Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Вики Блисс (№5) - Ночной поезд в Мемфис

ModernLib.Net / Иронические детективы / Питерс Элизабет / Ночной поезд в Мемфис - Чтение (стр. 6)
Автор: Питерс Элизабет
Жанр: Иронические детективы
Серия: Вики Блисс

 

 


— Неужели? — притворно удивилась я.

На ней по-прежнему были греческие сережки. В электрическом освещении нежно светилась покрывавшая их легкая патина, а утонченные лица на маленьких головках выражали такое же равнодушное презрение, как и лицо Джона.

— Исида, — пояснил он, проследив направление моего взгляда или угадав мои мысли, что было совсем не сложно в подобных обстоятельствах. — Хоть она и египетская богиня, культ ее был весьма распространен в Греции в эллинистическую эпоху: между трехсотым и тридцатым годами до новой эры.

— Спасибо, что объяснили. — Я оперлась подбородком на тыльную часть ладони и сладко улыбнулась ему: — Они восхитительны. Где, скажите на милость, вы достаете такие вещи?

— Там и сям, — ответил Джон, отнюдь не столь сладко улыбаясь мне в ответ. — Эти серьги, например, я нашел в антикварном магазине в Нью-Йорке. Вы, должно быть, знаете этот магазин на Мэдисон-стрит, в районе Семидесятых.

Это был удар прямо в печень. Конечно же, я знала этот магазин: моя золотая с эмалью розочка происходила оттуда же.

Во время обеда я попыталась провести легкую рекогносцировку, с простодушным девичьим любопытством расспрашивая о других пассажирах. Джон прекрасно понял, что мне нужно; с учтивой улыбкой он изливал на меня массу бесполезной информации. От Мэри было больше толку. Она уже успела познакомиться с большинством гостей.

— Джонсоны — из Сан-Франциско, — сообщила она, кивая в сторону пожилой супружеской пары, которая накануне сидела за одним столиком с Джен. — Он имеет какое-то отношение к фондовой бирже.

— Он — самый унылый субъект на теплоходе, — добавил Джон, — если не считать его супруги. Вы не поверите, но хобби Джонсона — детские железные дороги.

Разговор продолжался в том же духе: Мэри указывала на кого-нибудь, а Джон отпускал нелицеприятные замечания обо всех и о каждом. Когда мы перебрались в салон пить кофе, я извинилась и вышла на палубу «покурить». Джон за мной не последовал. Зато мне довелось поболтать с мистером Джонсоном, курившим сигару. Этот господин оказался еще скучнее, чем думал Джон. К счастью, прежде чем он успел со всеми подробностями поведать мне о деятельности министерства внутренних дел, военного штаба и о чем-то там еще, к нам подошла Элис. Она прослышала о «несчастном случае» и засыпала меня вопросами.

— Пакость эти цветы, — заявил Джонсон. — Зачем они нужны, если есть искусственные, вот что я вам скажу. Жена обожает домашние растения, хотя...

В это время из салона донесся голос, оповещавший о начале лекции, так что пришлось вернуться. На подиуме помощник Хамида официально объявлял то, что нам всем было уже известно. Он обещал всевозможные развлечения взамен выпавших из программы экскурсий. Один из участников круиза, знаменитый орнитолог-любитель, предложил рассказать о птицах, а доктор Фоггингтон-Смит согласился прочесть дополнительную лекцию о египетских религиях. Через три дня предполагался грандиозный банкет в египетском стиле и костюмированный бал с представлением, в котором будут участвовать команда и пассажиры. Учреждены призы за лучшие костюмы. Если мы не приобрели никаких египетских нарядов в Каире, команда с удовольствием поможет нам соорудить их из подручных средств, либо можно наведаться в превосходный магазин мистера Азада (в этом месте мистер Азад встал и обаятельно улыбнулся), чтобы выбрать там что-нибудь из его коллекции.

— Может получиться забавно, — сказала я Элис, уже подозвавшей официанта.

— Chacun a son gout[24], — загадочно произнесла она. — Хотите кофе? Очень рекомендую, лекции Пэрри действуют, как двойная доза снотворного.

Вскоре я получила возможность оценить ее совет. Пэрри бубнил и бубнил что-то об Исиде, Осирисе, Мут, о куче других богов, богинь и людей с невероятными именами; а когда перешел к обсуждению различий между пантеизмом, монотеизмом и генотеизмом, голова у меня начала клониться. Однако Элис не дала мне опозориться, время от времени щипая меня.

Вопросов оказалось немного. Никто не хотел, чтобы Фоггингтон-Смит снова завел свою шарманку.

Прислуга убрала экран и подиум, и в зале появился наш танцевальный оркестр, состоявший из четырех музыкантов. Пэрри пригласил меня на танец, но я отказалась под предлогом ушиба. Направляясь к двери, я увидела торжественно вращающихся в танце Джонсонов, он держал ее на расстоянии вытянутой руки и двигался со скоростью сонной улитки. Молодожены не танцевали.

III

На следующее утро я завтракала у себя в каюте. Я слышала, такой вид обслуживания вообще-то не распространен на туристических теплоходах, но наш обычным не был, к тому же Али стал теперь моим лучшим на свете другом, как он сам искренне уверял, отдал бы за меня жизнь в любую минуту. Я сказала, что хочу лишь пару вареных яиц и кофе. Он вернулся с рекордной скоростью и полным набором тарелок, в которых было представлено, похоже, все утреннее меню. Я с трудом выпроводила Али за дверь, взяла еду, кофе, блок почтовой бумаги, карандаш и вышла на балкон.

Отсюда открывался пасторальный вид — зеленые поля, буйволы, стоявшие на мелководье по колено в воде, облаченные во все черное женщины, которые стирали белье и одновременно зорко следили за детьми в коротких пестрых рубашонках. Я помахала в ответ ребятишкам, выстроившимся вдоль берега и приветствовавшим теплоход.

Мне не хотелось думать о преступлениях. Какого черта! Я сделала то, что от меня требовалось. Все, что от меня требовалось. Может, цветочный горшок и впрямь был несчастным случаем? Может, у Джона на корабле нет никакого союзника? Но даже если оба этих утешительных предположения неверны, какие основания полагать, что я узнаю кого-то из его приспешников?

Я знала больше мошенников, чем хотелось бы, но и одного оказалось достаточно. Я составила список.

Некоторые из поименованных в нем были явно вне игры: мертвы или в тюрьме. Типы из Рима, которые благополучно торговали себе поддельными драгоценностями, пока я грубо не нарушила их идиллию, не подходили ни под одну из этих категорий. Они свалили вину за то дельце на Джона и по-прежнему наслаждались своей дольче вита[25], что лишний раз доказывает: преступление зачастую окупается, а справедливость не всегда торжествует. Так или иначе, то была чисто местная, любительская деятельность, сомнительно, чтобы ее участники вышли на международную арену.

Группа, с которой судьба свела меня в Швеции, — птицы другого полета. Все они — профессионалы, хладнокровные, как акулы: громила и тупица Ханс, который, в сущности, не былплохим, просто виртуозно выполнял плохие приказы; Руди, похожий на хорька, и с теми же инстинктами — убивать, убивать как можно больше; Макс, который в порядке отдыха вырезал силуэты из бумаги, после того как целый день стрелял в людей; и их босс Лиф, ранивший меня длинным острым ножом, прежде чем Джон насильно лишил его моего общества. Лиф, несомненно, был мертв, я опознала его труп.

У меня хранилось несколько силуэтов, вырезанных Максом, — сувениры от автора. Мой был сделан из традиционной черной бумаги; они поразительно тонко передавали сходство с оригиналами. Иногда Макс работал с красной бумагой — «для особой коллекции». Он был тихим, безобидным на вид маленьким человечком и всегда относился ко мне по-доброму, вплоть до... да даже и в тот самый момент, когда я помахала ему на прощание рукой, перед тем как его увезли в каталажку. Он даже... То есть он, конечно, не благодарил меня за то, что я помогла ему избавиться от его босса, во всяком случае, слов таких не произносил, но чувствовалось, что смерть Лифа открывает ему интересные и многообещающие возможности. «Если я когда-нибудь смогу быть вам полезным, доктор Блисс...» — сказал он.

Я никогда не встречала человека, который пугал бы меня больше, чем Макс, и искренне верила и надеялась, что он все еще в тюрьме. В любом случае Макс не стал бы сотрудничать с Джоном, даже если бы тот остался единственным на земле жуликом. Он испытывал к Джону не только профессиональную, но и личную неприязнь. У Макса начисто отсутствовало чувство юмора, а Джон заставлял его лезть на стенку, даже когда не старался специально, но часто он старался.

Дело о золоте Трои... О нем можно было забыть. Все негодяи мертвы. Совершенно, безоговорочно мертвы, включая главного негодяя, свалившегося с высоты пятидесяти футов на острые скалы. Джон имел косвенное отношение к этой кончине. Все произошло спонтанно, во время импровизированной операции по моему спасению.

Я впервые задумалась о том, что чувствует Джон в связи с этими двумя убийствами. Ни одно из них не было преднамеренным, заранее обдуманным убийством; у Джона есть все основания утверждать, что он убил их в порядке самообороны или при смягчающих вину обстоятельствах. Но он всегда заявлял, что не терпит насилия, даже если оно направлено и не против него самого. Интересно, снятся ли ему страшные сны?

Я зябко поежилась и разорвала список на множество мельчайших, нечитаемых клочков.

Приспешником Джона не мог быть человек, известный мне, следовательно, это должен быть кто-то, кого я не знаю. (Блестящее умозаключение, Вики!) Я обратилась к списку пассажиров.

Теперь появилась возможность соотнести большинство имен с лицами и личностями. Их было всего тридцать, точнее двадцать девять, поскольку Джен временно отсутствовала. Я чуть не вычеркнула ее имя, но остановилась. Она могла покинуть корабль, но не сцену, на которой разыгрывалась драма. Как ни трудно представить Джен выдающимся умом преступного мира, я не имела права сбрасывать со счетов тот факт, что она осталась в Каире с развязанными руками.

По зрелом размышлении я вычеркнула шестнадцать человек. Не потому, что была столь легковерна или предвзята, чтобы считать, что почтенный возраст ставит человека вне подозрений, но все же определенный уровень физической подвижности — одно из необходимых условий для участия в ловком похищении. Во всяком случае, доведись мне нанимать исполнителей, я бы настаивала на этом условии. А около дюжины пассажиров, совершенно очевидно, перевалили семидесятилетний рубеж. Исключила я и Луизу. Ее имя постоянно красовалось в списке бестселлеров, следовательно, ей незачем зарабатывать себе на жизнь преступлениями, а то, что это действительно Луиза Фенклифф, сомнений не вызывало. Фотографии, украшавшие суперобложки всех ее книг, были, разумеется, отретушированы, но узнать автора оказалось нетрудно.

Свит и Брайт — хорошие мальчики. Кто же оставался? Бленкайрон слишком богат и знаменит, чтобы быть подозреваемым, а вот его секретаря и телохранителя я исключать не стала. Надо выяснить, как долго они состоят у него на службе. Джон — большой мастер устраивать такие «подставки», чтобы подобраться к нужному человеку или пробраться в нужное место. Сьюзи? В ее поведении было, пожалуй, нечто наигранное. Я ведь не знакома с элитой мэмфисского общества (штат Теннесси), она могла оказаться и двойником. Нельзя исключать и нелюдимого немца. Нужно познакомиться с ним поближе.

Плюс Мэри и Джон. Всего — двадцать один человек. Оставались восемь, с которыми я не имела возможности поговорить, если не считать обычного обмена любезностями. Я была склонна вычеркнуть из списка и их, все они — члены любительского археологического общества из Далласа и путешествуют вместе. Они тоже богаты, и желторотыми юнцами их не назовешь.

Ну а мои коллеги? Элис и Пэрри — те, за кого себя выдают. Они знают друг друга и хорошо известны остальным, в том числе и Бленкайрону. Могут ли они оказаться замешанными? Теоретически — да. Теоретически и Фейсала можно подкупить. Или он может иметь связи с одной из фундаменталистских организаций, желавших избавить Египет от иностранного засилья. Осуществить операцию, которая вызвала бы общественное возмущение, беспорядки или даже восстание, — это вполне в духе фанатиков.

У меня, похоже, было очень много теоретических соображений и очень мало реальных путеводных нитей, и больно уж хорошо все сходилось. Сообщник (или сообщники) Джона могли оказаться и членами команды или обслуживающего персонала, но с ними я не имела возможности поговорить.

К черту весь этот бред! Я оделась и пошла в салон на лекцию о птичках. Как приятно слушать о таких милых, безобидных существах! Птички едят только жучков, а убивать жучков — не преступление.

Правда, я забыла о совах. Эти много кого пожирают: милых маленьких мышек, а то и неосмотрительных котят. Лекция обернулась неожиданной удачей: докладчик, необщительный немец, действительно много знал о птицах. Если на самом деле он и не был энтузиастом, то умело имитировал увлеченность: о птицах он говорил так, как другой мог бы говорить о своей возлюбленной, — расписывал их длинные стройные ноги и изысканную окраску оперения. С сожалением сообщил, что иные виды пернатых очень пугливы и изучать их повадки трудно. Он даже принес коллекцию слайдов — штук двести — и все их продемонстрировал. Ну, может быть, не двести, но казалось, что их было гораздо больше.

Страсть к птицам объясняла его присутствие на теплоходе. Однако мне пришло в голову, что вызубрить сведения по египетской орнитологии легче, чем по египтологии или — мне ли не знать! — по исламскому искусству Египта. Способный человек может за несколько недель набраться знаний, вполне достаточных, чтобы убедить неспециалистов в том, что он — знаток.

Когда предложили задавать вопросы, я засыпала его ими. Все они были глупыми, но какие же еще могла придумать я по такой-то теме? Он отвечал бойко и уверенно, но это тоже ничего еще не доказывало. К несчастью, он решил, что интерес мой столь велик, а невежество столь глубоко, что со мной нужно позаниматься отдельно, и я смогла отделаться от него лишь после обеда; к тому времени я знала об особенностях гнездования диких уток больше, чем мне нужно, но так и не сумела понять, был ли немец действительно на уровне или нет.

Звуки музыки ударили мне в уши, когда я вышла из лифта. Кто-то играл на пианино, и играл весьма недурно. Музыка была бурной и страстной — «Революционный этюд» Шопена.

Он сидел ко мне спиной и из-за музыки не слышал моих шагов. Я не удержалась, подошла вплотную и заговорила:

— Как мило. Вы исполняете нашу любимую пьесу.

Кисти рук с грохотом обрушились на клавиатуру, голова склонилась. Я не видела лица, но уши его пылали. Спустя несколько мгновений он, с трудом переводя дыхание, произнес:

— Никогда так больше не делай.

— А где же ваша дорогая женушка? — поинтересовалась я.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Лицо его все еще горело, а вид был таким свирепым, что я невольно отпрянула.

— Хватит, Вики, оставь меня в покое.

В салоне находились еще несколько человек, в том числе пожилая пара из Гамбурга, Сьюзи Амфенор и Свит с Брайтом, склонившиеся над шахматной доской.

Придя в себя, я мягко сказала:

— Нет необходимости быть столь грубым. Или есть? Несколько голов повернулись в нашу сторону. Джон снова потянулся к клавиатуре, его следующие слова заглушила для остальных серия выразительных, но весьма бессвязных арпеджио:

— Очевидно, есть. Тонких намеков ты не понимаешь. Извини.

Он прервал игру и встал. Я поняла намек. Удаляясь, я слышала рукоплескания, а фрау из Гамбурга выкрикнула по-английски:

— Очаровательно! Вы сыграете для нас на вечере? Джон ответил по-немецки:

— Большое спасибо, уважаемая фрау, но играть я не буду. — И на том же языке, повысив голос так, чтобы я могла услышать, добавил: — Стараюсь никогда не играть на публике.

...Телефонный звонок разбудил меня безбожно рано, в шесть утра. Я буркнула в трубку: «Спасибо», — и лениво потянулась к звонку, чтобы вызвать стюарда. Дома мне будет не хватать этой услуги, там будить меня примерно в то же время станут Клара, сидящая у меня на голове, и Цезарь, пытающийся лизнуть меня в любое место, куда только может достать. И ни один из них не принесет мне кофе.

Ответ на звонок последовал не так скоро, как обычно, и, когда после деликатного стука в дверь я крикнула: «Войдите!», на пороге появился вовсе не Али. Этот человек был старше, более смугл и менее привлекателен.

— Мадам желает завтракать? — вежливо спросил он.

— А где Али?

Глаза у стюарда забегали.

— Я вместо него, мадам. Меня зовут Махмуд. Что угодно мадам?

Я не стала допытываться. Может быть, у Али выходной? Махмуд вернулся, когда я заканчивала принимать душ. Накинув халат, я велела ему поставить поднос на балкон.

Корабль стоял на якоре и слегка покачивался на волнах. Мы приплыли в Эль-Тилль, как и полагалось по расписанию, и в семь пятнадцать должны были сойти на берег, чтобы осмотреть Амарну. Мое окно выходило на запад, поэтому я могла видеть лишь реку и противоположный берег. Утро, как обычно, выдалось прекрасным. Сегодня мне жакет не понадобится. Ветер уже был горячим.

Когда мы собрались в холле, Фейсал начал выкрикивать указания. Он казался несколько возбужденным в то утро и дважды напомнил, довольно резко, что мы должны держаться вместе и не бродить поодиночке.

— Это, разумеется, меня не касается, — сказал Пэрри, подходя ко мне. — Если хотите увидеть что-нибудь особенное...

— Думаю, программы обычной экскурсии с меня достаточно.

Это была чистая правда. Предстоял длинный, жаркий, утомительный день. В первой его половине мы должны осмотреть часть развалин города и несколько могил знати, затем вернуться на теплоход к раннему обеду, после чего более слабые существа могли остаться на борту, а энтузиасты — вернуться, чтобы посетить царскую усыпальницу, расположенную в отдаленном вади[26], и, если позволит время, еще несколько погребений.

У меня было подозрение, что к обеду я буду расположена присоединиться к более слабым существам. Я и прежде читала об Амарне, а доклад, который Пэрри сделал накануне, позволил мне упорядочить воспоминания.

Место представляло собой обширную пустую равнину в форме полукруга; река ограничивала его прямую сторону, а скалы в глубине пустыни — дугу. Амарна была столицей фараона-еретика Эхнатона. Это один из самых интересных и загадочных правителей древности. Мне случалось наблюдать, как почтенные ученые багровели и едва ли не бросались в рукопашную, когда заходил спор о том, кем был Эхнатон: монотеистом или пацифистом, идеалистом, безумным религиозным фанатиком или отвратительным «вероотступником». Меня очень интересовали художественные традиции той эпохи, но лучшие образцы живописи и скульптуры находились где угодно — в музеях, частных коллекциях, — только не здесь. Это место было бессовестно разграблено как древними, так и современными вандалами.

Мне не улыбалось наслаждаться весь день обществом Пэрри, особенно во время экскурсии к развалинам города. Я догадывалась, как они выглядят, поскольку повидала на своем веку немало археологических достопримечательностей: запутанный лабиринт унылых глинобитных стен, одни — не выше фундамента, другие — в мой рост. Гид будет говорить что-то вроде: «А здесь находился большой зал для приемов», и мы все будем изумленно глазеть на площадку земли, окаймленную голыми каменными стенами. И так часами: бесконечный парад сооружений, которые некогда здесь находились, но которых — увы! — уж нет.

Фейсал вернул меня к действительности резким: «Вики, не зевайте!» ¦— и я рысью припустила за ним. Пэрри семенил за мной.

— Он что, с похмелья, что ли? — прошептала я.

— Он не пьет, — ответил Пэрри. — Мусульмане не...

— Шучу, но какая муха его укусила?

— Мы в Среднем Египте, — здраво заметил Пэрри. — Это места, где чаще всего действуют террористы. Но все меры предосторожности приняты.

Не сомневаюсь. Первое, что я увидела, шагнув на верхнюю площадку трапа, был грузовик, набитый солдатами.

— Вооруженный эскорт? — воскликнула я.

— Если с кем-нибудь из членов этой группы что-нибудь случится, компании придется платить чертову кучу денег, — заметил Пэрри. — Не обращайте внимания на солдат и радуйтесь, что они нас охраняют.

Я старалась следовать его совету. Пейзаж был по-своему великолепен, если вы не воспитаны в убеждении, что красивый вид — это непременно деревья, цветы, трава и журчащие ручейки. Здесь царила красота линий и нежных оттенков, теней, сгущающихся от фиолетового до иссиня-черного цвета, скал, вытянувшихся зубчатой стеной и, по мере того как поднималось солнце, превращавшихся из золотисто-розовых в бледно-серебристые. Я не была в восторге от нашего средства передвижения — открытой металлической платформы с рядами сидений, которую тащил трактор, но и пешком идти у меня охоты тоже не было. Во всяком случае, не в сопровождении этих угрюмых парней в форме, наблюдающих за мной.

Платформа оказалась именно такой неудобной, как я и ожидала. Когда она прыгала по ухабистой дороге, почти неразличимой на фоне окружающей пустыни, я крепко держалась за спинку переднего сиденья. От Пэрри мне улизнуть удалось, но когда Свит предложил место рядом с ним (и с Брайтом, разумеется, нужно ли говорить?), деваться было некуда, пришлось согласиться, чтобы не показаться невоспитанной. Джон любезно подвинулся, чтобы освободить мне побольше места. Он улыбнулся, давая понять, что вполне осознает, сколь неприятно мне его соседство.

— Вас редко видно в последнее время, — сказала я, поворачиваясь к Джону спиной и одаривая Свита самой соблазнительной улыбкой, на какую способна.

— Мы робеем, — хихикнул Свит. — Вы так популярны, Вики, за вами ходят все красивые молодые мужчины, мы думали, что вы не захотите якшаться с такими старыми занудами, как мы.

Брайт широко улыбнулся и кивнул. Умеет ли он вообще разговаривать? Может, у него какой-нибудь тяжелый дефект речи — сильное заикание или шепелявость, — и он стесняется говорить?

Мы обменялись невинными шутками по поводу их чудесного внешнего вида и моей неотразимой привлекательности, после чего я сказала:

— Я не видела Лэрри сегодня утром. Он остался на корабле?

— Что вы, дорогая, он первым сошел на берег!

— Он словно школьник влюблен в Нефертити, — добавил Джон.

Я бы проигнорировала его реплику, но Свит, чтобы лучше видеть Джона, наклонился вперед, готовый поддержать разговор:

— А я думал, что девушка его мечты — Тетисери.

— И Нефертари тоже, и Ти, и все прочие романтические красавицы — королевы Египта. Он не может противиться искушению древних легенд и млеет перед портретами, которые, надо признать, лишь отдаленно напоминают оригиналы.

Свит сочувственно кивнул:

— Легко понять, почему застенчивый, чувствительный человек, поклонник искусства и красоты, предпочитает мечту реальности.

— Или почему мужчина может предпочесть женщину, умершую четыре тысячи лет назад, кое-каким живым образцам, — подхватил Джон.

— Фи, Джон, какой цинизм! — воскликнул Свит. Мэри слышала это, она поджала губы, и щеки ее потемнели от бросившейся в лицо краски.

Платформа остановилась, и мы сошли с нее. Горячий ветер закрутил концы шарфа вокруг моего лица.

Мы стояли у подножия скалы. Высоко над головой виднелись отверстия — входы в гробницы. Когда-то посетителям приходилось карабкаться туда по крутым, опасным склонам, но настоятельная потребность в туристских долларах, фунтах, марках и йенах подвигла на сооружение более удобных подходов: в скале были высечены тропы и несколько маршей лестницы. Прямо перед нами начиналась такая дорожка с длинной чередой мелких ступенек. Кое-кто из наших уже карабкался по ней.

На одной из ступенек — нелепая фигура в несуразно огромных солнцезащитных очках и самом большом, самом белоснежном пробковом шлеме, какой мне когда-либо доводилось видеть. Человека окружала целая стая мяукающих кошек, которых он кормил какими-то объедками, извлекаемыми из бесчисленных карманов, украшавших его куртку цвета хаки. Замечания, которые он отпускал в ходе кормления, прозвучали для меня погребальным колоколом:

— Не толкайтесь, это невоспитанно. Здесь всем хватит. Ах, ты плохая мама — дай сначала поесть малышам.

Голос позади меня глухо простонал:

— Я этого не заслужил! Конечно, моя жизнь — не образец для подражания, но такого не заслуживает никто. Даже Джек-Потрошитель, даже Аттила-гунн...

Я чувствовала абсолютно то же самое. Просто не могла произнести этого вслух, потому что онемела. О Боже, прошу тебя, пошли мне солнечный удар, шизофрению или что-нибудь столь же безобидное, только не это, мысленно воззвала я.

Шмидт увидел меня. Его кустистые седые усы зашевелились, а маленький аккуратный ротик растянулся в широкой улыбке.

— Извините, — сказал Джон, отодвинув меня в сторону, и двинулся вперед тем обманчиво неторопливым шагом, который на деле оказывается быстрее внезапно хлынувшего дождя. Сосредоточившись на мне, Шмидт поначалу его не заметил; когда же заметил, выражение полного восторга разлилось по его лицу. Джон добрался до Шмидта прежде, чем тот успел рассыпаться в приветствиях, и навис над ним.

— Ну не прелесть ли он? — Голос принадлежал Мэри. Я уже достаточно пришла в себя, чтобы оглянуться.

— Прелесть, — повторила я тем же обреченным тоном, каким только что говорил Джон.

— Как хорошо поступил этот милый пожилой джентльмен, который кормит кошек. — Мэри просунула руку мне под локоть. — Я тоже хотела принести какие-нибудь остатки еды; здесь все животные такие заброшенные, вечно голодные. — У нее вырвался трепетный вздох; сияющими глазами она смотрела на Джона, усевшегося на ступеньку рядом со Шмидтом. Шмидт слушал его, открыв рот.

— У Джона такое нежное сердце, — продолжала Мэри, — он любит кошек.

Это было для меня новостью. Уж Клару-то Джон точно не любил, и ей он, в свою очередь, сразу же не понравился: Клара очень проницательна.

Умные кошечки извинили Джона за то, что он отвлек Шмидта частным, но, видимо, важным разговором. К тому времени, когда мы добрались до моего босса, Джон уже ушел вперед, а Шмидт закончил кормить стаю завтраком. Он поднялся на ноги и испустил радостный вопль:

— Вики! Grass Gott[27], доброе утро, привет! Я так рад вас видеть!

— Что вы здесь делаете, Шмидт? — поинтересовалась я. Голос у меня был на удивление спокойным.

— Это судьба, не иначе. Потом все вам расскажу. — Шмидт стрельнул глазами в сторону Мэри, затем снова перевел их на меня. Улыбка его увяла, и он быстро заморгал. Должно быть, Джон уже сообщил ему о своей женитьбе. Да и выхода другого не было: следовало пресечь в зародыше неуместные намеки Шмидта на кое-каких прежних приятельниц Джона. Ах, как бы мне хотелось знать, о чем еще приватно побеседовали эти двое!

Я представила Мэри. Шмидт был немногословен, хотя и очень галантен, он пристально вгляделся в лицо Мэри. Они оказались почти одного роста.

Мэри извинилась, сказав, что ее ждет муж. Он ее вовсе не ждал, а был уже далеко впереди. Она поспешила за ним.

— Бедняжка Вики, — нежно сказал Шмидт, сняв очки и вытирая глаза. — Не позволяйте злу овладеть вашим сердцем, дитя мое.

— О чем это вы, Шмидт?

— Разве вы не в отчаянии? — Шмидт испытующе заглянул мне в лицо из-под своего широкополого шлема. — Что ж, кажется, нет. Женщина, у которой столько любовников, сколько у вас...

— Заткнитесь, Шмидт, — сказала я.

Шмидт не обратил внимания на мои слова, он так часто их от меня слышал, что они пролетали у него мимо ушей.

— Но нельзя ожидать, что все они будут хранить вам верность, если вы ничего не делаете, чтобы их поощрить, а часто бываете, в сущности, грубы с ними. Nein, nein[28], не отрицайте. Я сам видел. Надеюсь только, что сэр Джон женился на этой бедной девочке не от отчаяния, это было бы несправедливо по отношению к ней. Она, кажется, очень славная молодая дама.

— Шмидт... — Он замер в ожидании, но я не могла придумать, что сказать. Возможно, не следовало ничего говорить, пока не выясню, что наврал ему Джон. Поэтому после заминки я лишь буркнула: — Не хочу об этом говорить.

— Да, это, пожалуй, не лучшее место для доверительных бесед, — согласился Шмидт. Фейсал гнал снизу прямо на нас последнюю, самую нерасторопную овечку своего стада — престарелую англичанку, чьи физические возможности явно не соответствовали ее жизнелюбию.

Как всегда галантно, Шмидт сорвал с головы шлем и поклонился в пояс, если на его фигуре можно обнаружить такое место; согнуться ему было нелегко. Я представила всех друг другу. Фейсал кивнул:

— Да, герр доктор Шмидт, нас предупредили, что вы к нам здесь присоединитесь. Willkommen[29].

— О, как хорошо вы говорите по-немецки! — воскликнул Шмидт. — Вы — наш гид, мой друг? Превосходно! У меня масса вопросов. Можете ли вы мне сказать...

— Было бы лучше, доктор Шмидт, если бы вы подождали, пока мы не доберемся до гробниц. Остальные уже ушли далеко вперед.

— О, простите, это моя вина, — бодро сказала миссис Блессингтон (она просила меня называть ее Анной, но я пока не решалась). — Очень любезно с вашей стороны, что вы, молодежь, миритесь с моей немощью.

Она озарила всех нас улыбкой, включив таким образом в «молодежь» и Шмидта, который от удовольствия раздулся вдвое и воскликнул:

— Я понесу вас! Да, да, для меня это будет удовольствием и предлогом поносить на руках прелестную женщину.

Пусть бы попробовал! Я многозначительно взглянула на Фейсала, и он быстро сказал:

— Нет-нет, герр Шмидт, это нечестно, я первый познакомился с Анной. Анна, если вы мне позволите...

Она позволила, счастливо хохоча. Весу в ней было немного — сколько могут весить кости, кожа да практическая смекалка! — и все же легкость, с какой Фейсал понес ее вверх по лестнице, была впечатляющей демонстрацией его силы. Шмидт семенил рядом, предлагая сменить Фейсала, как только тот устанет. Похоже, они прекрасно поладили друг с другом, поэтому я сказала, что пойду вперед, и пошла.

Восхождение по ступенькам и извилистым дорожкам оказалось долгим, так что у меня было время подумать. Единственным положительным моментом в стихийном бедствии, каковым следовало считать появление Шмидта, было то, что в отношении к нему мы с Джоном на одной стороне. Ему вмешательство Шмидта нужно не больше, чем мне.

Когда-то раньше Джону удалось убедить Шмидта, что он — в некотором роде «скрытый агент», хотя Шмидт не мог не отдавать себе отчета в том, что познакомилась я с Джоном в тот момент, когда он пытался провернуть незаконную аферу с античными украшениями. Джон и Шмидт нашли друг друга: один был лучшим в мире мастером рассказывать небылицы, другой был счастлив поверить в любую чушь, лишь бы она казалась «романтичной».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26