Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сад времени

ModernLib.Net / Олдисс Брайан Уилсон / Сад времени - Чтение (стр. 6)
Автор: Олдисс Брайан Уилсон
Жанр:

 

 


      Да, мы уйдем; страдание - пребудет,
      Скрывая тайну Вечности от нас.
 
      А теперь послушаем, что ты сможешь возразить.
      - Вздор! Это заблуждение старо как мир! - Буш сердито оттолкнул стол и быстро вышел из комнаты.
      «Я еще покажу, я еще докажу вам», - вертелось в его хмельной голове. Все происходящее было ступенькой к новому обретению себя-художника. У Вордсворта должно было хватить здравого смысла перечеркнуть эту строфу жирным крестом и признать: и действие, и бездействие - равные части страдания.
      В ближайшие два бездеятельных дня он нашел себе новый повод для страданий и терзаний. Он, Буш, не сопротивлялся течению событий (повторял он себе) не только из соображений собственной выгоды, но и потому что таким способом он обеспечивал отцу некоторую безопасность. Правда, если благосклонность правительства выливалась только в виски, толку от нее немного. Более того, он тем самым толкнул отца на неверную дорожку, оканчивающуюся в топком болоте.
      Однажды, когда все уже изрядно поднагрузились из второй бутыли «Черного Тушкана», Джеймс Буш решил включить телевизор. Сначала на экран выплыл сельский пейзаж, на фоне которого красовалась во весь экран надпись: «Экстренное сообщение». За кадром наяривал военный оркестр.
      - Государственный переворот! - крикнул Буш; он 'тут же устроился на полу перед телевизором и прибавил
      звук.
      На экране явился Некто о двух головах. Буш сначала протер глаза, потом отрегулировал что-то в телевизоре - и головы соединились в одну. Объединенный рот выплюнул следующее:
      - Принимая во внимание беспорядки в разных регионах страны и общее состояние нашего государства, постановлено ввести военное положение во всех крупных городах. Действие его началось сегодня в полночь. Правительство генерала Болта оказалось несостоятельным. Сегодня утром, в результате непродолжительных боев, его место заняли представители партии Всенародного Действия. Судьбы и будущее благополучие нашей страны находятся теперь в надежных руках адмирала Глисона; вооруженные силы и правительство отныне контролируются им. Через несколько секунд адмирал Глисон будет говорить с народом!
      Под барабанный бой объединенного диктора сменила комната с кафедрой, за которой помещался пожилой человек в военной форме и с лицом каменной статуи. Выражение его наспех рубленных черт не сменилось ни разу в продолжение всей речи. Тяжелая квадратная челюсть и манера говорить живо напомнили Бушу сержанта Прунделя.
      - Мы живем в сложное время переходного периода. Поэтому необходимы жесткие ограничения и меры, чтобы пережить следующий год - он будет критическим. Партия Всенародного Действия, которую я представляю, взяла власть в свои руки, дабы обеспечить скорейший выход страны из кризиса. Свергнутый нами преступный режим долго скрывал от всех нас истинное, катастрофическое положение вещей. Достоверно известно, что предатель Болт намеревался бежать в Индию, захватив с собой крупную сумму денег и бесценные произведения искусства. Вчера вечером мне пришлось присутствовать при казни генерала Болта, совершенной от имени и на благо народа.
      Я убедительно прошу вас, сограждане, оказать нам посильное содействие. В такое тяжелое время мы не можем позволить себе роскошь иметь оппозицию.
      Все изменники - прихвостни Болта - должны вскоре предстать перед судом. Мы ожидаем от вас помощи в их поимке и аресте. За границей у нас множество врагов, злорадно смакующих наши неудачи; они с удовольствием сыграют на нашей слабости. Поэтому чем скорее мы избавимся от врагов у себя в отечестве, тем быстрее установим прочный мир в стране и за ее пределами.
      Помните: действуя сообща, мы выстоим и возродим нацию.
      Последние слова адмирала потонули в рокоте барабанов. Глисон, ни разу не моргнув, тупо глазел в камеру, пока кадр не сменился другим. Джеймс Буш тут же выключил телевизор.
      - М-да… При Болте, похоже, были только цветочки, а ягодки пойдут сейчас, - мрачно суммировала речь миссис Эннивэйл.
      - Да, Болт был из умеренных, - поддакнул Джеймс. - Ну а этот-то выпинает взашей своим кованым сапогом все ваши Странствия, это уж будьте уверены.
      Тон предупреждения обидел Буша-младшего всерьез.
      - Будем надеяться, что Действие тщетно и преходяще, как утверждает твой поэт.
      Атмосфера в доме вконец задавила его своей тяжестью, а в мастерской царил им же учиненный хаос. Пойти было некуда. С тяжелой во хмелю головой Буш снова пошел прочь куда глаза глядят. Кто бы ни заправлял всем этим муравейником, данное ему поручение оставалось в силе - разве что Хауэсу и Стенхоупу придет в голову его отменить. Слоняясь бездумно по улицам, он вдруг с изумлением обнаружил, что ноги принесли его все к тому же заброшенному пруду. И домик-развалюха был на месте, но теперь вокруг повисла звенящая тишь. Наяву ли он подслушал сговор тех четверых против Болта - или, может, он наделен даром предвидения?
      Буш застыл у склизкого берега,. наблюдая, как пара лягушек барахтается в прибрежной ряске. Ни дать ни взять, те девонийские амфибии - движения наверняка те же. В голове у него уже зрел новый, невероятных размеров группаж под общим заголовком «Спираль Эволюции». В нем движущиеся плавники обращались в конечности, конечности - в крылья, а крылья в конечном счете - снова в плавники. Но вскоре мысли его потекли по другому руслу.
      Вернулся фургон; отпуск закончился. Буш попрощался с миссис Эннивэйл и с отцом и забрался вовнутрь. Но все это - и прощания, и крыльцо родительского дома - теперь отдалилось и подернулось дымкой. Он уже понемногу входил в гипнотическое состояние, необходимое для перемещения во Времени.
      Когда фургончик въехал на недоброй памяти бетонированный задний двор Института, Буш впервые заметил здесь туманные очертания наблюдателей из будущего. Значит, это место было под надзором. Интересно только, как они относятся к новому Режиму?
      Выбравшись из кузова, Буш остановился на минутку, потому что внимание его привлекло прелюбопытное зрелище - марширующий взвод новобранцев. Завербовали их, видимо, буквально на днях - пингвины лучше держали бы строй, чем эта кучка запуганных бритоголовых солдат. Сержант Прундель с искренним усердием громовым карканьем выдувал из их голов всякий намек на интеллект и индивидуальность. Болт, Глисон или сам Господь Бог управлял бы государством - Прундель оставался бы на своем посту и ревностно «вносил посильный вклад».
      Взвод неуклюже остановился - после того как на их головы был выплюнут соответствующий приказ. С головы одного из новоиспеченных рекрутов слетела фуражка, и Буш воззрился на него в изумлении. Это слегка помятое лицо было ему как будто очень знакомо. Невероятно, конечно, - но, в конце концов, новобранцев отлавливали и в прошлом… Да, теперь сомнений не осталось: то был Лэнни, с которого Прундель сгонял по семь потов в день.
      Буш при встрече не преминул шепнуть об этом Хауэсу. Тот кивнул, рявкнул приказание двоим в хаки - и через пять минут Лэнни, изрядно спавший с лица, уже стоял перед ними и бросал недоумевающие взгляды то на Хауэса, то на Буша.
      Его выловил патруль в раннем юрском за «нарушение спокойствия». Пойманного доставили сюда, а вся его компания успела вовремя разбежаться.
      Лэнни клялся и божился, что о Стейне впервые слышит. Хауэс кликнул Стенхоупа, поскольку дело было серьезное. Оба офицера, Буш, Лэнни и двое его охранников проследовали по коридору в пустую комнатушку. Лишь мельком взглянув вовнутрь, Лэнни начал отчаянно протестовать. И было из-за чего: стены и пол этой камеры запятнаны кровью. В углу располагались видавшие виды клюшки для гольфа. Хауэс извинился и вышел, а охранники остались за дверью.
      Черты Стенхоупова лица заметно ожесточились. Он взял одну из клюшек и продемонстрировал Бушу ее назначение; Лэнни со стоном повалился на пол. Буш сжал обеими руками клюшку и с размаху съездил ею Лэнни по боку. Это было совсем нетрудно и даже приятно. Вот, наконец, и настоящее действие!
      Лэнни не сообщил им ничего особенно важного - кроме того разве, что со Стейном они разругались в пух и прах и тот переместился в другую эпоху. А Буш чувствовал себя обманутым, хотя Вордепорту все равно пока не верил.
      Часом позже он уже был полностью экипирован для миссии наемного убийцы. Ему выдали новое обмундирование, заполнили ранец всякой необходимой снедью, снабдили лучевым ружьем, газовым пистолетом и двумя кинжалами - один болтался в ножнах на поясе, другой был пристегнут ремнями к голенищу сапога.
      Затем Буша отправили для рапорта к полковнику, ведавшему учениями. Скинув ранец у стены, он терпеливо ждал под дверью разрешения войти. Но прошло пятьдесят нескончаемых минут, прежде чем прибывший сержант сопроводил его в резиденцию полковника.
      Полковник этот, непривычно мягкий и обходительный для военного, был едва виден из-за кип папок и бумаг, загромождавших его рабочий стол. Он, похоже, поспешно перестраивался согласно системе Режима Действия - в противном случае он сидел бы сейчас в другом месте.
      Он не сообщил Бушу ничего нового или ободряющего, а только снабдил напутствием - примерно следующим:
      - Адмирал Глисон ценит преданность и рвение. Силверстон - угроза государству, ибо его идеи направлены на то, чтобы сбивать нас… вернее, тех, кто слаб, с толку. Если ваша миссия увенчается успехом, Адмирал не оставит это без должного внимания - уж я позабочусь. И последнее: вы - не убийца, а уполномоченный государством исполнитель приговора. Вы свободны!
 
      Знакомый потрепанный фургончик поджидал Буша, чтобы отвезти его на Стартовую Станцию. Наконец-то можно бежать из этого ада! Буш уже взялся за ручку дверцы, как откуда-то возник Хауэс. Лицо капитана на мгновение скривила болезненная гримаса. Буш припомнил то же выражение на его лице в тот момент, когда он, извинившись, покидал камеру пыток.
      - Чувствуете вы, что способны на убийство? - спросил он.
      Бушу вдруг остро захотелось быть с ним откровенным, раскрыть все, что лежало на душе. Но в том-то и штука, что раскрывать было нечего. Он таился даже от самого себя.
      - Да, способен.
      - Тогда посмотрим. От вас многое зависит.
      - Да, конечно.
      Буш забрался в крытый кузов. Последнее, что он увидел, прежде чем захлопнулись железные ворота, был взвод сержанта Прунделя, маршировавший сквозь группку теней из будущего.
      На Стартовой Станции Буш снова стал другим человеком - иначе говоря, из вояки превратился в пациента. Врачи и медсестры (тоже подчиняясь приказу) окружили его всевозможным вниманием. Ему выдали новый запас КСД - только на этот раз в форме таблеток. Его поместили в специальную комнату - с расчетом, что на этот раз ему не удастся вернуться незамеченным. Последовала обычная процедура со взятием крови и полоски кожной ткани. Буш повторил про себя основные положения Учения и проглотил две таблетки.
      И снова он стал кем-то другим - ни живым ни мертвым, в безвременье - там не происходило никаких перемен. Сознание его раскрывалось, как будто навстречу солнцу; распахнулись и потайные дверцы, опечатанные тысячелетия назад, впуская вовнутрь часть Вселенной. Впервые за долгое время Буш был счастлив, потому что ощущение радостного спокойствия вдруг заполнило его, а мозг заработал легко и ясно. Уплыли прочь клюшки для гольфа, квадратные челюсти, бутыль с индийской наклейкой; он вымел их из сознания - и освободился.
      Однако у пути его была своя цель. Наркотик и Учение работали теперь сообща; Буш почувствовал нечто, помогавшее ему выбирать направление. Он оказался вдруг в положении пловца, нырнувшего в бурную реку и почувствовавшего, как мощное течение сносит его в бездну, к огромному водопаду. Так и Буша течение несло вниз по энтропическому склону, которое (не сопротивляйся он ему) забросило бы пловца неизвестно куда, к самому началу мира. Так что Буш изо всех сил карабкался по склону вверх, пока усталость не одолела и он не уверился в том, что можно всплыть на поверхность.
 

КНИГА ВТОРАЯ

 

I. В чужом саду

 
      Домишки взбирались вверх по холму, лепясь друг к дружке, по обеим сторонам дороги. Все они были совсем крохотные - с одной-двумя комнатками в верхнем этаже, - но солидности ради сложены из камня, хотя и жались друг к другу, спасаясь от пронизывающих восточных ветров. При каждом домике имелся палисадник; располагался он всегда выше дома по холму - так что его вполне можно было засевать из окон второго этажа.
      На гребне холма, где помещался последний каменный дом, находилась почти плоская площадка. Пройдя мимо этого дома, который оказался лавкой бакалейщика, Буш обернулся и посмотрел вниз. Весь поселок отсюда как на ладони. «Какое странное, однако, поселение», - без конца думал Буш.
      По противоположному склону лепились весьма странные домики. Они были кое-как сляпаны из кирпича и располагались, окно в окно, ровными рядами. Из их окон не было другого вида, кроме как на болота, мокнущие под тяжелым облачным небом, - они простирались окрест, насколько хватало глаз. За гребнем холма маячил конек крыши бакалейной лавки.
      Буш стоял и наблюдал. Масса дождевой воды вместе с порывами ветра обрушивалась на поселок, но на Буша, само собой, не падало ни капли. Между ним и этим неизвестным ему островком человеческой истории не могло быть никакой связи, кроме хрупкого, как перекинутый через бурный поток ствол дерева, мостика эмоций. Он чувствовал, что над жителями этого поселка тяготело что-то - как и над ним самим. Буш не заметил здесь до сих пор ни одной бесплотной тени из будущего, ни одного призрачного строения. Видимо, стремление вырваться из осьминожных лап нового режима забросило его в необычайно поздний (для Странников) период человеческой истории - ведь попасть сюда оказалось не так уж и сложно!
      Стена дождя таяла понемногу, но контуры окружающих предметов не стали от этого четче - на поселок опускалось плотное покрывало сумерек. В домах постепенно зажигались огоньки. Но впереди, у подножия холма, громоздилась темная бесформенная масса, и вокруг нее - ни души, ни проблеска света. Буш направился прямо туда.
      Чуть ниже по склону располагались несколько домов подобротнее и побольше, несколько лавок и церковь. Неподалеку обнаружилась железнодорожная станция какой-то древней конструкции - Буш впервые увидел такую наяву. А то, что так угрюмо маячило в отдалении, распалось на несколько скучковавшихся слепых строений. И надо всеми ними в сгущающемся мраке очертилось громадное неподвижное колесо, венчавшее деревянную башню.
      Где-то здесь, неподалеку, бежали от станции в никуда невидимые рельсы. В одном из станционных бараков мигал неверный огонек; но в остальном эта глухая часть поселка тонула в угольно-черной темноте.
      Почитай что вся жизнь поселения в этот час сконцентрировалась внутри и в окрестностях пивной. Заведение помещалось вверх по склону от церкви, так что ее видавший виды порог был на одном примерно уровне с желобом церковной крыши. Скромная дощечка над крыльцом гласила: «Молот и Наковальня (Эми)». Видимо, эта таверна, как крепкий коренной зуб, прочно вросла в свой клочок земли и переживет не одно поколение ее завсегдатаев - жителей поселка. По крайней мере Буш не мог проникнуть сквозь ее стены и должен был, как примерный любитель пива, войти через дверь.
      В общем зале было сумеречно из-за плотной завесы сигаретного дыма. Мужчины группками сидели за столами и на скамьях; курили почти все, но пили на удивление мало. Одеты неброско и одинаково - в наглухо застегнутые темные плащи и кепки. Даже на лицо они как будто похожи; во всяком случае на их пепельно-серых лицах застыло одинаковое выражение безысходности.
      Один из тех, кто потягивал-таки из кружки, одиноко сидел в углу за отдельным столиком. С ним здоровались и прощались входившие и выходившие, но за стол к нему не подсаживались. Одет этот человек так же бедно, как и остальные, - разве что в лице его было чуть побольше краски. Именно на него Буш обратил все свое внимание, потому что им вдруг овладела странная уверенность: этот человек носил его, Буша, фамилию.
      Отшельник осушил свой стакан, встал, обвел глазами зал, будто что-то ища. Но отвлечься было не на что и не на кого. Тогда он поставил стакан на барную стойку и бросил в публику обращенное ко всем пожелание доброй ночи. Наверное, ему ответили тем же, хотя ни звука не проникало в изолированный мирок Буша.
      Он последовал за своим однофамильцем. А тот ссутулился, вобрал голову в плечи и побрел, продуваемый промозглым ветром (которого не чувствовал Буш), по склону вверх.
      Дойдя до бакалейной лавки на вершине, человек обогнул ее и постучался у черного хода. Конечно, он не мог заметить тут же, в саду, палатки Буша - тот по странному наитию установил ее именно здесь. Дверь открыли, выбросили трап - световую дорожку. По ней человек вошел в дом, а Буш скользнул туда же за его спиной.
      Почему-то только сейчас припомнилась ему вывеска на фасаде: «Эми Буш, Бакалея и проч». Он решил пока не ломать голову над тем, почему именно сюда доставили его непредсказуемые волны сознания - в надежде, что все само разрешится в скором времени. Hо мысль о том, что эти Буши, возможно, его дальние предки, его весьма позабавила.
      Комната, в которой Буш тут же и очутился, была переполнена до невозможности. Трое ребятишек разного возраста челноками носились взад-вперед с радостными воплями, хотя Буш, конечно, не слышал ни звука. Самый младший - кожа да кости - был совсем раздет и оставлял за собой дорожки воды и мыльной пены. Видимо, он спасался бегством от старшей сестры, которая тщетно пыталась отловить его и водворить назад в большое корыто. Галопируя таким образом по комнате, малыш то и дело натыкался на грузную женщину в тапочках (она стирала в другом корыте белье), а иногда и на древнюю старуху, тихо сидевшую в уголке с клетчатым пледом на коленях.
      Выслеженный Бушем человек, войдя в комнату, изобразил на физиономии праведный гнев и, видимо, принялся метать громы и молнии, потому что в комнате немедленно воцарился полный порядок. Младший мальчик походкой мученика вернулся к сестре и был тут же погружен в корыто. Его старшие братья в изнеможении повалились на деревянные ящики у стены, составленные в ряд и служившие скамьей, и затихли. Грузная женщина распрямилась и продемонстрировала мужу прозрачную, как решето, и заплатанную рубашку, которую стирала, - очевидно, с комментариями. И тут Буш заметил, что женщина уже на сносях.
      Возраст старшей дочери на глаз определить было трудно; может, ей лет пятнадцать-девятнадцать. Она была миловидна, хотя зубы уже плоховаты; сам вид ее и манеры напоминали акварельный пейзаж, где тона искусственно сближены и приглушены. Все это наводило на тягостную мысль, что не бесконечное число лет отделяло ее от клевавшей носом в углу сморщенной старухи. Тем не менее улыбка играла на ее лице, пока она купала братца, заботливо обтирала и одевала его, а затем (частично с помощью отца) препровождала всю веселую троицу наверх, в спальню.
      До сих пор Бушу не приходилось видеть спальни беднее этой. Младший из мальчиков спал на одной кровати с родителями; рядом на матрацах ютились оба его старших брата. То была самая просторная из двух спален; в комнатке поменьше едва умещалась одна-единственная кровать, где вместе с бабушкой спала старшая дочь.
      Отец выплеснул воду из ванны-корыта в сад. Когда дочь вернулась, уложив братишек, он ласково усадил ее на колени, пока жена собирала на стол. А девочка с улыбкой обвила руками шею отца и прижалась щекой к его щеке.
      Вот так семейство однофамильцев Буша коротало свои дни. За последующие несколько недель Буш успел до тонкости изучить их характеры и привычки, узнал и их имена. Мать семейства и хозяйка бакалейной лавки прозывалась Эми Буш, что явствовало из вывески. Когда пожилой леди, случилось побрести на почту, Буш, глядя в ее пенсионную книжку, прочел и ее имя: «Алиса Буш, вдова». Однажды призрачный Буш, стоя позади Буша во плоти в очереди за пособием, заглянул через его плечо в персональную карточку - и так познакомился и с ним. Полустертые буквы на карточке гласили: «Герберт Уильям Буш». Старшую девочку звали Джоан, ее непоседливых братьев - Дерек и Томми. Как звали младшего, Буш так никогда и не узнал.
      Поселок, как он тоже вскоре выяснил, назывался Всхолмьем. На обрывке газеты, который носил по улице ветер, значилась дата «Март, 1930». Итак, от его собственного времени Буша отделяло сейчас всего лишь сто шестьдесят два года. Здесь, понятно, нечего было и искать Силверстона; но и агенты Глисона не смогли бы также добраться до Буша, вздумай они пуститься по его следу. Тут он чувствовал себя безопаснее, чем где-либо; но мысль о таинственной силе, доставившей его сюда, не давала ему покоя. Буш все еще не мог подчинить себе ту часть мозга, которая выбирала направление его Странствий. Функции его во всяком случае очень напоминали миграционный инстинкт у птиц.
      Однако не его цель и не его безопасность доминировали в мыслях Буша. О чем бы ни думал он, какую бы сцену ни наблюдал, память неизменно возвращала его в ту глухую комнатку-камеру с кровавыми пятнами на полу и стенах, где он, повинуясь какому-то животному инстинкту, ударил Лэнни клюшкой для гольфа. Та комната не шла у него из головы, превратившись постепенно в .навязчивый кошмар. Ему припоминался сверкавший в упоении взгляд Стенхоупа и одновременно - пригашенная молния презрения в глазах Хауэса в тот момент, когда он покидал камеру пыток. Буш и сам понимал, что изрядно деградировал (спасибо сержанту!), и процесс этот сейчас всего лишь замедлился, но не прекратился. Впервые в жизни он начал мыслить теологическими категориями; он пришел к выводу, что совершил тяжкий грех, и сюда, во Всхолмье, направился в добровольное изгнание.
      Весь этот сгусток мыслей висел камнем на его шее, но он, как ни странно, не сделал ни единой попытки его сбросить. Содеянное было худшим из его проступков. Буш начал уже склоняться к такой мысли: а не правильнее ли было бы, если бы это изгнание оказалось высшей и крайней точкой его жизни, - тогда тот день детства, проведенный в саду взаперти, оказался бы самым подходящим наказанием за такой проступок. Стоило только представить, что жизнь его вдруг потекла в обратном направлении, и все логически вставало на свои места! В призрачной палатке в саду тысяча девятьсот тридцатого года он иногда пытался плакать, чтобы вышло наружу все, гнетущее душу. Но затем ему казалась лицемерной мягкость в человеке, который мог с наслаждением ударить слабого, - и глаза его стекленели, слезы испарялись.
      А тем временем перед глазами-стеклами одна за другой проходили сцены из жизни посельчан. Буш не сразу понял, чем зарабатывают свой хлеб местные жители; он это выяснил, только разглядев при дневном свете сонмище угрюмых строений по ту сторону железной дороги. С трудом он убедил себя, что это была угольная шахта. В его «настоящем» такие шахты еще работали кое-где, но выглядели они куда симпатичнее.
      Сразу за шахтой начиналась тропинка. В один из весенних дней Буш пошел по ней вслед за Джоан. С ней шел юноша, такой же, как она, - без кровинки в лице. Скоро они оставили позади мертвую громаду шахты (там не видно было ни души). Кончилась унылая болотистая равнина, и тропинка вывела к реке. Декорации на сцене вдруг поменялись: вокруг возникли деревья в дымке проклевывавшейся листвы. Показался и горбатый мостик - опора, как будто специально подведенная под перекинутую через реку тропинку. Здесь Джоан как бы нехотя позволила молодому человеку себя поцеловать. Любовью и надеждой светились их взгляды; но затем, внезапно смутившись, влюбленные быстро пошли вперед. Они оживленно беседовали о чем-то, но Буш не слышал (и рад был, что не слышал) их разговора. Дорожка вилась вдоль кирпичной стены. Молодые люди задержались около нее ненадолго, а потом, все так же не сводя друг с друга сияющих взоров, повернули назад, к поселку. Буш не пошел за ними дальше: его давно уже покинула юношеская уверенность в будущем.
      Заглянув за каменную ограду, Буш обнаружил опрятный дом, утопавший в мареве одевающегося зеленью сада. Без затруднений проникнув в сад сквозь стену, Буш обошел усадьбу кругом. Из своих наблюдений он заключил, что это было крупнейшее поместье в округе и хозяева его, несомненно, владели и шахтой. Это никак не укладывалось у Буша в голове: в истории он разбирался слабо и никак не мог убедить себя, что кто-то может владеть углем - продуктом, принадлежащим только земле, и никому другому.
      А тем временем летели и летели дни. Целиком погруженный в себя, Буш очень поздно понял, что весь район скован затянувшейся забастовкой. И действительно, парализованным казалось все, что могло двигаться. Хотя жизнь вроде бы и шла своим чередом: мягчали ветры над болотами, и передник Эми Буш оттопыривался все больше и больше, но все дела мужчин теперь сводились к ничегонеделанию. Бушу уже казалось, что он знает цель своего пребывания здесь: ему предстояло научиться сочувствию и состраданию.
      Буш так и жил в саду за бакалейной лавкой, по-спартански растягивая свой запас пищевых концентратов. Тем временем огородные посадки бодро пошли в рост - им нисколько не мешала неосязаемая палатка Буша.
      Место для лавки выбрано лучше некуда: ее покупателями являлись все обитатели каменных построек на склоне, которым лень было лишний раз сбегать вниз-вверх по холму к магазину у таверны. Однако сейчас покупали мало: деньги у завсегдатаев кончались, а вот конца забастовке пока не видно. Эми Буш не в состоянии и дальше продавать в кредит: поставщики требовали платы.
      Буш понял наконец, что Герберт в лучшие времена работал на шахте, а лавка была суверенной епархией Эми. В первые дни пребываний Буша во Всхолмье Герберт с удовольствием торчал в лавке дни напролет, помогая жене и коротая дни безделья в разговорах и пересудах с покупателями. Но шли недели, покупатели становились все более замкнутыми и угрюмыми, а то и досадовали открыто, что ничего не продается в кредит. А Герберт улыбался все реже и реже и вскоре из магазина исчез. Теперь он то и дело упрашивал дочь сопровождать его в долгих прогулках по болотам. Буш частенько смотрел им вслед - два темных силуэта брели к горизонту на фоне яркого весеннего неба. Но Джоан эти прогулки не доставляли удовольствия, и она вскоре от них отказалась. Герберт тогда тоже забросил прогулки и торчал теперь день-деньской на улице в группе других мужчин - таких же неопрятных, небритых и раздраженных.
      Однажды поутру огромная толпа собралась у церкви, и владелец шахты, стоя на возвышении, произнес эмоциональную речь. Буш мог только догадываться о ее содержании, но шахтеры так и не согласились приступить к работе.
      Буш был искусственно огражден от всего окружающего. Но эмоции его постепенно настраивались по камертону этих людей, и он открыл одно крупное преимущество своего нынешнего состояния перед своим «настоящим»: там он мог быть в центре событий и влиять на их ход, но тем не менее чувствовал себя эмоционально изолированным от происходящего.
      У Эми уже почти подошел срок. Все свое время она проводила теперь в лавке, постепенно приходившей в запустение. Она совсем забросила семью; за детьми смотрела Джоан. На мужа она тоже перестала обращать внимание, а тот, в свою очередь, все реже и реже показывался дома. Герберт всегда возвращался только к вечеру, чтобы застать дома дочь. Краски весны играли теперь на ее щеках, хотя работать приходилось вдвое против прежнего, - скорее всего, то была заслуга ее молодого человека. С тех пор как жена его наглухо затворилась в себе, Герберт все больше нуждался во внимании дочери. Он даже иногда помогал ей купать ребятишек и сам готовил завтрак - чай с бутербродами. Эми ложилась рано, и по вечерам Герберт, обняв дочь за талию, увлекал ее за собой по каким-то делам в лавку. А иногда, бросив все дела разом, просто подолгу сидел, держа ее за руку и не сводя с нее глаз. Однажды в подобный момент Джоан что-то горячо возразила и попыталась вскочить и уйти. Герберт тоже вскочил, поймал ее и поцеловал - как будто для того, чтобы успокоить. Но только он попробовал ее обнять, как она выскользнула с ужасом в глазах и опрометью бросилась наверх. А Герберт еще очень долго стоял на том же месте, в беспомощном страхе обводя взглядом комнату; Буш уже испугался было, что тезке каким-то непостижимым образом удалось его заметить. Но нет, Герберта испугало что-то другое, и это что-то глубоко залегло в нем самом.
      А сыновья его между тем росли, как трава в степи, весь день околачиваясь на улице с такими же оборванными и покинутыми детьми. Эми только разве не ночевала в своем магазинчике, частенько обращаясь к мужу так, словно впервые его видит. Нездоровый интерес Герберта к дочери напомнил Бушу чье-то давнее высказывание о кровосмешении: что табу, издревле наложенное на него, и дало толчок изоляции первобытного человека от себе подобных и побудило к развитию индивидуального сознания; а оно, как известно, породило цивилизацию. Если бы эндогамия, вопреки истории, сохранилась к тысяча девятьсот тридцатому году, Эми и Герберт могли бы быть двоюродными, если не родными, братом и сестрой; тогда, прожив вместе столько лет, они не были бы сейчас такими чужими друг другу.
      Одна из причин семейной драмы Бушей всплыла на поверхность в один прекрасный день, когда Буш-привидение прогуливался с раннего утра по поселку. Он уже знал всех жителей в лицо, и ему доставляло живейшее удовольствие наблюдать за ними.
      Вернувшись к полудню к бакалейной лавке, он заметил во дворе фургон, обычно подвозивший сюда товары. Буш вошел через парадную дверь в лавку - она была пуста. Тогда он зашел с черного хода (теперь, совсем сжившись с этой эпохой, Буш уже не проходил сквозь объекты, кроме экстренных случаев).
      Эми и Герберт обнаружились в общей комнате в компании незнакомца - толстяка в строгом, с иголочки, костюме. Он как раз поднимался из-за стола, засовывая во внутренний карман сложенный лист бумаги. Буш отметил про себя, что гость улыбался натянуто и отстранение, а Эми спрятала лицо в ладонях, и плечи ее едва заметно сотрясались от рыданий. Герберт, совершенно потрясенный, стоял рядом, беспомощно вцепившись в край стола.
      Другой лист бумаги - видимо копия документа - все еще лежал на столе. Бушу удалось взглянуть на него одним глазком, прежде чем Эми убрала его. Из нескольких урванных строк он заключил, что Эми вынуждена продать магазинчик более крупной фирме - в той ситуации единственно разумный выход. Буш еще раз взглянул на Эми - и ее потрясение и скорбь тут же передались ему.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11