти не смеялся, когда он со всего маху ткнулся носом в невидимые доспехи.

– Слушайте, – прошептал он. – Если Т.С. Давстон действительно мертв, это может означать только одно. Что он бросил вызов Тайному правительству. Что они пришли к нему, и пытались привлечь на свою сторону, а он отказался.

– Звучит правдоподобно. Он всегда старался держаться сам по себе.

– Вот-вот, а Тайному правительству это не подходит. Им нужен полный контроль.

– Но кто же те люди, которые управляют Тайным правительством?

Данбери пожал плечами.

– Может, вы сами. Я откуда знаю?

– Ты знаешь, что оно есть.

– Все знают, что оно есть. Только просто не хотят признавать. Оглянитесь вокруг – что вы видите?

Я оглянулся.

– Толпу богатых знаменитостей.

– А как они стали богатыми и знаменитыми?

– Они талантливее прочих.

Данбери посмотрел на меня.

А я посмотрел на Данбери.

– Все, понял, – сказал я. – Проехали.

– Это заговор, – сказал Данбери. – Все – один большой заговор. В этом мире наверх пробиваются только те, у кого есть связи. А как только появляются люди, оригинально мыслящие, что с ними происходит? Они или исчезают без следа, или их затягивает в водоворот славы, и они начинают гнать сладкую кашицу для своих хозяев. Берут деньги и продаются.

– Тайному правительству.

– В конечном итоге. Большинство даже и не знает этого. Но актеры могут работать, только если им предлагают роли, а рок-звездам быстро приходится снова жить на пособие по безработице, если они слишком выпендриваются.

– Они все выпендриваются.

– Это у них такие льготы. Но то, что они производят – абсолютно безопасно. Они не призывают к восстанию. Они не пробуждают сознание масс. Они поддерживают статус-кво.

– Мне уже приходилось все это слышать, – сказал я. – Большей частью от тех, кто ничего в жизни не добился.

– Я не пытаюсь вас убедить, – сказал Данбери. – Скажу только вот что: единственное, чего больше всего боится Тайное правительство, да и любое правительство – информация. Свободный обмен информацией. А с Интернетом, с новыми информационными технологиями, идеи могут распространяться по всему миру за считанные секунды. Именно поэтому сегодня ночью все и рухнет. Когда компьютерные системы откажут из-за ошибки двухтысячного года, обмена информацией больше не будет. Если только вы не запаслись почтовыми голубями, разумеется.

– И ты действительно веришь, что это случится?

– Скоро выясним, так ведь?

– Но если это правда, нужно же что-то делать.

– И что вы предлагаете?

– Не знаю. Рассказать об этом людям. Выложить в Интернет.

– Это есть в Интернете, – сказал Данбери. – В Сети тысячи страниц про мировой заговор. Многие выложены агентами Тайного правительства, чтобы еще больше запутать ситуацию. То, что произойдет, остановить невозможно. Хотя есть один способ, но поскольку он неосуществим, можно считать, что его нет.

– Какой способ?

– Собрать всех членов Тайного правительства в одной большой комнате и взорвать их всех вместе в преддверии царства небесного.

– Маловероятно.

– Хотя…

– Хотя что?

–Вы будете смеяться, когда скажу. Но мне только что в голову пришла одна очевидная мысль.

– Говори.

– Похоже… – Правая рука Данбери двигалась в кармане штанов.

– Ну говори же!

– Похоже…

Что– то свистнуло у меня над ухом, и левая рука Данбери схватила его за горло.

Было ли это «что-то» отравленной стрелой?

Разумеется, без всякого сомнения.

Успел ли Данбери выкрикнуть, что же такое очевидное пришло ему в голову?

Хрена с два!

23

Могу признать, что для послеобеденной шкатулки она мила. Но я никогда не взял бы ее с собой на ужин.

Бо Бруммель (1778—1840), при обсуждении его коллекции табакерок

Я не впал в панику.

Мог впасть, но не впал.

Просто я уже был слишком зол. С меня хватит. Я хочу сказать, что одно хладнокровное убийство на твоей вечеринке – уже не слишком хорошо. Но два! Это уже ни в какие ворота.

Я огляделся, пытаясь разглядеть убийцу. Но не увидел никого, кто стоял бы поблизости, в одной руке держа духовую трубку, а другой махая мне, чтобы привлечь внимание.

Народ весело плясал под музыку ансамбля марьячи, раздававшуюся с галереи. И вроде бы все развлекались, как могли.

Все, кроме меня.

Но я не впал в панику. Нет. Я был зол, но спокоен. У-у, как спокоен я был. Знаете, что я сделал? Я скажу вам, что я сделал. Я поставил труп Данбери на ноги. Сделал вид, что танцую с ним, и дотащил его до невидимых доспехов в нише. А потом засунул его в доспехи. Здорово придумал, а?

И если вы когда-нибудь пытались запихнуть труп в невидимые доспехи, вы можете себе представить, как это непросто.

Особенно если у трупа обнаружилась эрекция.

А потом я отправился на поиски Нормана.

Я был зол на Нормана.

Найти бакалейщика оказалось проще простого. Он танцевал твист. В одиночку. Окруженный толпой восхищенных женщин, его подбадривавших. Я протиснулся в круг, что удовольствия у дамочек не вызвало.

– Норман! Идиот этакий! – завопил я.

Норман шлепнул меня по плечу.

– Уйди, – прокричал он в ответ. – Смотри – дамочки у меня с рук есть готовы. Погляди хотя бы на Мило-ей-вводишь.

– Кого?

– Милу Йовович.

Не так уж плохо, но я был не в том настроении.

– Норман! – снова заорал я. – Опять то же самое!

– Смажь йодом погуще.

Я замахнулся на Нормана. Дамочки пришли в ужас.

– Кончай плясать, – завопил я. – Еще одно убийство!

– Оп-па, – Норман остановился.

– Аааааааааа, – завелись дамы. – Норман, потанцуй для нас еще!

– Отключи свой чертов костюм, – сказал я.

Норман, ворча, отключил костюм.

Дамы потеряли к Норману всякий интерес. Они вежливо покашляли и поплыли по своим делам, а я вдруг стал ненавидеть Нормана значительно меньше.

– Еще одно убийство, говоришь? – сказал он.

– Данбери Коллинз.

– Данбери Коллинз?

– Данбери Коллинз.

Норман приподнял шляпу и поскреб в затылке.

– Нет, – сказал он. – Не доходит. Подсказку дашь?

Я схватил Нормана за роскошные лацканы.

– Это не еще одна из твоих дурацких хохмочек с фамилиями. Это настоящее имя жертвы. Данбери Коллинз.

– Не тот Данбери Коллинз?

– Тот самый.

– Не тот, который все время… – Норман изобразил соответствующие движения кистью руки.

– Этим он и занимался, когда его убили.

– Именно так он хотел бы уйти из жизни.

Возразить было, конечно, нечего.

– Да чтоб мне что штабелем приштопали, – сказал Норман. – Ласло Вудбайн иДанбери Коллинз в одну ночь. Если бы П.П. Пенроуз был жив, он бы в гробу перевернулся.

– Слушай, – заорал я на Нормана, – мы не можем больше тратить времени. Мы должны найти, где прячется эта кровожадная…

В этот момент марьячи на галерее смолкли.

– … сука!

Просто удивительно, насколько громко прозвучал мой голос во внезапно наступившей тишине. А как в мою сторону повернулись головы всех присутствующих…

Это тоже было просто удивительно.

Это была вторая неприятная сцена. А вечер еще только начинался.

– Здорово, – прошептал Норман. – Очень в духе девяностых. Неимоверно политкорректно.

Только оглушительная дробь литавр спасла Нормана от заслуженной затрещины.

– Бум шанка! – послышался откуда-то сверху голос профессора Мерлина. Головы присутствующих, как по команде, повернулись в ту сторону. Престарелый церемониймейстер стоял на парапете галереи, широко раскинув руки и едва заметно шевеля длинными пальцами.

– Бум шанка, бум бум бум бум!– вскричал старец. – Я профессор Мерлин, и добро пожаловать на Большой Миллениум-бал!

Толпа была уже изрядно подогрета выпивкой и разнообразной отравой, к тому же необычайно любвеобильна под воздействием Домашнего Умиротворителя Хартнелла, и поэтому разразилась одобрительными криками и бешеными аплодисментами.

– Ненавижу этого старого козла, – сказал Норман.

Я продемонстрировал ему свой кулак.

– Как только он закончит, мы примемся за поиски этой кровожадной сам-знаешь-кого.

– Добрый вечер, дорогие мои, – продолжал профессор Мерлин, молитвенно сложив руки. – Мы собрались здесь, в этих стенах, кои облагородил изысканнейший декорум… – он протянул руку, указывая на болтавшегося под потолком драконопса, и над толпой взвился грубый гогот. – Мы собрались здесь, – продолжил профессор, – дабы отпраздновать рождение нового тысячелетия. Но также и вспомнить о жизненном пути замечательнейшего человека. Он был известен вам, как Титан Табака, Султан Сигар, Король Кальяна и Набоб Наргиле. Он был Князем Кисета, Маркизом Мундштука и Пфальцграфом Папирос. Разумеется, я веду речь о мистере Давстоне.

Аплодисменты и дикий свист.

И одобрительные вопли.

– Вы, – профессор Мерлин поднял указательный палец и обвел им всех присутствующих, – вы, ребята – молодцы. Вы правите людьми и делаете их. Повелители контор. Важные шишки. Капитаны индустрии. Мадонны подиума. – Профессор Мерлин галантно поклонился. – Эпики экрана. Вы, служители Теспии. Вы, музыканты. Вы, мои дорогие друзья – деловые люди.

Снова аплодисменты, одобрительные вопли, дикий свист.

– Значит, вы заслуживаете того, чтобы развлечься. – Профессор Мерлин щелкнул пальцами, и в руке его появилось сверкающее йо-йо.

– Уууууууууууууух ты, – зашумела толпа, на которую это произвело сильное впечатление.

– Фигня, – пробормотал Норман. – Я тоже так могу.

Профессор Мерлин подмигнул толпе, собранной в мозаику из множества лиц, обращенных к нему, и послал йо-йо на бреющем полете поверх голов. Оно сверкало, как драгоценность, а он посылал его в полет снова и снова по размашистым дугам.

– Как два пальца, – пробормотал Норман.

– И в эту ночь ночей, – возвысил голос профессор, – в эти последние минуты нашего века, я начинаю особое представление. Забавное. Претенциозное. Увлекательное… чтобы…

Развлечь, озадачить и обольстить,

Наставить, подставить, возможно, польстить.

Видеть вы будете или смотреть?

Слушать иль слышать? Просто глазеть,

Себе говоря: «Ерунда, ерунда,

И что это значит? Ну прямо беда,

Не понять, что к чему,

и зачем? Почему?

Может, это не нужно

Уже никому?»

И его йо– йо затанцевало, переходя от одной блестяще исполненной фигуры к другой, включая, естественно, и не утратившую актуальности «набитую норку». А также «пузатого пингвина», «каленую камбалу» и «беременного бабуина».

– А вот так ты уже не сможешь, – сказал я Норману.

– Не вполне уверен, что мне в жизни этого захотелось бы.

– А теперь внимание, друзья мои, – сказал профессор Мерлин, – потому что ловкость рук обманывает глаз. – И он снова послал йо-йо над головами. И – подумать только! – оно просто исчезло. – Чем больше вы видите, – сказал старик, – тем больше, как вам кажется, вы знаете.

И он хлопнул в ладоши.

– Кушетки, кресла, ковры! – вскричал он. – Кондиционный комфорт классной конгрегации!

Изо всех углов огромного зала хлынули представители подающего персонала, бритые налысо гномицы и (чем-меньше-будет-о-них-сказано-тем-лучше) люди-пепельницы. Они несли кушетки и кресла, и, проворно двигаясь в толпе, расставляли их на каменных плитах пола.

– Садитесь, прошу вас, – произнес церемониймейстер. – Сядьте же, и внемлите, и все такое.

Началось всеобщее оживление, подтягивание брюк на коленках – у мужчин, подтягивание тесных юбок на попках – у женщин, и гости принялись рассаживаться на разложенных коврах и комфортных кушетках.

– Я, пожалуй, отлучусь в сортир, – сказал Норман.

– Как же, разбежался. Сядь и дождись, пока закончат.

Норман сел.

Я тоже.

Всем всем всем – сесть сесть сесть.

– Итак, – вскричал профессор Мерлин. – Пока вы имеете возможность наслаждаться нашим представлением, почему бы не куснуть кусочек тем инструментом, что сама природа предназначила для укушения?! Рай для рта, нега для неба! Искусное искушение! Праздник пирогопечения! Сногсшибательные сласти! Халявный хавчик!

И он снова хлопнул в ладоши.

Трубы на галерее разразились дикими звуками, а под ней, между невидимыми столбами, открылись двери, и из кухни показался знаменитый шеф-повар.

И хлопнул в ладоши, он хлопнул в ладоши,

В поклоне склонился, махнул он рукой,

И хлынули в залу официанты,

Которых он вызвал как будто на бой.

– Шевелитесь, тушки безмозглые! – воззвал он.

И из кухни парадным маршем прошествовали официанты и выглядели они (во всех мельчайших подробностях) именно так, как должны выглядеть официанты: накрахмаленные рубашки, безупречные бабочки, отутюженные фраки, прилизанные волосы, убийственные бакенбарды. И судя по фигурам, все они регулярно ходили в спортзал, а судя по загару – в «Клуб Медитерранеан», и у всех в глазах было это специфическое – «не-желает-ли-дама-розу?» – выражение.

– Прав шеф насчет тушек, – прошептал Норман.

И чего только не было на сверкающих серебряных подносах, которые они несли: безумно благоухающие блюда, сочные соблазнительные сласти, вызывающе восхитительные вкусности. И по мере того, как официанты мерным шагом продвигались вперед, склоняясь к гостям, чтобы предложить им сии дары кулинарного искусства, профессор шаманствовал свысока, указывая на блюдоносцев, проходивших под его ногами.

– Воззрите же! – возопил он для начала. – Пирушка, попойка, прием, просто праздник какой-то! Сон Сарданапала! Любимые лакомства Лукулла! Воззрите и разуйте глаза, – и он указал вниз. – Филе-миньон Alytesobstreticans,припущенное в млеке раниды, в листве Taraxacum’a.

– Как звучит… деликатес! – восхитился я.

Норман скорчил гримасу.

– Ну, если тебе нравятся швейцарские жабы, вареные в лягушачьем молоке и вываленные на груду листьев одуванчика…

– Мда, некоторые иностранные блюда здорово теряют в переводе…

– Ффу! – Норман отогнал назойливого официанта.

Профессор продолжал показывать на проплывающие внизу блюда, называя каждое и пространно восхваляя их достоинства.

И к каждой его фразе Норман добавлял свои переводы в стиле «Учили мы языки в школе, учили».

Я отказался от легких и ливера. И от ягнячьих яиц и свиных сосочков. И обезьяньи мозги, как бы свежи и горячи они не были (а Шампусиковы выглядели особенно аппетитно в кисло-сладком соусе по-сычуаньски), тоже не произвели на меня впечатления.

Не то чтобы я не был голоден.

Вообще– то я умирал с голоду…

Но, как– то…

Когда тебе на выбор подсовывают под нос столько разных вкусностей, трудно решиться с чего-то начать. В конце концов я определился. Я решил обойтись без излишеств. Ничего сверхизысканного, что могло бы «отозваться». Обойдемся доброй, старой, домашней кухней.

– Фасоль в томатном соусе, сэр? – наклонился ко мне официант.

– Ну уж на фиг, – заявил я. – Устрицы из Скалистых гор, требуха из меню каннибалов и влагалище овцы, вываренное в собственном (собственном, понимаете?) соку. Да, и еще пинту «шато-лафит» урожая 1822 года. В моей именной оловянной кружке.

Вот как. Классно я выразился?

Следует сказать, что мне доставило преогромное удовольствие наблюдать, как насыщались гости. Ну просто наслаждение было смотреть, как эти отъявленные гурманы набросились на бесплатное. А я подсматривал, как они поглощают предложенные им пирожки, печенку, птифуры, птицу, и прочие припасы, прочищая путь промеж подносимых подносов…

На мой взгляд, слишком много «П».

– А ты что будешь, Норман?

– Мне просто фасоль.

– А что плохого во всем остальном?

– Да ничего плохого, – сказал Норман, – не дай Бог, все отлично, даже и думать не о чем. Просто я не очень голоден. Видимо, тот печеный слоновый член, которым я полдничал, был лишним.

А пока гости заталкивали кормежку в ротовые отверстия, кое-что происходило под музыкальной галереей. Там воздвигли небольшую сцену, с рампой и рисованным задником.

Мы как раз переходили от шестого блюда к седьмому, когда прозвучал удар гонга и снова послышался голос профессора Мерлина.

– Бум-шанка, бум-бум-бум! Вкушайте и насыщайтесь. Пусть в пляс шампанское идет по кругу, и пусть притушат свет, и музыку приглушат.

И в этом чертовом зале погасли все до одного лампы, и мы остались сидеть в темноте.

Но ненадолго. Загорелись огни рампы; сцена ярко осветилась. На нее вышел профессор Мерлин. Он принял величественную позу, широко расставив ноги и подбоченясь. Марьячи сыграли благозвучный припевчик, а профессор Мерлин сказал всего лишь:

– Пусть начнется представление.

Сверкнула яркая вспышка, поднялся столб дыма, и он исчез.

– Я так тоже умею, – прошептал Норман.

Так вот: то, что последовало за словами профессора, без всякого сомнения, было самой необычайной постановкой, что когда-либо имели место на подмостках. Зрелище, достойное осмеяния, но и похвалы. Абсурдное и аутентичное. Придурочное и поучительное. Дзанни и дзен, все в одном флаконе. Оно было чудовищно странным и мы, боюсь, уже больше никогда не увидим ничего подобного.

– Ом, – послышался голос профессора Мерлина. – Ом, – повторил голос. – Ом, священный слог Наивысшего. Символизирующий триумвират богов: Браму, Вишну и Шиву. Рождение, жизнь, смерть. Ведь наша небольшая пиеса будет представлена вам в этих трех жизненно необходимых частях. Это то, из чего мы сотворены. Мы рождаемся. Мы живем. Мы исчезаем. Узрите Отрока.

Мы узрели Отрока. Он поднялся между нами из-под ковра, где лежал в ожидании собственного появления. Мы зааплодировали появлению Отрока и аплодировали громко и долго.

Поскольку это был, без сомнения, Основной Отрок. Этого отрока играла девочка. Красивая девочка, кстати. Юная, тонконогая, худенькая. С огромным ртом и огромными глазами. Великосветские уроды засвистели, вывалили языки и тяжело задышали, что твой волк из мультиков.

Отрок медленно двинулся сквозь толпу. Медленно, шаркая ногами. Он устало вскарабкался на сцену. Повернулся лицом к зрителям, картинно тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что день, полный трудов и забот, закончен. Потом картинно и томно зевнул.

Норман чуть не съехал. Я картинно поднес кулак к его носу.

Отрок улегся на сцену. Кроме скудных лохмотьев, на нем ничего не было, и укрыться ему тоже было нечем. Так что дела, похоже, у него шли хуже некуда.

Однако стоило ему только заснуть, как ему начал сниться сон, и перед нашими глазами развернулась поставленная с необычайной расточительностью сцена этого самого сновидения, в которой над отроком и вокруг него порхали мерцающие эльфики, а потом с небес спустился толстенький ангел (или это была пухленькая ангелица?) во фривольном корсаже и резиновых сапогах, который вдруг проникся к Отроку симпатией и осыпал его сияющей пыльцой.

– Это и есть придурочная, но поучительная часть? – спросил Норман.

Снова раздался голос профессора Мерлина. Как мне показалось, сказано было следующее:

– Дар передан. И дар получен.

Насколько я мог судить, дальше основная сюжетная линия развивалась так: вот он, этот маленький мальчик, и ангел во сне подарил ему что-то такое особенное. Мы не знаем, что это такое особенное, но это, должно быть, что-то действительно особенное, потому что любой, с кем он теперь встречается, так и норовит урвать от этого кусочек.

Первым появляется некий злобный дяденька. Он одет в черный тюрбан, и ему пририсовали черную бороду. Кроме всего прочего, у него отвратно пахнет изо рта. Последнее вызвало особенный смех в зале, как и позы, которые он принимал, снова и снова пытаясь застращать Отрока и отнять у него что-то особенное.

Мы над ним смеемся. Мы его освистываем. Мы шикаем и улюлюкаем.

Потом появляется команда развеселых мальцов, которые притворяются, что они Отроку лучшие друзья. Но мы-то знаем, чего им нужно. Они пытаются споить Отрока, но тот не расстается со своим особенным, и юные весельчаки начинают дурачиться, прыгать по сцене и налетать на невидимые столбы, падая со страшным грохотом. Мы смеемся.

Потом перед нами предстает настоящий злодей. Князь Зла. У него офигенно роскошный дворец, со всякими служанками, крытой площадкой для гольфа в натуральную величину, и все такое прочее.

Он применяет более тонкий подход к Отроку.

Он приглашает Отрока в свой дворец. Дает ему сыграть разок в гольф бесплатно. И дарит Отроку подарки и суетится вокруг него, и все время норовит погладить его по голове.

Сцена в гареме показалась мне несколько избыточной. Я-то думал, что знаю все о любых, самых невероятных комбинациях людей, животных, птиц и рыб, что только можно знать. И кроме того, я уже видел все видеозаписи отправлений всех естественных (на их взгляд) надобностей, которые отправлял кабинет министров в стенах замка Давстон.

Но сейчас я был потрясен.

И даже слегка возбудился.

Не буду сейчас вдаваться в подробности, тем более, что они не особенно важны для развития сюжета представления в целом. Но честное слово: это было НЕВЕРОЯТНО.

Впрочем, дальше. Отрок, целиком отдавшись оргии в гареме, и, соответственно, немало получив взамен, предлагает свое особенное (которое он каким-то образом ухитрился оставить при себе, даже когда в игру вступила форель) Князю Зла. В подарок, за то, что тот был так добр.

И – ни тебе «извини», ни тебе «поцелуй меня в за…тылок» – Отрока хватает дворцовая стража, волочит его за дворцовую стену, задает ему хорошую трепку, и, посчитав мертвым, там и бросает.

Тут мы начинаем дружно и громко свистеть. Хотя при этом никто не сомневается в том, что Отрок был довольно недальновиден, поверив этому злобному князю.

Далее Отрок впадает во что-то вроде комы, и снова появляется откормленный ангел в сапогах и ругается, как сапожник. Потом, однако, он прощает Отрока и навяливает ему подарочек – с виду похожий на мешочек волшебной пыли.

В финальной сцене Отрок возвращается во дворец. Князь Зла в этот момент занят канонически королевским кутежом, и едва не помирает со смеху, потому что это ему теперь принадлежит что-то особенное.

Но тут Отрок выскакивает из-под стола и сдувает с ладони волшебную пыль в пламя свечи. Раздается чудовищный взрыв, все окутывается дымом, а когда дым рассеивается, мы видим, что во всем дворце не осталось в живых никого. За исключением Отрока, который чудесным образом выжил.

Он низко кланяется, получает охапку цветов, и на этом представление заканчивается.

Если, конечно, не считать выходов на поклоны. Мы дружно освистываем злобного дядьку, и развеселых мальцов, и Князя Зла, и радостно приветствуем откормленного ангела, и мерцающих эльфиков, и еще раз – Отрока.

Вот теперь все.

Ну, почти все.

Под гром аплодисментов появляется профессор Мерлин. Он взбирается на сцену и кланяется. В очень непродолжительной речи он благодарит зрителей и вытаскивает из кармана табакерку. Очень изящную серебряную табакерку, в форме гробика. Он трижды стучит по крышке – Отцу, Сыну и Святому Духу – потом берет понюшку табаку и засовывает его сначала в одну ноздрю, потом в другую.

И разражается громоподобным а-а-а-п-ЧХИ!Литавры бьют в последний раз. Сверкает молния, поднимается столб дыма.

И вот он был – и вот его нет.

Исчез.

24

– А-апчхи!

– Будьте здоровы.

Народное

Стихли крики и аплодисменты. Погасла рампа, и снова зажегся свет в зале. Как по сигналу, появились официанты с подносами, полными яств. Там были шкварки и шоколадки. Клубника в кокаине и кубки, полные абсента и мескаля.

Оркестр– марьячи снова зашелся развеселой мелодией, и народ вокруг принялся дрыгаться и извиваться. Мало кто, впрочем, пытался подняться на ноги, и действительно пуститься в пляс. Слишком много было сожрано. И еще больше выпито.

– Ну и фигня, – сказал Норман.

– Брось, – сказал я. – Это было великолепно.

– Ну и в чем тогда смысл?

Я многозначительно поводил руками.

– Ясно. Ни фига ты не понял, – сказал Норман. – Но с ослом мне понравилось.

– Ладно, пойду скажу «спасибо большое» профессору Мерлину. Интересно, куда он делся?

– Исчез. Сделал ноги. А-апчхи, и всем привет.

– Который час? – спросил я.

Норман вытащил из кармана пижонские часы, щедро украшенные деталями конструктора.

– Без четверти двенадцать, – сказал он. – Как летит время, когда веселишься, а?

– Ладно. – Я поднялся, расправил плечи, и сделал несколько глубоких вдохов. Вдох через нос, выдох через рот, как дышат, когда им предстоит что-то значительное, что-то БОЛЬШОЕ.

Прыгнуть с вышки, к примеру. Или на мотоцикле – через горящее кольцо.

А может даже, броситься в водопад. Или в атаку на русские пушки под Севастополем, верхом на коне, с саблей в руке.

Или…

– Ты чего это? – спросил Норман.

– Я же сказал – пойду схожу…

– Ты считаешь, меня интересует состояние твоего мочевого пузыря?

Я снова показал Норману кулак, и изобразил, как я наношу им серию сокрушительных ударов.

– Бац-бац-бац, – сказал я. – Норман в нокауте. Начинайте считать.

Норман закатил глаза и тоже поднялся.

– Ладно, – сказал он. – Вот что нам нужно сделать. Нужно найти женщину с зеленой помадой. Если на ней еще осталась эта помада. Наверно, всю смазала, когда запихивала в глотку чибисовые члены.

– Вот уж не слыхал про чибисовые члены.

– Скорее всего, их почти и не осталось. Я почти все съел на обед.

– Пошли, – сказал я Норману. – Подкрути свой павлиний костюм, и покончим, наконец, с этим делом. Я с гораздо большим удовольствием буду звать Санта-Клауса, когда мы поймаем эту бабу, свяжем ее и посадим под замок.

– Справедливо. – Норман возился с пультом управления. – Что-то разладилось, – сказал он, тряся пульт. – Похоже, контакты отошли. – С этими словами он нанес пульту – который с виду требовал крайне осторожного обращения – несколько сильных ударов. – Ага, заработало, – заявил он.

– Тогда пошли.

Я объяснил Норману свой хитрый план, которого, как мне казалось, мы должны придерживаться. План был прост, но очевидно эффективен. Я сказал, что все, что нам нужно сейчас делать – прогуливаться посреди развлекающейся толпы как можно беззаботнее, чтобы не возникало и тени подозрения, и так небрежно по ходу дела перебрасываться парой слов с каждым индивидуумом женского пола, одновременно украдкой разглядывая его (ее?) губную помаду. И тот, кто ее найдет, просто заорет другому: «Вот она, сучка зеленогубая!» – и мы вместе произведем гражданский арест.

Ну что могло не сработать в этом плане?

Ничего.

Кроме того, рассудил я, у меня будет возможность поболтать со всякими там звездами-знаменитостями, а может быть, даже настроить себя соответствующим образом, чтобы наилучшим образом звать Санта-Клауса.

По– моему, справедливо рассудил. В конце концов, это была моявечеринка.

– Пошли, – сказал я. – Начинай.

Норман начал, весьма незамысловато, со слов «Ну как настроение?», и я начал с того же.

– Как настроение? Нравится вечеринка?

– Все нормально?

– Будьте добры, сигары не тушите об пол. Вот, пожалуйста, идет пепельница.

– Еще порошочку к клубнике, ваше королевское высочество?

И так далее, и так далее, и тому подобное.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17