Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Полюшко-поле

ModernLib.Net / Отечественная проза / Можаев Борис Андреевич / Полюшко-поле - Чтение (стр. 5)
Автор: Можаев Борис Андреевич
Жанр: Отечественная проза

 

 


      - Да.
      - Поди, в переделки попадали... не раз.
      - Всякое бывало... Говорят, вы к нам насчет звеньев?
      - Расскажите про то, как первый орден получили, - попросил уклончиво Песцов.
      - Да как тебе сказать... - Еськов смотрел прищуркой, как бы прицеливаясь. - Главную награду вот как получил. Посылают меня в тыл к немцу и дают мне пятнадцать человек... Я был помкомвзвода. Смотрю я на них, вот как сейчас на тебя. Большинство впервой вижу - пополнение. И думаю: брать или не брать? Дело сурьезное. Если один человек оплошает, все пропадем. Подумал я и сказал командиру: "Не надо мне столько. Есть у меня пять своих ребят, проверенных... Вот с ними и пойду". - "Тяжело", говорит. "Ничего, зато надежно. За пятнадцать сработаем". И сработали. Награды получили. Вот так...
      Еськов искоса выжидательно смотрел на Песцова, тот улыбнулся:
      - Хитер ты, парень, хитер... Прямо - ученый.
      - Жизнь учит нас, товарищ секретарь, - улыбнулся и Еськов.
      - Выходит, мы и о звеньях договорились?
      - Да вроде бы...
      - И кто вас только упреждает?
      - Грачи в поле...
      - Ну чего ж это мы стоим? Бери уток-то, - Еськов протянул Песцову пять уток.
      - Да куда мне столько! Будет и двух.
      - Как знаешь...
      - Ну и охота! - восторгался Еськов в пути, обвешанный спереди и сзади утками.
      А Песцов шел молча. Ему уж не хотелось вести ту самую беседу, ради которой он шел на охоту. Зачем? Еськов уже все сказал.
      "Что мне, в конце концов, от того, что Еськов работает в паре с Иваном, со своим другом или родственником? И почему он должен работать с тем, кого ему пристегнут в правлении? Разве он хуже нас знает, с кем ему надо работать? Нет, они правы, - в работе на поле, как в любви, как в бою, нельзя подсовывать человеку то, что не по душе. А мы везде суем свой нос, и где надо и где не надо. Игру ведем вместо жизни... Одни представления, как говорит Волгин".
      В сенях Песцов оставил уток, ружье и, не заходя в дом, вышел на улицу. Он торопливо шел к школе, где была Надина квартира. Но света у нее в окнах не было. Песцов потоптался с минуту возле палисадника.
      - В клубе, должно быть... Там сегодня кино показывают.
      И снова быстро пошел, разбрызгивая лужи. Возле клуба одиноко торчала на столбе лампочка. Песцов на свету глянул на сапоги и ахнул: все было густо заляпано по колена грязью. "Куда ж я в таком виде?" Он нагнулся, зачерпнул ладонью из лужи воду и вдруг выпрямился. "А что я буду делать в этом клубе? Ее увижу?! Ну и что? Не танцевать же нам. И провожать не пойдешь тут село. Да и к чему все это? Все равно через день, через два уезжать надо. Нечего заниматься блажью... Людей только смешить. Хорош бы я был в таких сапогах..."
      Песцов вымыл в луже сапоги и пошел к Волгиным. У Волгиных дома никого не было. Песцов прошел в горницу, где ему стелили постель - высоко взбитую перину на деревянной кровати. При виде этих белых простыней, этих огромных цветастых подушек Песцова потянуло в постель, как истомленного ходока по летней дороге тянет в прохладное озеро. Но странно: заснуть он не смог. С непривычки на перине казалось жарко, и Песцов без конца ворочался. "Не так, не так, не так..." - точно передразнивая его, стучали на стене ходики.
      Он вставал, закуривал, снова ложился, и все казалось, неловко лежать, не на том боку.
      "Не так, не так, не так", - мерно стучали ходики.
      "Видно, себя не обманешь... Я должен поговорить с ней..." - решил Матвей. Он быстро оделся и пошел в конец села, к школе, - туда, где жила Надя.
      12
      Он пристроился на скамье возле школьной ограды, как раз напротив Надиного дома. Здесь, на отшибе села, у неосвещенного школьного здания его и в десяти шагах никто не заметил бы; зато ему отсюда, с пригорка, хорошо видны были далеко разбросанные друг от друга дома, за ними крытые соломой дворы, похожие на стога сена; черные телеграфные столбы, одиноко торчавшие посреди улицы; высокие плетневые заборы, смахивающие в темноте на крепостные каменные стены.
      Разговор с Волгиным, с Надей, с Еськовым растревожил его мысли; он понял теперь, что не заснул не только потому, что хотелось видеть Надю, но еще и по другой причине. На него нашло какое-то озарение. "Здесь, именно здесь кроется вопрос всех вопросов - человек и земля должны быть связаны и по любви и по расчету. Именно - и по любви и по расчету, - повторял все эту фразу Песцов. - Здесь связь должна быть крепче, чем в семейном браке... И главное теперь - не подсчитывать великие возможности, которые таятся в суперфосфатах, а в том, чтобы нащупать и восстановить эту извечную прихотливую связь земли и хлебороба, которая давала бы радость и выгоду ему, хлеборобу, и в конечном итоге всему обществу. А мы все ищем, придумываем - как бы поудобнее руководить этим хлеборобом, диктовать ему условия...
      А ведь эти условия должна диктовать ему земля. Она, и только она. Вот в чем суть... Мы танцуем не от той печки".
      И тотчас же вспомнились ему слова любимого учителя, сибирского агронома-селекционера Скалозубова: "Знания у народа от векового общения с природой. А наука только дисциплинирует ум..." Не народ у нас, а мы должны учиться у него. Но почему же все обернулось шиворот-навыворот?..
      Песцов заметил Надю как-то неожиданно. Она уже поравнялась с оградой и сворачивала к своему дому. На ней был все тот же плащ, резиновые сапожки и повязанный углом платочек. Шла она торопливо, глядя в землю, и от окрика Песцова вздрогнула.
      - Это вы, Матвей Ильич? - спросила она, подходя.
      - Жду вас... Поговорить хочется.
      Надя заколебалась - приглашать к себе или нет? Она даже посмотрела на свою неосвещенную половину пятистенной избы, и Песцов было встал, шагнул к тропинке в ожидании приглашения. Но она как бы отклонила это невысказанное намерение и сама села на скамейку.
      - Давайте поговорим. Только о чем?
      - Я был с Еськовым на охоте. Он мне рассказал нечто вроде притчи. Смысл ее вот в чем: командир дает только задание, а как его выполнять? С кем? То есть кого брать в напарники? Какой дорогой идти? Как возвращаться? Это все - дело не командира. И вдруг я вспомнил теперь одну чрезвычайно меткую фразу из тридцатых годов, - ее придумали мужики. Вот что говорили наши мужики про иных руководителей: "Они хотят выдоить всех коров сами..." Понимаете! И себя я поймал на этом же намерении. А для чего же я сюда, к вам, приехал? Чтобы запретить Волгину продавать коров... Чтоб разогнать ваши звенья, потому что в них семьи и друзья... Заметьте... Разогнать не потому, что они плохо работают... А потому что - семейственность! А если семьей работают на земле, значит, вредно. Почему? Да я и не задумывался. И те, которые меня посылали, тоже не особенно задумывались. Мы решили только, что у вас что-то делается не по-нашему. Значит, исправить надо, заставить вас делать все так, как мы считаем нужным. Но мы и не думали о том, что перед тем как исправить, сначала надо хотя бы выслушать вас. Мы вас не слушаем, мы просто делаем все за вас. Иными словами - мы хотим выдоить всех коров сами.
      Надя рассмеялась, и Матвей отметил с удовольствием, что смех ее был уж очень радостный, какой-то неестественно высокий.
      Смешного было мало в том, что говорил он. Значит, она была возбуждена по другой причине. И приятный озноб охватил Матвея, он тоже засмеялся и почувствовал, как легко у него стало внутри. И ему хотелось говорить и говорить.
      - Это хорошо сказано! - Она как бы подхватила его скрытое желание. Очень верно. Я сама об этом думала, но не смогла бы так выразить... Превосходно! Но вы вот что скажите: откуда все это пошло?
      - От семинарской логики! - живо отозвался Матвей. - Хотите, я вам расскажу сказочку. Сам сочинил. На социальную тему, так сказать... В одной заморской стране самые ортодоксальные мыслители либо из поповичей были, либо выходили из семинаристов. У них была простая и оттого надежная логика; они знали по семинарскому опыту: чем больше ограничений, тем выше порядок... Монахи! И лозунг выкинули: "Ограничение - мать сплочения".
      И вот представьте себе, - один из них стал генерал-губернатором. Он сказал людям: "Я вам дам и хлеб, и организацию..." А так как он был семинаристом, то по своей семинарской логике тотчас сообразил: чем меньше лиц будет распределять хлеб, тем больше порядка станет в губернии. Вот этот генерал-губернатор и стал забирать хлеб у людей, которые его выращивали, и возвращать, распределять им его же в другом, так сказать, качестве - пищу! Дар божий!! Люди стали благодарить генерал-губернатора за доброту, заботу и мудрость. Но, давая им пищу, генерал-губернатор понимал: чтобы люди не вздумали оспаривать его право, чтобы порядок не расшатывался, надо было ограничить их, а с другой стороны, повысить свой авторитет, перед которым они должны еще более преклоняться для своего же благополучия. Цель ограничения должна быть понятной. Во имя чего? Во имя разумного распределения общественных благ. То есть во имя счастья и процветания всей губернии. Отсюда и пошло: чем больше указаний свыше, тем крепче авторитет самого, тем восторженнее преклонение перед ним. И порядок, казалось, наступал, а изобилия хоть и не было, но все говорили до него рукой подать. Но все неожиданно рухнуло. Прослышал этот генерал-губернатор, что в соседней губернии урожай снимают выше. "Узнать, в чем дело?" - приказал он своим исполнителям. Те дознались и доложили: так, мол, и так - пашут они глубже, стервецы. На целых восемь вершков лемеха погружают. "Пахать по всей моей губернии только на восемь вершков!" - приказал наш герой. "Есть!" - ответили все хором. И пошли ворочать... А надо сказать, что губерния нашего героя лежала севернее той, с которой они пример взяли. И земли там были тощие, с тонким плодородным слоем. Вот и завалили этот слой, подняли песок... Похоронили землю. Подошла осень хлеба нет. Собрались со всех концов губернии люди на площади перед дворцом генерал-губернатора и протянули руки: "Хлеба!"
      - А что же генерал-губернатор? - спросила, улыбаясь, Надя.
      - Он был человеком принципиальным. Не захотел он срамиться перед народом - просить взаймы хлеб у соседей. Он умер в гордом одиночестве. Собственно, мертвым-то его никто и не видел. Приказал он натопить пожарче баню, залез на полати, на самую верхнюю полку... И испарился. Растворился в окружающей среде, так сказать. В этом вся загвоздка.
      - Забавно! - Надя засмеялась. - А насчет восьми вершков вы все-таки загнули.
      - Вы так думаете? - Песцов взял ее за руку, снял перчатку, сжал захолодавшие пальцы и спросил, заглядывая ей в глаза: - А вы помните февральский пленум сорок седьмого года? Да нет, где же вам! Вы тогда еще в начальную школу ходили. А я студентом был, Тимирязевки. На том пленуме постановили: всюду пахать только на двадцать-двадцать два сантиметра. Мы же понимали, что это - преступление перед землей. Но что вы думаете? Нашелся кто-либо из профессоров или хотя бы из студентов, кто поднялся на кафедру, да крикнул: "Как они смеют?!" Черта с два! Зато иные нашлись, которые от восторга млели и кричали: это новая глава в науке! Вот ведь какая штуковина, эта семинарская логика моего генерал-губернатора, - она и подобные восторги предвидела. И молчание оправдывала. Как же? Это ведь все - единство взглядов! Монолитность общества, так сказать...
      - Вы что же, против единства? Против разумного распределения?
      - Ни в коей мере! Я только против того, чтобы это делалось за счет ограничения.
      - Но разве это возможно?
      - Я понимаю, что вы хотите сказать! - горячась, воскликнул Матвей. Нельзя добиться единства без ограничения. Нельзя распределять блага на всех, без ограничения каждого. Так?
      - Примерно...
      - Так пусть это ограничение изберет себе каждый в разумных пределах. Вот тогда и настанет добровольное объединение общества... то самое братство, к которому мы стремимся.
      - Но где же мерило разумного ограничения? Нет ничего труднее установить его каждому для себя.
      - А кто сказал, что построить идеально-разумное общество - легкое дело? Его нельзя построить, не решив попутно другой задачи: каждая личность должна определить сама меру своих возможностей и своего ограничения. Иными словами, каждый человек должен сам выбирать степень своего участия в общественных делах. Поймите, весь фокус в том, что не общество должно ограничивать человека, а он сам себя, естественно, строго соблюдая законы; а общество обязано давать ему полную возможность проявить себя, так сказать. Вот это и пугает людей с семинарской логикой. Они понимают: чем больше выбор у человека, тем ему труднее. И главное - управлять им труднее. И не верят они, что человек способен выбрать для себя то, что нужно. Не верят они ни в людей, ни в бога, а верят только в самих себя, в свое всемогущество. Вот почему мой генерал-губернатор отобрал у своих подопечных и хлеб, и право выбора. Он все решал за них сам. И верил, что он сделал это для блага народа. И не забывайте, что он растворился в окружающей среде. Он присутствует всюду незримо, аки бог.
      Надя рассмеялась, потом возразила:
      - Не верил он в это благо народа. Плевал он на него с высокой колокольни. Но мы-то... ведь что-то же надо делать? Не сидеть сложа руки, не ждать, когда этот индивид сам созреет, как яблоко.
      - В том-то и дело, что вы не сидите сложа руки. Вы начали интересно, чрезвычайно! Это закрепление земли за звеньями вроде автономии колхозников. То есть вы их выводите на самостоятельную дорогу. Каждого! И они теперь должны многое решать сами... Личность свою должны определить... Интересно! Я непременно буду вас поддерживать.
      - Спасибо.
      - Вы дали мне в поле хороший урок. Я ведь и раньше ломал голову, думал... Все искал: где же собака зарыта? Поначалу мне казалось: надо вырастить какой-нибудь новый, мощный сорт пшеницы или сои, подарить его колхозам - и все дело наладится. Ведь было же раньше знаменитое сибирское масло, которое подняло хозяйство. На весь мир гремело! Кстати, вы знаете эту историю с маслом?
      - Нет.
      - О-о, тут целая поэма! В конце прошлого века Николай Лукич Скалозубов приехал в Тобольскую губернию. Земля обильна и богата, а отдача невелика. Вот и решил он развить маслобойный промысел. Травы - море-океан. Да в пояс, да богатейшего ботанического состава! Он сразу понял - с таких кормов будет не масло, а духи Коти. Вот он и завез быков ярославской породы, коров вологодской да шарнгорстов... Да скрестил все это с местной сибирской коровкой. И такую породу вывел - что прямо мечта. По жирности молока голландцев переплюнул. Настроили маслобоен... И отправили сибиряки свое масло в Западную Европу. И что же? Эти европейские маклеры сразу оценили высокие качества сибирского масла и стали выдавать его за голландское. Сибиряки - скандал! Тогда же пустили в газетах утку: сибиряки, мол, подмешивают в свое масло бараний жир. Не покупайте его! Николай Лукич добился на копенгагенском контрольном пункте публичной проверки сибирского масла. Собрались эксперты. Проверили... Масло оказалось самого высокого качества. Выше голландского. И спрос на него появился колоссальный. Вот и я думал поначалу: вырастить надо новый сорт, отдать колхозам - те и заживут... Четыре года работал я на селекционной станции вместе с Костиковым. Знаете такого селекционера?
      - Еще бы! Но, кажется, его нет в живых...
      - Да, умер старик... Сколько вывел он сортов сои! На все пояса, на все виды почвы хватило бы. И ранние, и кормовые, и морозоустойчивые, и высокой жирности... А где они? Что мы сеем в крае? Гуньчжулинскую переселенку с низко растущими бобиками, - стало быть, с большими потерями зерна. Вы-то что сеете?
      - Ее же... Что присылают.
      - То-то. Махнул я рукой на селекцию, пошел в аспирантуру. И опять вижу - проку никакого. Наука растет, на институтских огородах порядок, а в некоторых колхозах неразбериха, застой. Тут я и решил пойти в колхоз.
      Песцов встал, и тотчас поднялась Надя.
      - За вашу откровенность я заплатил вам откровенностью. Но это не все. Я хочу, я надеюсь, что мы будем работать вместе. А пока я постараюсь помочь вам не здесь, а там. А что делать тут - вы знаете лучше меня.
      Надя молча протянула ему руку. Песцов пожал ее и слегка поклонился. Так они и разошлись, не сказав друг другу больше ни слова.
      13
      Стогов встретил его с некоторым удивлением:
      - Ты чего это завернул оглобли? Сев только начался, а ты в кабинет... Хорош руководитель! - журил он слегка Песцова, но глядел с беспокойством, в ожидании чего-то серьезного. Ведь не станет же Песцов без толку возвращаться сюда в разгар посевной.
      - Свихнулся я, Василий Петрович.
      - А где вывих-то? Покажи, я выправлю. Дело знакомое.
      Они сидели вдвоем в просторном стоговском кабинете; в приемной никого не было - можно и шутить, и в разговоре душу отвести.
      - Вот мы с тобой руководители... Партийные! Так? - спрашивал Песцов. А на кой черт мы в поле лезем?
      - Здорово живешь! Что ж, по-твоему, мы будем краснобайством заниматься в кабинетах? Да? Мы должны быть там, где куется, а не где эхо отдается.
      - Вот оно что!.. Не ковать, а быть там, где куется... А зачем? Болванку держать, огонь раздувать? Чего делать-то?
      - Дешево, Матвей, дешево!.. Хозяин раньше и то по цехам ходил, и по полям, и по фермам. Везде нос совал.
      - Хозяин! Так он был один, а другим наплевать. Вот он и совался всюду! А наша задача - сделать всех хозяевами.
      - У нас и так все хозяева.
      - На словах-то... Зачем же мы тогда рассылаем по всем колхозам уполномоченных? Да еще накачку делаем: смотри, в сроки отсейся, иначе шкуру спустим.
      - Не беспокойся, когда нужно - и с рядовых спросим.
      - Спросить - это еще полдела. Надо все устроить так, чтобы каждый человек выгоду видел и хозяином своего дела был. Тогда он сам будет спрашивать и с земли, и с себя, и с нас... Одним словом, Василий Петрович, мы должны добиваться того, чтобы каждый по-хозяйски распоряжался своим делом.
      - Это все слова, Матвей.
      - Ага. А теперь перейдем к делу. В "Таежном пахаре" денег нет.
      - Знаю.
      - Они выбраковку стада провели. И двадцать коров решили продать.
      - Нельзя. Об этом мы уже говорили. И запретили...
      - Но им даже горючее не на что купить. А колхозникам чем платить? Ведь сев идет!
      - Колхозники подождут, а горючее пусть занимают.
      - Где?
      - А я что, председатель колхоза?! Надо было раньше думать.
      - Они же технику купили.
      - Не одни они покупали технику.
      - Им помочь надо.
      - Матвей, разве я не знаю, что помочь надо! Но как? Не коров же плановых продавать...
      - Подождите, Василий Петрович. Давайте спокойно. Эти коровы, собственно, и не коровы: молока от них не жди. Я сам их видел. Упитанности хорошей. Теперь они в цене. Пусть продают.
      - Превосходно! Все превосходно... И колхозу отдушина и нам: сдать весной мясо - козырь. Но они же плановые, пойми ты. Сколько мы должны иметь коров на сто гектаров? Семнадцать, а у нас всего девять... в "Таежном пахаре" не хватает ста пятидесяти коров до планового поголовья! А мы еще двадцать разбазарить хотим...
      - Да разве это разбазаривание?!
      - Не придирайся к словам. Назови это продажей - не возражаю. Но мы должны смотреть не с позиции одного хозяйства, а всего района, края, если хочешь. Ну, хорошо! Нынче продаст "Таежный пахарь" двадцать коров, завтра "Рассвет" тридцать, а там и потянутся друг за дружкой. К чему это приведет, ты понимаешь? Иной деятель только и мечтает избавиться от лишней сотни коров - хлопот меньше. Баба с возу - кобыле легче. А чем кормить государство будем? Что мы сообщим в крайком? Чем порадуем? Двадцать коров продали! Это от каких излишков? Да кто нам позволит?
      - Вот оно, что и требовалось доказать. Какой же, спрашивается, председатель колхоза хозяин, если он негодных коров продать не может?
      - Ты не лови меня на слове... Пожалуйста, пусть продает этих негодных коров, но взамен покупает двадцать хороших.
      - Но это же невозможно, Василий Петрович!
      - А как же иначе, милый?.. Колхозы не частные лавочки, а плановые хозяйства. Каждый должен план иметь на все, и на продажу в том числе. А если начнут продавать направо и налево, чем мы будем кормить государство? Ты об этом думаешь? Или для тебя важнее потрафить запутавшемуся председателю колхоза, чем соблюсти государственный интерес? Давай, мол, продавай, пока есть что. Нынче - блины и канки, а завтра - одни лихоманки. Так, что ли? Эх, Матвей! А ведь нам государство доверило важный пост.
      - Да не часовые же мы, в конце концов!
      - И часовые... Так точнее, - Стогов нежно погладил Песцова по плечу. Милый мой, мы должны думать прежде всего о государстве. И мы не имеем права проявлять ни жалости, ни снисхождения за счет интересов государства. Я ведь знаю, что ты парень добрый. Поехал, увидел трудности, пожалел председателя. Пускай, мол, продаст, сведет концы с концами. Смешно и грустно. Нет, Матвей, так не пойдет. И на бюро не советую выносить. Погоришь! Цифры поголовья не нами установлены.
      - Но ведь мы становимся рабами этих цифр!
      - Это не рабство, Матвей, а дисциплина. Контроль и дисциплина - вот два кита, на которых зиждется государство.
      - А экономика? А здравый смысл?!
      Стогов глубоко вздохнул и с грустью посмотрел на Песцова:
      - Здравый смысл заключается прежде всего в том, чтобы держать общую линию, а не искать отклонений от нее. А экономику не следует путать с анархией.
      - Поймите, Василий Петрович, люди уже по горло сыты от подобных логических фигур. Им нужна самостоятельность.
      - Но прежде все-таки надо усвоить эту логику. Тогда им и самостоятельность не страшна. - Стогов толкнул в бок Песцова и оглушительно захохотал. - Ты не глуп, Матвей, но у тебя не хватает твердости. Да и негде было взять ее тебе. Она куется на руководящей в низах, у горна, так сказать. От бережка начинать-то надо, друг мой. А тебя плюхнули сразу в середину озера, в райком! Вот ты и потерял ориентировку...
      - А кто плюхнул-то?
      - Мой грех, Матвей! Ну, да у тебя все еще впереди. Это мое дело - в коробке, - Стогов постучал пальцами по длинной коробочке с валидолом, лежавшей на столе, возле чернильного прибора, и невесело улыбнулся. - Что там за семейственность, в этих звеньях? Ты выяснил?
      "Дело не в семьях, а в закреплении земли", - подумал Песцов. Но ему не хотелось сейчас спорить об этом. Можно навредить Наде. И самому разобраться надо, подождать лета.
      - Да чепуха, Василий Петрович. Досужие разговоры, - отмахнулся он. Работает сват с братом - шут с ним. Лишь бы урожай хороший был.
      - Ну, ну... - Стогов вдруг навалился на Песцова плечом и озорно спросил: - А на чем свихнулся-то? Чего ж молчишь?! Знаю - подходящая девка. А-а, краснеет, краснеет... У-у, трам твою тарарам, - он шутливо замахнулся на Песцова. - Кайся!..
      - Невинен, батюшка.
      - Кроме шуток, Матвей, рисковый ты человек.
      - Да чем я рискую?
      - По анкете ты - женатый, живешь холостым. Женат ты или холост, в конце концов?
      - Есть такая порода чудаков - женатые холостяки. Вот я и отношусь к ним.
      - Хитришь ты, парень... За три года хоть бы раз показал жену-то. Либо она у тебя слишком красива, либо страшна. Боишься, что отобьют? Или стыдишься?
      - Впрок держу.
      - Ну, брат, жена не гриб, в засол не годится. Смотри, возьмем да всем райкомом вызовем ее! А я уговаривать поеду.
      - Бесполезно!
      - Слушай, Матвей. Я не раз пытался говорить с тобой об этом, но ты постоянно закрываешься, как еж. Одни колючки! Я вовсе не хочу бередить тебе душу. Но пойми меня по-хорошему. Наш брат живет как регулировщик на большой дороге - весь на виду. И тайн у нас не должно быть ни общественных, ни личных. Их все равно разгадают, домыслят. А эти домыслы только вредят и нам и делу.
      - На что вы намекаете?
      - На то же самое - на болтовню вокруг тебя.
      - Что я сбежал от жены и мне одному вольготнее?
      - Пойми, это может неожиданно повредить тебе. Если ты сам запутался, то посоветуйся - помогут. Я добра тебе желаю от души. Как отец говорю.
      - Сбежал... - Песцов вынул папироску, долго и рассеянно мял ее пальцами. - Это правда и нет. Мы жили с ней скверно. Она - птица с замахом. А я, по ее мнению, высоту не набирал. И компания у нее была все из людей высоких: геологи, газетчики, художники. Собирались у модной портнихи, у жены актера. И напевали ей всякий вздор в комплиментах. После этого она мне со злобой нет-нет да и выдаст: "Все меня ценят, только ты один ничего не замечаешь". А мать ее и откровеннее выбалтывала: "Катины подруги говорят - Матвей должен ноги ей мыть и юшки выпивать..." Тьфу, гадость! - Песцов бросил папироску, встал и нервно прошелся по комнате, потом оперся на стол и продолжал рассказывать стоя. - Я не ходил с ней туда и был равнодушен к ее успехам. Она еще сильнее злилась. "Ну подожди! Еще пожалеешь"... Что быть должно, того не миновать. Уехал я в экспедицию в тайгу, женьшень рассаживали... Она и загуляла в открытую... С одним столичным журналистом. Он даже снимок ее опубликовал в газете: "Молодой аспирант читает лекцию". Здоровенная кафедра, что твоя крепостная башня, и она из-за нее тянет шею, как жирафа. Вернулся я в город - мне подсовывает эту газету один из ее дружков, сюсюкает: "Хочешь знать, что было за этой кафедрой? Недорого возьму - пол-литра водки"... Я ему съездил по морде. "Получай! - говорю. - А на закуску рукавом утрись". Но всех по мордасам бить не станешь. По правде говоря, мне скверно было ходить по улицам города и перехватывать то сочувствующие, то насмешливые взгляды. По счастью, тут меня и отпустили в деревню. И ведь как все повернулось: нашлись мудрецы, которые рассудили: "А что ж ему оставалось делать? Только бежать"... И еще что самое удивительное - она в это поверила. Да, да, в самом деле! Она стала считать себя виноватой, что будто бы выжила меня из института. Уж она-то знала о моих намерениях задолго до этого случая. И все-таки считала себя причиной моего так называемого бегства в деревню. И плакала, убивалась. Чего я от нее никак не ожидал. О разводе и слышать не хотела. Письмами закидывала меня в деревне. Умоляла простить. Просила помириться, вызвать ее. И я знаю, стоило бы мне позвать ее - приехала бы. Как бы там жизнь сложилась у нас - трудно сказать. Но приехала бы. Это точно. А я долго молчал... Потом мало-помалу все улеглось. Через год увиделись - в отпуск ездил. И... все началось сначала. Сошлись.
      - Ну и что же? - подался заинтересованно Стогов.
      - Эх, Василий Петрович! Себя, видно, не обманешь. Дня на три хватило любви да мира. А потом я стал так противен самому себе, что впору хоть из шкуры собственной вылезать. Чужие мы, чужие! А разорвать сейчас же, после этих ночей... оскорбить ее - духу не хватило. И ненависти к ней не было. Но тянуть дальше, жить с ней стыдно. Вроде сам перед собой мошенником был: знаешь, что сбежишь, но тянешь - удовольствие справляешь. Тут я и выдумал срочный вызов. Уехал.
      - Так она и не знает до сих пор, почему уехал? Не написал ей?
      - Написал. Да она говорит - не верю. Это, мол, вспышка обиды. Пройдет.
      - Так за чем же дело стало?
      - Дело, Василий Петрович, по двум колеям пошло.
      - Надо соединять колеи-то. Или уж...
      - Требовал я и развода... Да не вовремя. Просит подождать. Защитит диссертацию, поднимется по службе - сама этот развод затребует. Не век же гулять будет.
      - Смотри, батенька. Так нельзя тянуть.
      14
      На весеннем севе звеньевые опять не подчинились.
      Нынешней весной особенно нажимали на кукурузу; открыли новый способ парафинировать семена и сеять по холоду в начале мая. И машину привезли в Синеозерск, похожую на примитивную растворомешалку. Вот вам - покрывайте парафином семена кукурузы и отсевайтесь досрочно. Где-то там, в филиале Академии наук, какой-то ученый хотел защитить на этом парафинировании диссертацию. А секретарь крайкома хотел удивить страну - вырастить кукурузное зерно раньше кубанцев.
      Он, может быть, и толковое дело затеял, тот ученый, но вот беда пропустили через машину зерно в Синеозерске, напарафинировали - оно и слиплось. Комом село. Хоть ножом режь. Стогов махнул рукой на эту машину и приказал сеять попросту. "Главное - отрапортовать пораньше. Парафин на ростках не заметишь", - подумал он.
      Но в "Таежном пахаре" звеньевые отказались сеять кукурузу в холодную землю, и шабаш. Агроном за них. А что с нее взять? Беспартийная. И тех силом не заставишь. Сговорились, что ли, все вместе, уперлись, как быки. Не столкнуть.
      И решил Игнат Волгин сходить вечерком к Егору Ивановичу, в отдельности потолковать.
      Хозяина встретил он во дворе; тот лежал на брезентовой подстилке возле трактора и копался в гусеничном траке. На гусеницах была еще свежая, не успевшая захряснуть грязь. "Трактор только что пришел с поля, - отметил про себя Волгин. - Неужто послушался? Но почему тогда второго, колесного трактора нет?"
      - Здорово, кум!
      - Здорово! - Егор Иванович встал с подстилки, но руки не подал грязные были руки, он комкал пальцами тряпку и выжидающе посматривал на председателя.
      Волгин тоже молчал, оглядывая трактор.
      - Ходовые части проверяю. Завтра большой перегон, - сказал наконец Егор Иванович.
      - Куликово болото вспахали? - спросил Волгин.
      - Кончили.
      - А где же второй трактор?
      - Бобосово поле пашет. И этот перегоню туда же завтра.
      - А кто будет кукурузу сеять на Куликовом?
      - Я. Оно же за мной закреплено. Но посею, когда земля прогреется.
      - А я тебе приказываю сеять завтра же, понял? - сорвался Волгин.
      - Ты, Игнат, не кричи. Все-таки на моем дворе находишься.
      - Ты с меня голову снимаешь, понял? На тебя же глядя бунтуют Еськов и Черноземов.
      - Пусть другие сеют. У нас еще восемь трактористов.
      - Так те на пшенице! А кукуруза на вашей совести.
      - Во-во, я и хочу по совести поступить.
      - Егор, не доводи до греха!.. - Волгин азартно стукнул себя в грудь.
      На заднем крыльце появилась Ефимовна.
      - Вы чего же это на дворе митингуете? Ай в правлении не наговорились?
      - Да вот, мать, в гости к нам пришел куманек. Уж так соскучился, что руку к грудям прилагает. Пошли в избу, Игнат, пошли.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12