Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Завещание Тициана

ModernLib.Net / Исторические детективы / Прюдом Ева / Завещание Тициана - Чтение (стр. 14)
Автор: Прюдом Ева
Жанр: Исторические детективы

 

 


— Лишь бы только два парижских сопляка с девчонкой не откопали его раньше нас.

— Если твое предупреждение на них не подействует, придумаем что-нибудь посущественней, чтобы убрать их с нашего пути.

Упоминание об их собственных персонах исторгло у Виргилия и Мариетты общий возглас изумления. Каждый закрыл рот другому. Оба затаили дыхание: чревато ли последствиями их неосторожное поведение?

Пьер был распростерт возле кресла, не в силах пошевелиться. Олимпия увлекла его в мир несказанных удовольствий, невиданного сладострастия. Он закрыл глаза, чтобы больше не видеть ее. Она встала, поправила корсаж, одернула юбки, задев ими торс и лицо юноши. Это было как прощальная ласка. Затем развязала ленты, которыми он был привязан к ножкам кресла, освободив его запястья, и чувственным жестом бросила их ему в лицо.

Лионелло и Зорзи примолкли. Что это было? Хозяин дома приставил палец ко рту, показывая своему приятелю, что нужно прислушаться. Установилась тревожная вязкая тишина. Виргилий и Мариетга наверху не осмеливались наклониться к отверстию в полу, чтобы даже движение воздуха не выдало как-нибудь их присутствия. С той и с другой стороны потолка время, казалось, застыло. Неизвестно, чем бы это кончилось, но вдруг откуда ни возьмись, вынырнула черная крыса — она вскочила на древний манускрипт по алхимии.

— Раминагробис! А я-то думал, ты сдох от чумы! — проворчал Зорзи.

Лионелло протянул к крысе руку, и она вскарабкалась по его рукаву.

— Это ты шумишь? А я уж решил, что кто-то проник во дворец.

Незваные гости наверху обменялись выразительными взглядами. В них читался страх: то ли оттого, что их чуть было не застукали, то ли при виде толстого грызуна, отвлекшего на себя внимание двух сообщников. Ситуация была опасной, самое время убираться подобру-поздорову. Бесшумно покинув помещение на третьем этаже, они на цыпочках спустились по черной лестнице вниз. А оказавшись в саду, опрометью бросились к ограде. Мариетте мешали бежать юбки, она подняла их, но одна пола зацепилась за пряжку ее туфли, и она упала. Опережавший ее Виргилий, услышав звук падения, обернулся, кинулся к ней и помог подняться. Дальше они побежали вместе, взявшись за руки. У ограды он обхватил ее за талию и подсадил. Затем подтянулся сам и спрыгнул на улицу. Однако вне опасности они себя не чувствовали и потому продолжали бежать рука в руке вдоль канала Ангелов до паперти Святого Петра Мученика. Щеки их пылали, кровь билась в висках, в груди свистело. Может, потому они и не услышали криков слуги Зена, который бежал за ними.

Выйдя от Олимпии, Пьер оказался на Цирюльной улице и пошел куда глаза глядят. Он был во власти неизведанного ощущения: будто бы пребывает в неком мире, существующем параллельно реальному, на неком отдалении, в котором ничто не имеет значения. Возможно, так ему было легче справиться с чувством вины… Ведь он нарушил клятву верности, данную Лизетте, без зазрения совести предал себя в опытные руки профессионалки, наслаждался во время чумы, потратил время на чепуху, пока друг без устали расследовал чудовищное преступление. Он очнулся на незнакомой просторной площади, обсаженной деревьями, с церковью, которой прежде ему не доводилось видеть. Звонница из кирпича в венето-византийском стиле возвышалась над храмом. Его внимание привлекла необычная чаша для пожертвований на стене: в виде солдата с копьем в руке и в ореоле. И хотя дракона не было, Пьер догадался, что это Святой Георгий. Как же ему найти дорогу в Кастелло или Каннареджо? Он огляделся. Вокруг никого, кроме калеки, просящего милостыню. Пьер подошел к нему:

— Это церковь Святого Георгия?

— Святого Иакова! Святого Иакова в Орио! — прошамкал в ответ беззубый сморщенный рот.

На вопрос Пьера, как попасть в Риальто, старик указал ему дорогу. Желая поблагодарить бедолагу, Пьер сунул руку в карман, но вместо монетки достал красный бант… Воспоминание об Олимпии, привязавшей его к креслу алыми лентами, обожгло.

Добравшись до Сиреневой набережной, где на причале стояла их гондола, Виргилий и Мариетта спрыгнули в нее. Девушка, вновь занявшая место капитана, оттолкнулась веслом от берега. Им не пришло в голову оглянуться, а то бы они заметили, что за ними наблюдают Лионелло и Зорзи.

— Эта поездка, хоть и закончилась неожиданным образом, все равно многое нам дала, — проговорила Мариетта, рассекая морскую гладь правильным веслом.

— Зорзи — внебрачный сын Маркантонио Брагадино. Одно это чего стоит! — отвечал Виргилий, сидя у ног своей подруги. Одной рукой он держал ее за лодыжку, другую опустил в воду.

— Теперь понятно, отчего он весь кипел, описывая нам трагедию кипрской цитадели.

Мариетта подняла весло над водой и какое-то время подержала его на весу. Предом вынул руку из воды и обтер ее о свои чулки.

— Одно теперь ясно: это родство могло подвигнуть его на преступление. Побудительная причина, да еще какая! Посуди сама: он знает, что Атика — турецкая шпионка, подозревает, что именно она могла поставить неприятелю сведения о Кипре, позволившие ему одержать победу при Фамагусте. Для него она — один из виновников смерти его отца. Месть — блюдо, которое едят холодным, сказал бы Фаустино. Три года он вынашивал свою месть: втерся в доверие к Зену, через него получил доступ к Атике, постепенно вошел в круг завсегдатаев ее салона, и когда пробил час отмщения — «час льва», безжалостно применил закон Тальона: око за око, зуб за зуб, кожу за кожу[97].

После всего пережитого Мариетте хотелось чуточку тепла и ласки. Положив весло на дно, она прижалась к своему рыцарю. Виргилий осыпал ее поцелуями. А в это время от набережной Мурано отделилась лодка с Зеном и Зорзи на борту.

Перед его глазами с упрямой настойчивостью маячили узкие шелковые ленты. Немудрено было снова схлопотать мигрень. И тут в охватившем его умопомрачении перед ним всплыли другие ленты того же цвета, а точнее — пропитанные кровью. Ими были стянуты копыта Силена.

С невероятной четкостью в памяти встала картина с Марсием, подвешенным на дереве, как на виселице, за ноги с помощью двух лент маренового цвета.

Влюбленная парочка, преследуемая Зорзи и Лионелло, с одной стороны, и Пьер, мучимый мыслью, что поддался соблазну с преступницей, с другой стороны, одновременно подошли к Бири-Гранде. Студенту-медику хотелось отвести друга в уголок и поделиться с ним и своими подозрениями, и переполнявшим его отвращением. Однако присутствие девушки и Пальмы заставило его до поры до времени держать рвавшиеся наружу признания при себе.

На столе появилась бутылка вина. Друзья принялись заполнять пустующие строчки схемы, содержащей, помимо семи имен, четыре колонки. Пальма, завершивший уже к этому времени ангела, покрывал полотно лаком. Подойдя к столу промочить горло и увидев схему, над которой они трудились, он не мог удержать иронической реплики:

— Если я правильно понимаю, за исключением маэстро и его сына, все пять приглашенных к Атике и оба ее невольника имеют в своих именах буквы «Z» и «N», то или иное отношение к знаку льва и побудительные причины. Словом, с тех пор как я откопал в бумагах учителя приглашение египтянки, вы не продвинулись ни на йоту. Никто не выбыл из игры, но и в лидерах не оказался ни один из участников.

— Ты даже представить себе не можешь, до какой степени ты прав, дорогой Пальма, — сокрушенно согласился Виргилий. — А помимо всего прочего, у каждого из них была еще дополнительная причина истязать Атику, общая на всех: она одна знала содержание письма Николя Фламеля. Рисунки-то она раздала, размножив их с помощью карлика, а ключ от них оставила при себе.

Пальма-младший обвел взглядом понурые физиономии тех, кто силою обстоятельств стал его друзьями. Ему пришло в голову, что немного движения придаст их побледневшим лицам красок, и попросил:

— Окажите мне услугу, помогите передвинуть «Пьету». Я не могу добраться до верхнего левого угла, который тоже нужно покрыть лаком.

Все разом поднялись. Тинторетта и Пальма, привычные к обращению с инвентарем художника, стали учить неофитов, как браться за раму, как ее поднимать. Пальма и сам взялся за правый край картины. По сигналу Мариетты все напряглись и приподняли двенадцать квадратных метров полотна. Затем, отдуваясь и охая, они передвинули «Пьету». Однако новички слишком быстро поставили ее на пол, Пальма за ними не поспел. Полотно в подрамнике всем своим весом придавило ему руку. Он закричал от боли и поднес руку к глазам: она была в занозах и крови.

— Ну кто же так делает! — набросился он на французов.

Те обступили его с извинениями, но он уже отвлекся на что-то другое и присел на корточки, разглядывая тот угол полотна, где Тициан изобразил себя с сыном на ex-voto.

— Что за ерунда! — с удивлением произнес он, тщательно осмотрев раму в том месте, которым ему был нанесен удар.

Мариетта заинтересованно склонилась к краю картины и в свою очередь ощупала раму. Затем, проведя рукой по обратной стороне холста, озадаченно проговорила:

— Взгляни, как будто бы подложен еще один слой холста? Пока Пальма изучал холст, Мариетта огляделась, словно

ища чего-то. Увидев клещи, она взяла их и решительно принялась отдирать холст от рамы. И вскоре убедилась, что была права: в этом месте холст был двойным. Мало того, на глазах у присутствующих она извлекла из этого своеобразного тайника пергамент. Он был заложен между двумя слоями холста, как раз в том месте, где на картине было изображение ex-voto Be-челлио: отца и сына. Она развернула его. Виргилий, Пьер и Пальма сгрудились за ее спиной, стараясь прочесть то, что там было написано. Разбирая вполголоса написанное по-латыни, они не заметили, как две тени бесшумно скользнули в дверь мастерской и вооружились поднятыми с полу толстыми, как поленья, деревянными брусками.

ПИСЬМО НИКОЛЯ ФЛАМЕЛЯ[98]

Слава Всевышнему, поднимающему из тьмы раба своего. О Всемогущий и Милосердый, ты в своей неизреченной благости снизошел до того, чтобы открыть мне, недостойному, все сокровища поднебесного мира. Так приоткрой мне за пределами земного существования все сокровища небесные и позволь увидеть твой предивный лик.

Я, Николя Фламель, писец, житель Парижа, в год тысяча триста девяносто девятый пишу эти строки. После меня не останется философских трактатов с сокровенным знанием. Однако ко мне в руки за два флорина попала древняя книга, писанная не на бумаге или пергаменте, как прочие, а на коре. Крышкой ей служила тонкая медь с выбитыми на ней буквами и престранными фигурками. И было в ней три раза по семь листов. На первом заглавными позолочеными буквами большого размера было начертано: АВРААМ ИУДЕЙ, КНЯЗЬ, ЛЕВИТСКИЙ ПРОПОВЕДНИК, АСТРОЛОГ И ФИЛОСОФ. Все остальные обучали тому, как добыть философский камень. Это стало причиной того, что в течение долгих двадцати одного года я поставил множество опытов, но не на крови, что почитаю низким и дурным. Вплоть до того дня, когда впервые получил из меркурия чистое серебро. Это случилось в семнадцатый день января, в понедельник, около пополудни, в год от Р.Х. 1382. В двадцать пятый день апреля того же года к пяти часам вечера благодаря трансмутации я получил столько же чистого золота.

Того же, чему учил последний из три раза по семь листов, мне уж не выполнить, потому как жизненный срок мой близится к концу. Пусть же Всемогущий сделает так, чтобы я смог узреть Его величественный лик, что является неописуемым блаженством, восторг от которого никогда еще не наполнял сердце ни одного смертного. Но тот, кто окажется в должный час в должном месте, сможет не только до конца свершить Великое Деяние. Он будет держать в руках Изумрудную скрижаль и осуществит, если окажется достойным адептом, последнюю трансмутацию. Я желаю помочь достойному. Я поручил одному паломнику, отправляющемуся в Святую землю, заложить в тайники пять камней, без которых невозможно то, о чем я реку выше. Ныне он отбыл в Венецию.


Глава 14

Виргилий очнулся от острой боли в затылке. Открыл глаза: над ним витал ангел-светоносец. Ощупал голову: запекшаяся кровь. Снова закрыл глаза, пытаясь упорядочить мысли, хаотически носившиеся в мозгу. На поверхность всплыли обрывки воспоминаний: перемещение «Пьеты», письмо Фламеля, спрятанное в холсте, следующие из него головокружительные открытия, а потом сразу ангел с факелом в руках. Стало ясно: он получил сильнейший удар по голове. Он медленно поднялся на ноги, каждое движение причиняло боль. Рядом на пыльном полу мастерской были распростерты недвижные тела Пьера и Пальмы. А также Мариетты. Боль пронзила его, он поспешил к подруге и склонился над ней. Она дышала. Он испустил вздох облегчения, проверил, бьется ли пульс у Пьера и Пальмы, и метнулся во двор за единственным известным ему способом приводить людей в чувство — холодной водой. Подняв полное ведро воды из колодца, он вернулся в мастерскую. Нескольких капель хватило, чтобы его подруга в свою очередь открыла глаза и, увидев над своей головой нечто напоминающее ангела с мокрыми руками, улыбнулась. Возвращение к жизни мужчин было менее грациозным: они стонали, охали, чертыхались, но отнюдь не улыбались.

Первым о письме алхимика вспомнил Пальма. Позабыв о синяках и шишках, все бросились на его поиски. Письмо исчезло. Вывод напрашивался сам собой: те, кто их оглушил, завладели ценнейшим документом. Сраженные, без сил все четверо повалились на пол и долгое время лежа приходили в себя, не произнося ни звука. Смачивались в ведре, отжимались и прикладывались к ранам платки — производимые при этом звуки были единственными, раздававшимися в мастерской. Первым нарушил мрачное оцепенение Пальма:

— Любопытно все же, кто такой этот Николя Фламель, из-за которого я получил дубинкой по затылку!

Французы, к которым по преимуществу был обращен его вопрос, с сомнением скривились. Да и то верно: что им, собственно говоря, было известно об алхимике? Совсем немногое: что он жил в Париже и был писцом, что взял за себя некую Пернель, на двадцать лет моложе, что однажды стал владельцем загадочного манускрипта, о чем поведал в своем послании, что в течение двадцати одного года пытался, правда безуспешно, завершить Великое Деяние, что, наконец, получил золото и сделался несказанно богат, что стал жертвовать Церкви, строить больницы и богадельни, создавать фонды помощи неимущим, что заказал роспись на кладбище Невинноубиенных, что скончался в 1418 году в возрасте девяноста лет. И что с тех пор многим привелось повстречаться с ним и с его супругой…

Рассказ заставил итальянцев — Мариетту и Пальму — призадуматься. Подобно тому как поворотом ключа заводятся остановившиеся часы, перечисление фактов из жизни самого прославленного алхимика помогло Виргилию воспрять духом. Молодость, питаемая наивными мечтаниями, упрямством и легко восстанавливаемой энергией, одержала верх над унынием.

Виргилий встал, отряхнулся, подошел к столу и подвинул к себе чернильницу и лист бумаги.

— Если бы у нас стащили документ, о содержании которого нам ничего не известно, вот это было бы непоправимо. Но ведь мы успели прочесть это письмо, будь оно неладно! Причем каждый из нас! Значит, каждый удержал в памяти хоть малую его толику. Соединив наши общие воспоминания, мы сможем восстановить главное. Разве не так?

Отклик Пьера и Пальмы напоминал скорее неуверенный протест. И только Мариетта самым решительным образом поддержала своего друга. То, что не удалось Виргилию, действовавшему силой убеждения, удалось Мариетте с ее ямочкой на подбородке. В конце концов над чистым листом бумаги склонилось четыре лба.

— Фламель пишет, что все должно начаться в определенный день определенного года. Насколько я помню, указания на этот счет были не совсем ясны.

— Не ясны, это верно. А кроме того, речь шла о дьяволе! «В год, когда наше тысячелетие достигнет более-менее обиталища Сатаны».

Там было «менее-более»…

Как ты говоришь?

— «…достигнет менее-более», а не «более-менее обиталища Сатаны». Я запомнил, потому что подумал: не ошибка ли?

— Я не думаю, что в этом письме алхимик позволил себе хоть что-то обронить случайно, наугад или ошибочно. «Менее-более», «более-менее»… Пока мы не разгадаем, что это за год дьявола, мы не поймем разницы.

— «Наше тысячелетие»: у нас с Фламелем оно одно, и началось оно в 1001 году, а продолжится до 2001 года. Остается лишь угадать год в этом интервале!

— Я бы легко представил дьявола поселившимся в 666 году.

— То есть 1666!

— Что значит «менее-более» 1666?

— Если бы было «более-менее» 1666, это означало бы 1665 или 1667, но «менее-более»…

— А если это «менее-более», иными словами «приблизительно», касается не единиц, а десятков и сотен?

— А если бы ты выражался яснее?

— Возьмем первую шестерку из даты 1666. «Менее» шести — пять. А теперь вторую шестерку. «Более» шести — семь. У нас выходит тысяча пятьсот семьдесят какой-то, но поскольку больше никаких указаний нет, последняя шестерка остается шестеркой.

— И получается 1576!

Произнесенная вслух дата словно повисла в воздухе, никуда не исчезнув, как будто сила земного притяжения вдруг возросла и не отпустила ее. У кого-то хватило духу выдохнуть то, что было ясно и без слов:

— 1576-й — это как раз тот год, который идет сейчас!

Вино было разлито по чаркам и жадно выпито пересохшими глотками. Оно расковало воображение, придало сил. Восстановление текста и его расшифровка пошли живее.

— Там есть уточнение: 1576, «на солнцестояние».

— Но которое из двух: летнее или зимнее?

— Насколько я помню, «солнцестояние десятого месяца».

Но ведь это лишено смысла! Солнцестояние июньское — в шестом месяце, а декабрьское — в двенадцатом!

— А вот и нет!

— Как это?

— А так! Если Изумрудная скрижаль должна возникнуть в Венеции, то и ориентироваться нужно на венецианский календарь. А год у нас начинается 1 марта. Так что зимнее солнцестояние приходится на десятый месяц!

— Из этого следует, что погоня за философским камнем должна начаться 22 декабря 1756 года, точнее — через сто десять дней.

Так слово за словом Предом с друзьями восстановили загадочное послание Николя Фламеля. За окнами было темно, когда Виргилий закупорил склянку с чернилами. Но обмен мыслями продолжался, а гипотезы и планы на будущее были в самом разгаре.

Двумя часами позже они покинули мастерскую. Луна отражалась в водах лагуны, омывающей Каннареджо, словно в зеркале Мурано. Напоследок четверка друзей решила подытожить все, чем располагала относительно смерти египтянки.

Итак, в Светлейшей в XVI веке живет и творит Тициан Вечеллио, гениальный и знаменитый художник, один из богатейших людей своего времени, владеющий всем, чего только может желать смертный. И вот он проникает в мир алхимии. Как узнать, не преждевременная ли кончина его наставника Джорджоне, унесшая того на заре блистательной карьеры, заставила Тициана задуматься о наиглавнейшей из истин: он человек, а значит, век его не беспределен. И все, чем он владеет — талант, делающий персонажей его полотен живыми, репутация у самых влиятельных людей Европы, состояние, на которое до него могли рассчитывать немногие художники, — ничто без самой жизни. Лишь философский камень и эликсир жизни способны обеспечить бессмертие. Это становится его навязчивой идеей. Бири-Гранде отныне не только мастерская художника, но и лаборатория алхимика. Печь служит ему не только для варки лаков, но и для получения философского камня. В тиглях перетираются пигменты и преодолевается «сухой путь», ведущий к Великому Деянию. Возможно, он преуспел и на этом новом для него поприще… Возможно, полученные результаты позволили ему стареть не дряхлея… Наступает день — ему уже под восемьдесят, — когда он решает, что следует приобщить к своей деятельности духовных наследников, как и положено в алхимии. Он собирает вокруг себя и своего сына Горацио кружок адептов, соблюдая извечные законы герметизма: ими должны стать представители трех великих монотеистических религий и представители трех континентов старого света. Ими становятся: Бонфили (христианин), Рибейра (иудаист), Мустафа (магометанин), Олимпия (уроженка Зары в Европе), Лионелло (уроженец Патары в Азии) и Атика (уроженка Александрии в Египте). Весьма причудливое сборище! Но как еще объяснить, что Зорзи Бонфили переносит присутствие Кары Мустафы, родного брата того, кто замучил его отца? Как иначе объяснить, почему выкрест Рибейра принимает приглашение той, что грозит ему инквизицией? Одному Богу известно, чем занималась эта разношерстная компания, собираясь вместе. Ну, может быть, еще Люциферу. В конце концов, ведь именно с его лба свалилась Изумрудная скрижаль.

Наступает 1574 год. Король Генрих III, следуя из Польши во Францию через Венецию, тайком навещает Атаку. Они обговаривают детали галло-оттоманского альянса, чьи интересы противоречат интересам Республики Льва. В знак признательности он преподносит куртизанке болонку и старинный манускрипт. Сам монарх не воспринимает всерьез все эти черные премудрости. Он собирался подарить его матери, Екатерине Медичи, но передумал и преподнес шпионке Атике. Речь в нем идет о получении философского камня: она как раз увлекается алхимией. Там говорится об иероглифических фигурах: она родилась в Египте. Там упоминается Венеция: она как раз живет в этом городе. Лучшего подарка не придумать. Ему и в голову не приходит, что какая-то замшелая рукопись, на его взгляд не представляющая никакой ценности, сыграет в судьбе куртизанки роковую роль. Двадцать седьмого июля король покидает Венецию со всеми ее чудесами.

Неделю спустя Атика решает открыть членам кружка малую часть — пока только ее — невероятных указаний, содержащихся в послании. Она просит карлика семь раз скопировать рисунки, иллюстрирующие загадки Фламеля. Седьмого августа в ночь она отпускает слуг. Видимо, только Эбено воспользовался своим свободным вечером. Фаустино, сраженный болезнью, тайком остается дома, проведя ночь на соломенном тюфяке. Являются гости: Олимпия, кадорец с сыном, Лионелло с Зорзи, Кара Мустафа и Жоао эль Рибейра. Египтянка возвещает им о необычном документе, попавшем ей в руки, и в доказательство раздает рисунки. Предположительно, на этом же вечере Атика тайно передает сам документ тому, кто приобщил ее к алхимии, — Тициану. Колокол Сан-Тровазо бьет одиннадцать раз. Гости расходятся. Среди них маэстро со своим сыном либо без оного добирается до Бири-Гранде, где запрятывает ценный документ в тайник. Его ассистент Пальма-младший, направляясь на галантное свидание, видит маэстро у окна.

В то же время Фаустино со своей мансарды слышит, как в дверь дома Атики вновь кто-то стучится. Отпустив слуг, она сама открывает тому или той, кто станет ее убийцей. Но почему она не настороже? Разве ей нечего опасаться? Не нужно бояться «часа льва»? Все ее гости имеют отношение к царю зверей и потому подпадают под подозрение: Лионелло — из-за своего имени, Олимпия — знака зодиака, под которым родилась, Фаустино — из-за своего волкодава по имени Лев, Жоао — своего настоящего имени, Эбено — болтающегося на шее украшения: львиной головы из слоновой кости, Зорзи — из-за места жительства, Мустафа — торгового знака. По мнению Пальмы, знаком льва отмечено и полотно маэстро 1570 года, на котором в качестве аллегории времени он изобразил себя (прошлое), своего сына (настоящее) и своего юного племянника (будущее), придав каждому определенное животное: себе — волка, Марко — пса, а Горацио — льва.

Как бы там ни было, убийца, воспользовавшись эффектом неожиданности, привязывает несчастную к постели. Затем совершается неслыханное по жестокости преступление. Кто и почему поступил с ней таким образом? Лионелло, которому она грозит выдачей его властям как содомита? Зорзи, в смерти отца которого она косвенно виновата? Олимпия, ревнующая ее к прекрасному Зену? Рибейра, опасающийся ее угроз выдать его инквизиции за тайное следование вере отцов? Кара, желающий через свою жену Камару прибрать к рукам ее состояние? Эбено, для которого ее смерть равносильна обретению свободы? Фаустино, которому предстояли вечные муки неразделенной любви? А почему бы и не Горацио? Причина расправиться с Атикой есть у всех, у каждого своя. Но есть еще одна причина, общая для всех: желание завладеть посланием Николя Фламеля. Это объясняет, почему жертву не просто отравили или закололи, а так долго и жестоко мучили. Преступник требовал у нее выдачи письма. Возможно, Атика испустила дух, не назвав имени Тициана, которому успела доверить письмо. Но написала на стене имя убийцы, которое, однако, было слизано псом Вавелем, любителем свежей крови. Если бы Нанна, расставшись с Тинторетто и прогуливаясь под окнами подруги, все же поднялась в ее спальню, невзирая на то, что та не отвечает на зов, она наверняка еще застала бы болонку за этим отвратительным занятием. Но было поздно, и Нанна прошла мимо. Когда же в дом вернулся Эбено, на стене от имени осталась лишь одна буква — то ли «Z», то ли «N», и эта буква могла указывать на кого угодно: и на Зорзи Бонфили, и на Кару Мустафу, и на Зани эль Рибейру, и на Горацио Вечеллио, и на Олимпию да Зару, и на Лионелло Зена, и на Фаустино с Эбено.

Утром восьмого августа Нанна застала Эбено недвижным перед постелью хозяйки. Она сообщила в полицию, африканца задержали. Из того, что произошло той ночью, кое-что стало известно Тициану. Однако присутствовать при совершении преступления он не мог, поскольку в это время Пальма видел его стоящим у окна его комнаты. Но ему откуда-то стало известно о невиновности Эбено, и он, не колеблясь, явился в Авогадорию, свидетельствуя в его пользу. Того освободили. Кадорцу также было явно известно, что Фаустино в тот вечер был дома. Ведь иначе он не изобразил бы карлика в виде юного сатира на полотне. В «Истязании Марсия», как и в «Пьете», двух своих последних творениях — своих завещаниях, — он воспроизводит трагедию со всеми действующими в ней лицами. А перед смертью открывается Предому. Известно ли убийце, что художник знал, кто он? И если да, то не мог ли он расправиться и с ним? Не исключено, что именно так он и поступил, заразив чумой и отца, и сына Вечеллио… Очевидно, что члены кружка догадывались: Атика передала письмо Тициану. Стоило душе того отлететь, как укрывшийся было в Константинополе эль Рибейра спешит в Венецию, а все остальные, словно гиены, бродят вокруг мастерской, периодически перерывая там все вверх дном. Олимпия оставляет там один из своих ярких бантов. Рыщут и Лионелло с Зеном, спрятавшись за масками комедии дель арте, и Мустафа.

Вмешательство французов-студентов и итальянцев-художников очень не по нраву участникам этого дела. Они раздражают, мешают им. И потому предпринимаются попытки их устранения: Мариетту сталкивают в канал, влюбленной парочке подсылают записку с угрозами, на Пьера натравливают пса, на двери дома Чезаре распинают ворону. И безжалостно расправляются с ними, когда они находят тайник Тициана. Кроме того, грозят донести о присутствии Тинторетто на улице Терпимости в вечер убийства. Обвинение, от которого художник может отмыться лишь одним способом — покрыть себя еще большим позором.

Промыв раны и еще раз пройдясь по всем обстоятельствам дела, Виргилий, Мариетта, Пьер и Пальма пришли к единственно возможному выводу. Для того чтобы узнать, кто пошел на преступление ради получения философского камня, и окончательно снять подозрение с отца Мариетгы, им самим следовало стать подмастерьями дьявола, приобщиться черной магии и герметических тайн. Фламель назначил им свидание в «солнцестояние десятого месяца», «в год, когда наше тысячелетие достигнет менее-более обиталища Сатаны». Значит, двадцать второго декабря им предстоит отправиться к той точке Венеции, куда приведет их разгадка первой картинки.

Когда вечером этого дня друзья объявили Чезаре о своем намерении взяться за поиски камня Гермеса, они ожидали, что он высмеет их. Но не тут-то было.

— Вы спасете семейство Робусти от бесчестия, а венецианцев от чумы, если этот камешек окажется волшебным. — Он тяжко вздохнул, на его обычно неунывающей физиономии обозначились морщины глубокой печали. — И чего я только не перепробовал, чего только не прописывал и кого только не призывал на помощь: и окуривание можжевельником, и полоскание рта лавровым настоем, и нюхательный табак, и испарения алоэ, и омовение мочой, и камфарные ингаляции, и натирание стрекательной травой, и гвоздичная настойка, и терияк змеиный, и ношение янтаря и амулетов из настоящего рога, и мышьяк в малых дозах, и собирание газов в бутыль, и носовые платки с серой, и свежее молоко, и экскременты, и колокольный звон, и колье из ящерицы, и пережевывание березовой коры, и глотание бумаги с записанной на ней молитвой, и стрельба из пушек, и вычерпывание ложками гноя из зрелых фурункулов… Вплоть до прокалывания семенников! Так чем хуже философский камень! — И, помолчав, мудро добавил: — К тому же, если ваши попытки окажутся не более чем шутка, никто не сможет упрекнуть вас за это…

Мнение дяди укрепило друзей в их решимости, и вскоре, бредя алхимией, с шишками на затылках, они уснули.

Наступило утро четвертого сентября, дядя отправился навещать больных. Но перед этим накрыл стол. Когда Пьер и Виргилий проснулись, он ломился от пахнущего чем-то приятным вина, оладий, тартинок с сухой треской, фруктового компота и обвалянных в сахаре лепешек. За завтраком к ним присоединились Пальма и Мариетта. Развернув лист бумаги с восстановленным текстом Фламеля, они перечли относящееся к картинкам и задумались. Фламель предостерегал: «Не принимайся за дело, не ищи, не находи, не касайся камня ранее того дня, о котором я говорю». У них и в мыслях не было нарушать его запрет. А вдруг за это было уготовано наказание? Но и сидеть сложа руки было негоже. Ведь они обладали подсказками, где именно в Венеции запрятаны камни. Стоило уже сейчас, не дожидаясь равноденствия, пролить свет на загадки и попытаться распознать тайники.

Этому они посвятили все утро. Затем разделились на группы. Виргилий отправился помочь Мариетте управиться с делами.

— Поможешь мне приготовить масло для красок. Если преуспеешь в этом, просись к отцу в ученики. — Она проговорила это, словно дулась на кого-то, при этом ее ямочка больше обычного обозначилась на подбородке.

Виргилий от всего сердца рассмеялся:


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19