Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Завещание Тициана

ModernLib.Net / Исторические детективы / Прюдом Ева / Завещание Тициана - Чтение (стр. 11)
Автор: Прюдом Ева
Жанр: Исторические детективы

 

 


Но настоящим гением портрета был Тициан. Его персонажи продолжают жить на полотне. Они дышат, трепещут. Известно ли вам, что, когда в 1548 году император взглянул на портрет своей жены, Изабеллы Португальской, умершей за десять лет до этого, он решил, что она ожила? У маэстро был девиз «Naturapotentiorars» — «Искусство сильнее природы» и символ: медведица, вылизывающая своего детеныша. Говорят, медведи рождаются бесформенными и мать придает им определенную форму.

— А ведь это еще один герметический символ! — вставил Песо-Мануций.

— Подобно медведице, Тициан придавал форму бесформенной материи, наделяя ее душой. В какой-то степени бросал вызов природе. За это его сравнивали с художниками античности, окрестили «новым Апеллесом». Известна ли вам история с виноградной гроздью, написанной Апеллесом, ах нет, кажется, Зевксисом[75]?

— Помнится, я читал об этом у Плиния-старшего, — отозвался Виргилий, до тех пор не сводивший глаз со своего портрета. — Художник изобразил мальчика с гроздью винограда, а птицы начали слетаться и клевать ягоды.

— То же произошло и с Тицианом во время его пребывания в Риме в 1545 или 1546 году, — продолжала Мариетта. — Он закончил портрет папы и выставил его на альтане, чтобы просушить лак. К его великому изумлению, прохожие, думая, что перед ними Павел Третий собственной персоной, снимали шляпы и кланялись, выражая понтифику свое почтение. Я в своих работах далека от подобного совершенства. А пока я рада, что наброски вам по душе, и охотно их вам дарю. Подарок был принят с неподдельной радостью.

— Пошлю его Лизетте, чтобы не забывала меня в разлуке, — радовался Пьер.

Небо, напротив, нахмурилось, начало погромыхивать, приближалась гроза.

Покинув сад, компания распалась: дядя отправился по делам, а Мариетта — домой: она опасалась за развешенное утром белье. Но обещала как можно скорее управиться с делами и примчаться на Бири-Гранде.

Пьер и Виргилий сразу же поспешили туда и застали там Пальму. Он сидел на скамеечке перед двенадцатью квадратными метрами «Пьеты». Работа у него продвигалась. Силуэт ангела с факелом в руках уже вырисовывался в трех локтях над головой Никодима справа от арки, покрытой золоченой мозаикой и с изображенным на ней пеликаном, разрывающим свои внутренности. Мариетта была права. Но что это означало: распятие или алхимический символ? Друзья постарались разузнать, что думает о птице ученик маэстро.

— Пеликан разрывает свою грудь, чтобы накормить голодных птенцов. Это метафора самопожертвования, отсылающая к смерти Христа, отдавшего жизнь ради спасения людей. Однако в данном конкретном случае, зная, что это последнее полотно маэстро и что он писал его под впечатлением болезни Горацио, возможно, тут следует усматривать еще и свидетельство отцовской любви.

И пока друзья переваривали сказанное Пальмой, сам он взобрался на лесенку, обмакнул кисть в склянку и положил мазок. Некоторое время друзья молча наблюдали за его работой, затем отметили вслух, что со вчерашнего дня она значительно продвинулась.

— Наоборот, идет медленно, поскольку на каждый мазок я испрашиваю позволения маэстро!

Он указал на правый нижний угол картины. Друзья присели. При внимательном рассмотрении там можно было различить гербовый щит и картину в картине — и то, и другое было как бы прислонено к цоколю в виде львиной головы, на которой стояло изваяние Сибиллы.

— Это герб семейства Вечеллио, — пояснил Пальма. — А то — небольшой обетный рисунок, на котором представлен сам Тициан и Горацио, преклонившие колена в мольбе перед еще одной крохотной «Пьетой», парящей в небе на облаке.

— Призыв о помощи. Он молит Пресвятую Деву о чуде — спасти их от чумы, — проговорил Пьер.

— И в какой-то степени автограф маэстро, поскольку другого я нигде не вижу, — добавил Виргилий.

— Он не успел его поставить, — подтвердил Пальма. Соскочив с лесенки, он нежно провел рукой по нижнему краю полотна, под ногами Христа.

— Здесь, на ступеньке возвышения, на которой находятся Христос и Дева Мария, я опишу историю полотна. Что-нибудь вроде: «То, что не успел завершить Тициан, с почтением завершил и посвятил Богу Пальма». На латыни, конечно.

Виргилий тут же перевел текст на латынь:

— Quod Titianus inchoatum reliquit / Palma reverenter absolvit / Deoq. dedicavit opus.[76]

— Маэстро не знал латыни, но подписывался Titianus, часто красным цветом. Может, этим цветом воспользоваться и мне…[77]

Только тут художник заметил, что склянка почти пуста. От досады он тяжело вздохнул. А Предому пришла в это время в голову мысль, что если Пальма действительно будет «reverenter», то есть почтителен по отношению к маэстро, ему придется использовать лишь три цвета. Художник обернулся к друзьям:

— Вы ведь еще побудете? Мне нужно сбегать в лавочку в квартал Святого Мартина за красной камедью на основе кошенили и бразильского дерева. Много времени это не займет.

Друзья заверили, что дождутся его прихода. Им все равно ждать Мариетту. Да и не мешало еще раз взглянуть на «Марсия» и подумать над схемой.

Пальма вышел.

Собрав белье, Мариетта взглянула на небо: вот-вот разразится гроза. Черные тучи нависли над северной частью лагуны. Со стороны Мурано налетел ветер. Юбка облепила ей ноги. Успеть бы добежать до Бири-Гранде до первых капель!

До набережной Милосердия было рукой подать. Мариетта взошла на мост. Тут-то ей и почудился звук шагов за спиной. Недавнее приключение приучило ее быть настороже. Она обернулась: никого. Но ее уже охватила мелкая дрожь. Она поспешила на другой берег, поскользнулась на камешке и упала. Разозлившись на саму себя, встала, потрогала больное место и только собралась двинуться дальше, как ей вновь что-то почудилось. Она вздрогнула и оглянулась через плечо. По-прежнему никого. Место было мрачное, и от этого страх ее только усилился. На улицу Раккетта, длинную, узкую и совершенно безлюдную, она вышла слегка успокоенная. Пожала плечами, вновь осерчав на себя: какая разница, есть кто-нибудь на улице или нет. Она не нуждается в провожатых. И опять на всякий случай бросила взгляд назад. О боже! Там мелькнула чья-то тень. Она глубоко вздохнула. Опасности нет, но и задерживаться не следует. Она решительно двинулась вперед. Каблучки стучали по мостовой. При каждом шаге их сухой нервный стук заглушал все остальные звуки и отдавался в ушах. На середине улицы она ясно услышала, что стуку ее каблуков вторит стук еще чьих-то. На сей раз сомнений не было. Она решила больше не оглядываться, а прибавить шагу. Она почти бежала. Догонявший последовал ее примеру. Несмотря на свое шумное дыхание и глухие удары сердца, она уже слышала его дыхание. Улице не было конца. Мариетту охватила паника: как в кошмарном сне — чем дальше она продвигалась, тем дальше был конец улицы. Она еще ускорила шаг. Капля дождя, упавшая на щеку, заставила ее вздрогнуть. Вторая капля разбилась о руку. Дождь! «Боже, сделай так, чтобы дождь не задержал меня!» У нее перехватило дыхание, когда она заметила краем глаза, что преследователь споткнулся. Захотелось кричать, но она удержалась и побежала дальше. И тут разразилась гроза. Ослепляющая молния змеей скользнула по небу. Загромыхало. Разверзлись хляби небесные. Пробегая мимо двора Папафава, она украдкой оглянулась и заметила мужской силуэт: преследователь чертыхнулся, угодив в лужу. У моста Лово Мариетта приподняла юбки, чтобы легче было подниматься по ступенькам. После моста свернула направо и помчалась во весь дух, ничего не видя из-за растрепавшихся волос и стены дождя. Легкие жгло. Она задыхалась. Кровь била в виски. В изнеможении она обогнула дворец Зен. Постучать в дверь? Попросить помощи у Лионелло и Зорзи? А если ее преследует кто-то из них? Эта мысль ее ужаснула. А окончательно доконало то, что пришлось снова взбираться по ступеням на мост Святой Катерины. До мастерской было рукой подать. Но силы покинули ее. Тогда она остановилась и прижалась к иене углового дома, бег и хриплое дыхание преследователя были совсем рядом. Она пошарила под ногами и нащупала камень. Еще минута и… Она вся подобралась, готовясь встретить преследователя.

Словно завороженные зловещей силой, исходящей от двух незаконченных полотен Тициана, друзья буквально приросли к ним. Больше всего их притягивало ex-voto[78], изображающее маэстро с сыном.

— Так и кажется, будто они из своего уголка наблюдают за всем происходящим на полотне: Мария в слезах, Магдалина в отчаянии, Никодим на коленях перед бездыханным телом Христа.

— Ты прав, — прошептал Виргилий. — И это наводит меня на мысль, что Мариетта на сей раз ошиблась. Впрочем, она почти всегда права, один раз не в счет. — Пьер удивленно повернулся к другу, и тот пояснил: — На полотне оба Вечеллио словно спрятались за столбом, откуда тайком наблюдают за происходящим. Они присутствуют при агонии. У тебя в связи с этим не возникает никаких мыслей?

Пьер попытался понять ход рассуждений друга.

— Кадорец с сыном, как и на этой картине, могли наблюдать за убийцей тайком, из укрытия… Именно это мы и подозреваем с самого начала. Во всяком случае, что касается маэстро. Горацио — другое дело. Художник так или иначе присутствовал при убийстве и представил его на полотне. Но почему же Мариетта ошибается?

— Она считает, что из уважения к Господу и христианской религии невозможно изображать Христа иначе как Христом. Я думаю, она не права. Тициан не убоялся святотатства, поскольку был бесконечно потрясен смертью куртизанки, а кроме того, знал, что болен и что это его последнее произведение. В своем ex-voto он призывает к ним милосердие Божие и изображает смерть куртизанки на примере кончины Христа.

— Так, по-твоему, и «Марсий», и «Пьета» изображают смерть Атики?

— Да, и то, и другое. Сосчитай персонажей «Пьеты». Их столько же.

Пьер охотно согласился.

Если не считать ангела Пальмы и если, наоборот, принять во внимание оба изваяния, в «Пьете» насчитывалось шесть персонажей, помимо Христа. «А это значит: Эбено здесь ни при чем», — подумалось ему.

Виргилий продолжал:

— Как и в случае с «Марсием», некоторые параллели между приглашенными Атики и персонажами картины напрашиваются сами собой.

Он вскочил, сорвал свою схему с подрамника, обмакнул кисть в краску и принялся чертить новую схему.

— Как и в предыдущем случае, — начал он, — ребенок — Фаустино. Очевидно, что Моисей, законодатель народа израилева, выступает здесь в роли Рибейры. Магдалина — в роли Олимпии: обе они проститутки. Еще одна параллель: Мустафа — Никодим; оба родом из Малой Азии. Далее не все столь же очевидно. Но, если как следует подумать, можно определить и две другие пары. Что ты на это скажешь?

— Еще немного — и ты меня убедишь, — сознался Пьер. Виргилий потер от удовольствия руки.

— Однако меня волнуют вопросы совсем иного порядка и посерьезнее, чем наша игра в «кто есть кто», — заявил вдруг Пьер.

— Что именно?

— Если Тициан и его сын присутствовали при истязании, почему они не вмешались? Почему остались в своем укрытии и не пришли на помощь жертве? Ясно, что в свои девяносто девять лет маэстро был не способен остановить убийцу. Но Горацио было лишь пятьдесят, и он наверняка был сильным, особенно если убийцей была женщина или карлик. И…

Пьер умолк. Кто-то рывком открыл дверь.

На пороге появилась Мариетта: она что-то кричала, на ней лица не было, с перепачканного платья стекала вода, волосы растрепались. Вдруг она стала оседать. Виргилий успел подхватить ее. Застигнутый врасплох ее обмороком, смущенный тем, что держит ее в объятиях, он стал обмахивать ей лицо, а потом легонько бить по щекам. Наконец она пришла в чувство, застонала, захлопала ресницами, улыбнулась тому, кто ее поддерживал, выпрямилась и прерывающимся голосом поведала друзьям о том, что с ней случилось:

— На меня снова пытались напасть. Боже мой! Я так перепугалась! Я ударила его. Он упал замертво. Это Эбено, рыбак.

— Эбено! — вскричали в один голос Пьер и Виргилий и удивленно переглянулись. — Где он?

— В двух шагах отсюда. Перед мостом Зен, на углу улицы Вольти.

Тело африканца лежало в луже в самом начале улицы. Пьер проверил пульс.

— Несмотря на кровавую шишку на лбу, он жив. Бог ты мой, наша художница уж ударила так ударила. Видать, занятия искусством развивают мускулатуру!

Они прихватили с собой из мастерской веревку и связали Эбено по рукам и ногам. Приподняв его атлетическое тело, прислонили к стене. Вертикальное положение вернуло его к жизни. Он застонал от боли, открыл глаза и завопил от страха, увидев в нескольких сантиметрах перед собой мокрые лица Пьера и Виргилия.

— Ну! — угрожающе начал Предом.

— Ну… — промямлил в ответ рыбак.

— Говори, какое зло собирался ты причинить Мариетте Робусти, преследуя ее?

— Зло? Я? Зло? Я? — как заведенный повторял Эбено, демонстрируя полное непонимание. Он не имел ни малейшего понятия о том, в чем его старались уличить, и попытался оправдаться. — После нашей беседы в Риальто я стал думать. Кое о чем я вам не сказал. И думаю, был не прав. Вот и решил довериться вам до конца, но где вас искать? Я даже не знал ваших имен! Другое дело — дочь синьора Робусти, великого художника. Я отправился искать ее. Когда она появилась на набережной, я не осмелился сразу подойти к ней. Побоялся напугать. Пусть, думаю, идет. А сам за ней. Когда же я отважился заговорить с ней, она испугалась и дала деру. Я догонять, но где там! Настоящая килька. Сразу за дворцом Зен я ее упустил из виду. Только завернул на эту улицу, и вот на тебе: получил по башке!

Друзья расхохотались, глядя на сконфуженного Эбено.

— О да! Кулаки у нее железные, — подтвердил медик. — У тебя над бровью такой фингал!

Вынув из кармана камзола платок, Пьер промокнул его рассеченный лоб, Виргилий распутал веревки.

— Что же такого важного ты собирался рассказать Мариетте, что гнался за ней словно черт по улицам Каннареджо?

— Хотел рассказать кое-что о той минуте, когда обнаружил труп Атики.

Несмотря на хлеставший вовсю ливень, друзья застыли на месте.

— Завязка на обнаженной руке Атики развязалась, и моя госпожа последним усилием воли написала на стене что-то своей собственной кровью.

Пьер и Виргилий перестали дышать.

— Что же она написала? — дрожащим голосом спросил Виргилий.

— Имя убийцы, я думаю, — отвечал рыбак, неуверенно разводя руками.

Предом еще раз задал вопрос, выговаривая каждую букву:

— Нет. Я хочу знать: что там было написано?

Африканец вздохнул:

— Почти ничего. В том-то и дело. Потому я и не сказал об этом ни авогадори, никому другому. Почти ничего. А все дело в том, что ее болонка Вавель прыгнула на постель и стала лизать все что ни попадя. Я не знаю, что этот Вавель там делал. Фаустино обещал увести его, чтобы не мешать гостям. Но он был там, лакал кровь, слизывая ее отовсюду: с тела Атики, с простынь, со стен. Лизал и лизал. Из букв, начертанных ею, осталась лишь одна, может начальная, а может и нет.

— И какая же это была буква? — спросил Виргилий, не отрывая взгляда от губ Эбено.

Тот закрыл глаза, словно желая вновь увидеть зловещую стену:

— Буква «Z».

Глава 11

В конце концов продрогшие друзья вместе со свидетелем поспешили в мастерскую, не желая в разгар лета слечь с простудой. По дороге, на Бочарной улице, где изготавливались бочки для вина и масла и где также можно было купить вина, доставленного с Кипра или Кандии, они запаслись красным вином, чтобы было чем согреться по возвращении. Увидев Эбено входящим в мастерскую, Мариетта отчаянно закричала. Но, узнав о миролюбивом настрое африканца, чуть не сгорела со стыда и долго извинялась. Эбено в мастерской не задержался: пообсох, выпил вина, поогляделся, скривился при виде «Истязания Марсия» и откланялся.

— Буква «Z»[79]?

Узнав, что именно удалось разглядеть ловцу сардин на стене, дочь Тинторетто расстроилась:

— «Z»! Да эта буква здесь буквально в каждом имени! Начиная с названия города. Это самая распространенная согласная в разговорной речи. Не менее частая, чем гласные «а» и «о»!

Виргилий лукаво и одновременно ласково взглянул на нее. Мариетта, такая рассудительная и уравновешенная, порой не могла совладать со своей «средиземноморской» натурой, и это очень умиляло парижанина.

— Ну к чему преувеличивать? И тени этой буквы нет, например, в твоем имени, — заметил он.

— Это лишь исключение, подтверждающее правило. А кроме того, даже если отец и родился в Светлейшей, а дед был здесь красильщиком, все равно семья Робусти из других мест, из Люка!

— Вечеллио: в фамилии Тициана тоже нет этой буквы.

— Так-то оно так, да только в семействе Вечеллио есть Горацио и Тициан.

Мариетта подобрала схему и энергичным жестом добавила к имеющимся колонкам еще одну. Озаглавила она ее просто: буква «Z».

— Если взглянуть на список подозреваемых и напротив имен, содержащих эту букву, поставить точку, мы получим целую гирлянду из конфетти.

Сказано — сделано: кисть в руке Мариетты оставляла точку напротив имен, содержащих эту букву.

— Кара Мустафа, Лионелло Зен, Зорзи Бонфили — этот заслуживает двух точек…

— Точка, и все тут, — пошутил Виргилий.

— Не все так просто, — возразила Мариетта. — Мы знаем лишь имя Фаустино, но не фамилию; псевдоним Олимпии, но не ее настоящее имя; имя, данное Жоао эль Рибейре при крещении, а не его подлинное имя, кроме того, в Венеции Жоао превращается в Зани, или Зане.

Из семи возможных виновных не был назван лишь Эбено.

— А что, если он придумал эту букву «Z» только потому, что в его имени ее нет? — прошептал Пьер, еще толком не зная, к чему может привести эта его догадка. — Не думайте, что я непременно хочу сделать из него убийцу, но… на секунду представьте себе, что он убийца. — И указал пальцем на «побудительную причину» в столбце напротив его имени. — Наш интерес к делу мог пробудить в нем страх быть разоблаченным, и это после двух лет свободы и спокойной жизни. Выжидательной позиции он предпочитает активную и хочет пустить нас по ложному следу. Из осторожности предпочитает никого не обвинять, но направляет нас по следам других. Его госпожа написала чье-то имя, от которого осталась одна буква? Но он с таким же успехом мог обращать наше внимание на носителей буквы «V» или «Р». Да любой другой буквы, лишь бы она не фигурировала в его собственном имени. А если бы на стене осталось «В» или «N»?

Мариетта и Виргилий, внимательно следившие за ходом мысли Пьера, также приняли участие в выдвижении гипотез.

— А может, Атика вообще ничего не писала…

— Вот именно. Нанна ведь ни о чем таком не упоминала.

— А может, она читать не умеет?

— А может, пес все слизал?

— А может…

Мариетта собиралась высказать еще одну мысль, но в это время у нее сжалось сердце, задрожали руки, в горле появился ком.

— А может, Эбено выдумал эту историю с буквой «Z», когда пришел в себя? В таком случае он способен нести все, что угодно, только не… правду.

Она вздрогнула, слеза скатилась по ее щеке. Она закусила губу. Видя, что ей не по себе, Виргилий осторожно обнял ее.

— Какую правду? — спросил он самым нежным голосом, на который только был способен.

— Что он гнался за мной не для того, чтобы поговорить, а чтобы убить меня.

Рассмотреть последнее предположение времени не хватило: вернулся Пальма. С него стекали потоки воды вперемешку с потом. Запыхавшись, в состоянии крайнего возбуждения он устремился к троице и выпалил:

— Атика не умерла! Я только что видел ее!

Вот как было дело. Отправившись за красками в Кастелло, он шел по улице Мюнегетте, и там, на задворках дома Кары Мустафы, за зарешеченным окном увидел египтянку.

— Порой моя память оставляет желать лучшего — я, например, не мог вспомнить имени Атики, — но труд живописца развил во мне зрительную память. Сознаюсь, мне редко приходилось видеть куртизанку, пару раз я сопровождал к ней маэстро, однако довольно хорошо помню ее черты. Могу биться об заклад, это она.

Ошеломленный Пальма попытался заговорить с воскресшей. Но та оставила свое место у окна и исчезла в доме. Он попробовал проникнуть к ней. Невольник впустил его, однако разделение на мужскую и женскую половины оказалось непреодолимым препятствием.

— Только женщине может быть позволено попасть в гарем.

Словно громом пораженные, молчали все три слушателя.

И каждый из них безнадежно пытался восстановить порядок в своем уме, в котором после сообщения Пальмы наступил полный хаос, и понять, как могло случиться, что куртизанка, умершая ночью с седьмого на восьмое августа 1574 года, могла оказаться живой и невредимой второго сентября 1576 года. И каждый пришел к следующему выводу: если Атика еще не на том свете, значит, два года назад ее не убили. Значит, труп, обнаруженный Эбено на кровати под балдахином в ее спальне, в ее доме, принадлежал какой-то другой женщине, с которой содрали кожу. Это проливало свет на одну из тайн, о которых говорил Пьер: «Почему с ней так обошлись? Разве не достаточно было ее убить? К чему кусок за куском снимать кожу, пока не наступит смерть?»

Получалось, что сделано это было не из слепой ненависти, а для того, чтобы она стала неузнаваемой. Чтобы ее лицо и тело, известные многим мужчинам, нельзя было опознать, поскольку это была не Атика. А чтобы иллюзия была полной, на пальцы жертвы надели кольца египтянки. Уловка, на которую попались Эбено и Нанна. И вот теперь расследование совершало головокружительный скачок в результате случайного стечения обстоятельств — срочная нехватка кадмия, погнавшая Пальму по венецианским улочкам. Превращалась ли Атика Рыжая из жертвы в палача, или же расправа была совершена над незнакомкой?

Несмотря на новый невероятный факт, в этой истории многое еще было темным и непонятным. Помимо того, что они вернулись к исходной точке и личность погибшей только еще предстояло установить, появилось множество других вопросов, не дававших им покоя. Начиная с последнего: что думать об этом «Z», которого не было в имени Атики?

Если взять на веру слова Эбено, следовало установить настоящие имена Олимпии, Фаустино и Рибейры. Словом, дел было невпроворот. Друзья разделили обязанности и договорились, кто чем займется на следующий день. Пьер отправится к карлику и Олимпии, Виргилий — к раввину, а Мариетта будет дожидаться их возвращения на Мавританской набережной. Пальма останется в мастерской: может, его ангел с факелом в руках прольет хоть немного света на всю эту загадочную историю.

Постучав на следующее утро в дверь Соломона Леви, Виргилий испытал чувство стеснения, ведь на сей раз он явился один, без дяди. Ему открыла женщина в черной косынке. На шее у нее была цепочка с кемиот — амулетами, оберегающими от болезней. Он по-итальянски объяснил ей причину своего прихода. Она не поняла ни слова. Он повторил просьбу видеть раввина сперва по-французски, затем по-латыни. Сама она говорила, как ему казалось, на смеси еврейского и испанского. И только когда он в третий раз по слогам произнес имя каббалиста, она наконец поняла и скрылась в глубине дома. Виргилий сел на приступок колодца на площади и стал ждать. Мальчишки играли в футбол[80], о чем-то судачили кумушки. Вскоре появился Соломон Леви, в руках у него был платок, которым он покрывался во время молитвы.

— Вот и ты, мой племянник. Шалом тебе. — Виргилий начал было вставать, но раввин жестом показал ему, что это ни к чему, и сам сел рядом, ворча что-то по поводу проклятого ревматизма. — Сожалею, что прислуга так тебя встретила. Она у меня недавно. Приехала из Испании, по-итальянски ни слова.

— А на каком языке она говорит?

— На ладино. Это язык евреев Иберийского полуострова, смесь еврейского и испанского. Знаешь, наше гетто с каждым днем становится более многоязыким, чем сама Вавилонская башня. — Виргилий усмехнулся. — Уверяю тебя! Евреи из Испании говорят на ладино, выходцы из немецких земель — на идиш, а те, что родились здесь, зачастую плохо владеют родным языком и говорят на итальянском. Да простит их Всевышний! Какой язык родится из этой амальгамы — одному Элохиму[81] известно! — Он лукаво взглянул на Виргилия. — Однако думаю, не за тем ты сюда пришел, чтобы рассуждать, на каком языке говорят в гетто.

Об этом нетрудно было догадаться. Не успел Виргилий ответить, как старец заговорил снова:

— Не было времени ни изучать твой рисунок, ни покопаться в книгах. Дай мне несколько дней. И все же, боюсь, разочарую я тебя.

— Что бы ни было, я заранее благодарен вам.

Тут Виргилия взяла досада, что он не захватил с собой рисунки, обнаруженные уже после встречи с Леви. В эту минуту к ним подкатился мяч, Предом взял его в руки и бросил игрокам.

— Развлекаются, вместо того чтобы учиться. Даже в пятницу вечером и в субботу гоняют мяч. Дошло до того, что нам, раввинам, пришлось поставить на обсуждение вопрос: можно ли таким образом проводить субботу. Еще ни до чего не договорились. — И вновь бросил искрящийся лукавый взгляд в сторону Виргилия. — Однако вряд ли тебе интересны талмудические обоснования подобного поведения в субботний день!

Виргилий наконец осмелился задать вопрос, ради которого пришел:

— Вчера вы сказали, что не помните настоящего имени эль Рибейры. Нет ли в гетто кого-нибудь, кто мог бы мне помочь узнать это?

— С сегодняшнего дня это я. Но повторяю, знать — это полдела, нужно уметь вспомнить. Однако и забыть — это еще не конец всему. Достаточно заново узнать. Вчера я виделся с приехавшим из Константинополя человеком, он не смог мне ответить.

Последние слова были для Виргилия словно ушат холодной воды. Он весь погас и едва слушал то, что ему говорил раввин.

— И все же он мне дал ключ, и тот, у кого достанет усидчивости и ума, узнает, как его зовут, пользуясь буквами, составляющими его новое имя: ЗАНИЭЛЬРИБЕЙРА.

— Простите? — проговорил Виргилий, у которого появилось ощущение, что он очнулся от тяжелого сна.

— Нужно заново составить его настоящее имя, исходя из этих тринадцати букв, — терпеливо повторил тот.

— Анаграмма…

— Вот именно.

Улыбка вновь заиграла на лице Предома: он считал себя мастером разгадывать анаграммы после той загадки post mortem[82], которую ему задал его отец.

Когда на порог дома на стук Пьера вышел гомункулус с кожаной маской на лице, он в ужасе отпрянул. Карлик заливался скрипучим смехом.

— Что ж это тебя оторопь взяла, господин хороший? Ведь это ты ко мне стучишься, а не я к тебе.

Студент-медик взял себя в руки, прочистил горло, вежливо поздоровался и назвался, в надежде, что карлик поступит так же.

Этого не произошло. Зато он стал насвистывать, да так как-то неприятно, пронзительно. Эхом ему был собачий лай. На порог выскочила болонка. Карлик щелкнул языком, и она, оскалившись, бросилась на гостя. Пьер отступил, она за ним: прыгая вокруг него и повизгивая, она не давала ему возможности начать разговор. Видя, как Пьер в испуге поднял руки, чтобы она их не искусала, карлик еще пуще развеселился.

— Не бойся собаки брехливой, бойся молчаливой, — выдал он вдруг. — Учись, пока хрящи не срослись. Зачем пожаловал?

Он хлопнул в ладоши, пес тут же успокоился. Пьер объяснил, что вслед за Виргилием и Мариеттой, побывавшими тут за два дня до него, и он пришел кое-что узнать. При упоминании о его друзьях в глазах карлика, глядящих сквозь узкие прорези маски, зажегся какой-то странный огонь.

— Влюбленная парочка, — слащаво протянул он и, хохоча, сделал сальто. Пьер не мог бы сказать, что его удивило больше — прыжок или высказывание. Когда же он стал возражать, в ответ получил поговорку, которой ранее ему слышать не приходилось:

— Как ни майся, деньги, курение, кашель, любовь — скрыть не пытайся.

Пьер пожал плечами и решил не тянуть с главным вопросом:

— Мои друзья забыли спросить, как вас зовут.

— Ни к чему это. К тому же они знали.

— Да, но… они знают только имя, а фамилия?

Тут Фаустино стянул с лица кожаную маску. Под ней оказалась лишенная какого бы то ни было выражения физиономия. Уставившись не моргая на Пьера, он каким-то сдавленным голосом ответил:

— У карликов это не принято. Мы из рода уродов. Вот тебе и весь сказ.

До предела смущенный Пьер собирался принести ему извинения, но не успел, так как тот разразился уже громким хохотом.

— Смех без причины — признак дурачины.

Хохоча, он закрутился на месте, а затем зашелся в каком-то неистовом плясе. Продолжая кружиться и дергаться, он щелкнул пальцами, собака прыгнула к нему на руки, пытаясь лизнуть его в лицо.

— Верю только зверю, собаке да ежу, а прочему погожу, — снова выдал карлик и сам лизнул пса в морду.

Пьеру вдруг пришло в голову, что он видит того самого пса, который, обладая противоестественным вкусом, слизал имя, начертанное Атикой собственной кровью.

— Это та самая болонка, которую французский король подарил твоей госпоже?

— Она самая. Мудрый суверен ищет общества животных. Повсюду за собой возит свой собачий двор. Уж эти-то не судят по наружности, уж они-то не судачат и не сплетничают, не заставляют страдать.

С этими словами он поднял болонку и со всего размаху швырнул ее подальше. Она свернулась калачиком, совершила головокружительный полет и приземлилась на четыре лапы. Хозяин похвалил ее, в ответ она радостно залаяла и завиляла хвостиком. Как вдруг из недр дома раздался басистый лай еще одной собаки, судя по всему исполинских размеров. Пьер бросил испуганный взгляд внутрь дома и судорожно сглотнул: вообразить обладателя подобного голоса было трудно. Акробат догадался, что его тревожило, и успокоил его:

— Я же сказал: не бойся собаки брехливой. Войди же, добрый человек, сделай милость, познакомься и с другим моим псом — Львом, подаренным лично мне королем Генрихом. Внутри нам будет сподручнее.

Пьер предпочел отложить знакомство с колоссом до лучших времен. Полный решимости унести подобру-поздорову ноги, он прислонился к стене, отказываясь входить.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19