Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ночной вызов

ModernLib.Net / Отечественная проза / Мисюк Николай / Ночной вызов - Чтение (стр. 11)
Автор: Мисюк Николай
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Николай говорил загадками, что-то явно не договаривая. Это заинтересовало Женю, и она, поддавшись искушению, спросила, что же он в конце концов имеет в виду. Оказалось, что сегодня у него день рождения. Ему исполняется тридцать лет. Женя тут же решила рассказать об этом событии всем сотрудникам кафедры и организовать маленький сабантуй. Однако Николай возразил:
      - Не надо других. Я не та персона, к которой следует проявлять повышенное внимание. Но если вы согласитесь скоротать со мной время, я буду вам искренне признателен.
      - Это что, приглашение?
      - На день рождения не принято приглашать. Но я нарушу это правило.
      - Допустим, я его приму, но что же вы предлагаете?
      - Предлагаю съездить в одно весьма экзотическое место к человеку, с каким теперь не часто можно встретиться.
      Предложение Николая показалось Жене заманчивым, и хотя она понимала, что делать это при их почти шапочном знакомстве не совсем удобно, дала согласие. Договорились встретиться возле почтамта.
      29
      Люся прилетела в конце декабря. Дни стояли морозные. Пескишев у приезжего грузина купил букет гвоздик и в 14.00 был в аэропорту. Он, по-видимому, прослушал сообщение о прибытии рейсового самолета, поэтому появление Люси было для него несколько неожиданным. Увидев ее, Пескишев на какой-то миг оторопел, затем бросился ей навстречу. Легкая и изящная, одетая в длинную шубку, окаймленную пушистым белым мехом, Люся повисла на его шее. Опьяненный ее близостью, он забыл, что находится в аэропорту, что кругом люди, и целовал ее в глаза, в губы, не обращая внимания на окружающих. А окружающие, занятые своими заботами, словно не замечали их. Только одна пожилая деревенская женщина, поглядев на них, сказала что-то неодобрительное, но, не получив поддержки, пошла к выходу, бормоча что-то себе под нос.
      Опомнившись, Пескишев взял Люсин чемодан и вывел ее из толчеи на площадь, где их ожидала машина.
      Квартира Федора Николаевича Люсе очень понравилась. После ее маленькой и тесной она казалась хоромами. Но еще больше ее удивили порядок и чистота, свидетельствующие о присутствии здесь женщины.
      - О! Да у тебя здесь просто отлично! - воскликнула она, расхаживая по квартире. - Чувствуется женская рука.
      - Ты угадала.
      - Кто же она?
      В этом вопросе Пескишев уловил не только нотки любопытства, но и ревности. Он рассказал Люсе, что через день к нему приходит Маня - толковая, славная и работящая девушка, санитарка его клиники.
      Действительно, Маня очень привязалась к Федору Николаевичу. Хотя она жила в общежитии, большую часть свободного времени Маня проводила у него. Пескишев так к ней привык, что даже предоставил в ее распоряжение одну из комнат, где она теперь нередко оставалась ночевать.
      Между Пескишевым и Маней сложились самые доверительные отношения. По сути дела она была негласной хозяйкой дома. В ее распоряжении всегда находилась необходимая сумма денег, которую она расходовала по своему усмотрению, освободив Пескишева от многих житейских забот. И хотя он никогда не интересовался, как и на что Маня тратится, она ежемесячно, несмотря на его возражения, представляла ему подробный отчет, который Пескишев, не читая, тут же выбрасывал.
      Сегодня Маня, накрыв стол для гостьи, ушла в клинику на дежурство.
      Люся была в восторге от всего. Вечер они провели вдвоем в разговорах, слушали музыку, смотрели телевизор. Когда часы пробили полночь, Люся вдруг спохватилась. Зная, что Федор Николаевич коллекционирует статуэтки, она привезла ему бронзовую гаитянку, которую ей удалось купить в комиссионном магазине на Невском.
      Пескишев был приятно удивлен сувениром, который пришелся ему по душе.
      Утро началось с незапланированных событий. Звонили из клиники, куда прибыл тяжелый больной, нуждавшийся в срочной консультации. Пескишеву пришлось ехать. Вскоре после его отъезда опять раздался телефонный звонок. Люся подошла к телефону, но, взяв трубку, сразу же поняла, что совершила оплошность. Из Ленинграда по автомату звонила Галина Викторовна.
      - А ты что там делаешь? - удивленно спросила она.
      Люся на какой-то миг растерялась от неожиданности, но тут же взяла себя в руки и спокойно ответила, что приехала к Федору Николаевичу в гости.
      - Это что, твоя инициатива или он пригласил? Что-то ты раньше такой смелости не проявляла. Давно ли стала такой?
      Слушая сердитый голос Галины, Люся решила не раздражать ее и отвечать на вопросы спокойно.
      - Нет, недавно. Точнее, с прошлого его приезда в Ленинград.
      - Ах, вот оно что! А я-то думала, от кого он узнал о моей поездке на рыбалку. Так это ты ему сказала?
      - Да, я.
      - Но это же подло! Ты меня поставила в крайне трудное положение, возмутилась Галина.
      - Во-первых, подло, что ты обманываешь Федора. Во-вторых, я могу помочь тебе выпутаться из этого неприятного положения.
      - Каким образом?
      - Я попрошу его не сердиться на тебя.
      - А за что ему на меня сердиться? Что я ему сделала? Это я должна сердиться на него за то, что он приехал в Ленинград и остановился у тебя. А теперь - ты у него...
      - Но ты же сама не раз это мне предлагала в прошлом. А вообще-то не надо наводить тень на ясный день. Я все хорошо знаю и не позволю тебе дурачить его.
      - О! Да ты говоришь так, будто ты его жена!
      - Да, я говорю тебе как его жена. Правда, ты знаешь, что пока это не так. Но после того, как вы разведетесь...
      Спокойствие и откровенность Люси ошеломили Галину Викторовну, и она прошипела в трубку:
      - Вот я сейчас поеду в аэропорт, возьму билет и тут же прилечу к вам. Тогда и поговорим с глазу на глаз. А пока у меня нет никакого желания продолжать эту беседу. Надеюсь, ты сообщишь ему о ней.
      Люся ничего не успела сказать: раздались короткие гудки, и она положила трубку. Настроение было испорчено. Как-то отнесется Федор к этому разговору? Конечно, ей он нравится, она, не задумываясь, согласилась бы стать его женой, если бы с его стороны последовало такое предложение. Но предложения не было, да и будет ли?
      Пескишев вскоре вернулся и, сбросив шапку и пальто, предложил Люсе принять сегодня участие в одной маленькой экскурсии. Люся сказала, что звонила Галина Викторовна и пересказала разговор. Пескишев не проявил к нему интереса. Улыбнулся, но, увидев тревогу в ее глазах, посоветовал не беспокоиться.
      - Вопрос о наших взаимоотношениях с Галиной Викторовной для меня решен.
      - В каком смысле?
      - В прямом. В ближайшее время я разведусь с нею и буду просить тебя быть моей женой.
      - Может, ты позвонишь в Ленинград?
      - Нет, милая, сегодня у меня нет желания разговаривать с ней и портить себе настроение. Отложим эту беседу до следующего раза.
      Пескишев сказал, что в клинике встретил Круковского, который предложил ему небольшую поездку к одному человеку - собирателю русской старины. Полагая, что эта поездка может быть любопытной, он дал согласие.
      - Ну, если ты уже дал согласие, то мне остается только повиноваться, сказала успокоившаяся Люся и пошла на кухню кое-что приготовить, - не ехать же с пустыми руками.
      Все обошлось лучше, чем она предполагала. По сути дела Федор Николаевич сделал ей предложение. В том, что они отлично уживутся, она не сомневалась. Разве легко женщине ее возраста выйти замуж, да еще по любви и за такого человека, как Федор? Нет, она его никому не отдаст... Она не станет, как Галина, оставлять его одного. Всегда и везде будет с ним.
      Приехал Круковский. В машине, кроме него, оказалась Женя. Ее смутило появление Люси и Пескишева. Николай специально не предупредил ее, опасаясь, что Женя может отказаться от поездки. Однако женщины понравились друг другу с первого взгляда, так что все обошлось.
      Ехать пришлось около получаса. Обогнули Заозерье и оказались в небольшой деревушке, скрытой в сосновом бору. Остановившись возле добротной хаты, сложенной из массивных сосновых бревен, потемневших от времени, они вышли из машины и вошли в просторный двор. Здесь их встретил пожилой мужчина с большой окладистой бородой, уже побитой сединой. На нем был грубый шерстяной свитер и широкие штаны, заправленные в валенки.
      - Николаша! - радостно встретил он племянника. - Наконец-то! А мы все ждем, ждем...
      Он обнял Николая, по-родственному расцеловал его и, пожав руки гостям, пригласил их в хату.
      - Мой дядя Григорий Егорович Лазарев. Прошу любить и жаловать, церемонно представил его Николай своим спутникам.
      Гост вошли в просторную кухню, где справа от двери стояла большая русская печь. Вдоль стены тянулись деревянные лавки, между ними в углу стоял деревянный стол, покрытый льняной скатертью. Потемневшие стены хаты были словно отполированы, пол, выкрашенный блестящей охрой, застелен самоткаными полосатыми половиками.
      Но что поразило всех, так это обилие икон. Создавалось впечатление, что в углу, за столом, расположен иконостас, в центре которого горела лампада. Особое внимание Пескишева привлекла икона пресвятой богородицы Владимирской, лик которой едва просматривался сквозь тьму веков: уникальная работа выдающегося русского живописца древности.
      - Садитесь, дорогие гости, садитесь. Только где вас угощать - здесь, на кухне, или на чистую половину пойдем? - говорил гостеприимный хозяин.
      - А ты, дядя, сначала свои хоромы покажи, потом решим, где приятнее время у тебя скоротать, - предложил Николай.
      - Это можно, - согласился Григорий Егорович. - Только тетку твою позову. Что-то она у соседки засиделась.
      Выйдя во двор, он позвал жену и вернулся к гостям.
      Чистая половина хаты состояла из двух комнат. Первая, примыкавшая к кухне, в четыре окна, с пола до потолка была увешена иконами, старыми, с темными ликами святых, испещренными трещинами: видно, хозяин за ними тщательно ухаживал. Центральное место занимала большая икона Николая-чудотворца с клеймами из жития святого. В серебряном окладе и позолоченной резной раме икона была упрятана в киот из красного дерева.
      Федор Николаевич был поражен увиденным. Видел он коллекции икон, сам собрал десятка полтора, но такое видел впервые. "Цены этой коллекции нет, подумал он. - И где он только их взял?"
      - Поди, любопытствуешь, откуда столько добpa? - сказал Григорий Егорович, словно угадывая мысли Пескишева.
      - Да, любопытно. Не так-то легко теперь даже в музеях увидеть такие работы, - согласился Пескишев.
      - Вот именно, - довольно кивнул хозяин. - Я их не теперь, я их много лет назад собрал, когда они в полном небрежении были. Многие недомыслили тогда, что это - национальное богатство наше. Ведь что такое икона? Это же образ. Если разобраться, человек на этих досках изображен, со всеми своими заботами, это попы назвали того человека богом, богородицей. Древняя русская живопись, по силе и страсти изображения мировым шедеврам живописи равная. Глянь-ка на этого красавца, - сказал Григорий Егорович, показывая на Георгия Победоносца. - Какие краски! Даже не верится, что этой иконе лет триста, а может быть, и все четыреста будет.
      А ведь ее чуть-чуть на щепу не разрубили самовар разжигать. Потому святой. А какой он святой? Он - воин, русскую землю от врагов защищавший, сермяжный, можно сказать, мужик, наш общий предок. Такое больше никто не изобразит. Ты можешь не верить ни в бога, ни в черта, ни в потусторонний мир, но труд мастеров прошлого уважать обязан. Потому что без прошлого нет будущего, правильно я говорю?
      - Конечно, правильно, - согласился Пескишев. - Земной вам поклон, дорогой Григорий Егорович, - что вы для людей всю эту нетленную красоту сберегли.
      - Это ты правильно сказал - для людей, - оживился старик. - Понимаешь ведь, что получается?! Мне за эти иконы всякие жучки огромные деньги предлагали. Нынче ведь модно - стены украшать. И не верят, черти, а иконку на стену прилепить хочется. А того хуже - иностранцам продают. Вон и по телевизору показывали, как наши сокровища всякие прохиндеи пробуют за рубеж вывезти. Я, конечно, всем им - от ворот поворот. Народ создал, народу и принадлежит. Однако вышел тут у меня полный конфуз.
      Григорий Егорович замолчал и полез в карман за папиросами. Закурил, задумчиво побарабанил пальцами по столу.
      - Года мои старые, что уж тут говорить, жизни осталось - на самом донышке. Что после меня со всем этим будет? Кто уследит? Николай? Он своей медициной занят, ему древняя русская живопись без интереса. Жена Пелагея? Задурят ей голову, растаскают... Пошел это я, значит, в музей. Так и так, говорю, желаю городу подарить, завещать, значит. Пришлите эксперта, опишите, возьмите под охрану. Потом выставите в специальном зале, пусть люди любуются. А мне музейный начальник, брюхатый такой мужчина, и говорит: "У нас свои в подвале лежат, девать некуда". Музей небольшой, лишнего зала нет. Понимаешь, какое дело?! В Третьяковке зал для икон нашли, а у нас - нету. А разве можно все это - в подвал?! Преступление! Вот я и попросил Николашу, чтобы привез тебя. Ты - человек понимающий, и к начальству вхож. Помоги сохранить для людей древние доски, когда-нибудь всем нам за это потомки спасибо скажут.
      - Обязательно помогу, - взволнованно сказал Федор Николаевич. - Завтра же поеду к председателю облисполкома, расскажу о вашей коллекции. Не беспокойтесь, найдется для нее в музее достойное место.
      - Утешил старика, - Григорий Егорович погасил папиросу и пригладил рукой бороду. - Учти, у меня еще много всякого добра есть: книги старинные, кресты искуснейшей работы, лампады... Все покажу. Я ведь и сам всю свою жизнь не в бога верил, а в красоту, в мастеровитость человеческую, думаю, эта красота и талант лишними не окажутся, даже в самом далеком нашем будущем, куда и мысленным взором заглянуть трудно.
      Обедали на кухне, где было много простора, где все удобно разместились за большим столом. Пелагея Петровна, жена Григория Егоровича, сухопарая высокая женщина лет шестидесяти пяти, поклонившись гостям, сказала:
      - Хватит разгуливать, милые, перекусить пора. Я уже все и приготовила.
      Стол и вправду уже ломился от всякой снеди. В миске дымился рассыпчатый картофель, скворчало на сковороде сало, розовато отсвечивала нарезанная толстыми ломтями домашняя, пахнущая можжевеловым дымком, ветчина. Соленые огурцы, помидоры, квашеная капуста, моченая антоновка - все плоды земли, казалось, были на этом столе, а хозяйка все подносила и подносила тарелки и миски.
      - И небольшой участок, а кормит, - с удовольствием потирая руки, сказал Григорий Егорович. - Все свое, все натуральное. И коровку пока держим, и пару кабанчиков. Правда, силы уже не те, однако, стараемся. Ну, что ж, дорогие гости, давайте поздравим именинника, Николая Александровича. Пожелаем, чтоб стал он хорошим доктором, чтоб нам со старухой помог подольше на этом свете прожить.
      Подвыпив, хозяин стал многоречив. Рассказывал, как собирал иконы в далеких северных селах, когда работал там на лесозаготовках, как воевал в Великую Отечественную в партизанском соединении батьки Миная на Витебщине, а потом дошел до самого Берлина...
      - Да ладно, ладно тебе, - одергивала его жена. - Люди в гости пришли, так уж угощай их получше, побасенками твоими они сыты не будут. Ешьте, милые, ешьте и не сердитесь на Егорыча. Уж больно он про войну вспоминать охоч, особенно под чарочку, - посмеиваясь, говорила Пелагея Петровна. Когда та война закончилась, а он все никак не угомонится...
      Домой вернулись поздно. На лестнице возле квартиры Пескишева сидел милиционер.
      30
      - Надо действовать немедленно и энергично, - заявил Кораблев. - Не теряй времени, а то на бобах останешься.
      - А что я могу? - всхлипывала Галина Викторовна, вытирая слезы.
      - Как что? Пока ты его законная жена, а следовательно, хозяйка. Немедленно лети в Энск, устрой ему скандал и забери все, что тебе принадлежит.
      - Но это все куплено им.
      - Какое это имеет значение? Ты имеешь право на половину его имущества.
      - Никакого права я не имею и никуда не поеду.
      - Хочешь, чтобы твоя бывшая подружка все прибрала к рукам? Помнишь, ты рассказывала о бриллиантовых серьгах, которые он тебе купил? Где они? Там?..
      - Там! - Бледная от ярости Галина Викторовна сжала кулаки. - Я ей покажу серьги! Подлая тварь! А уж такую казанскую сироту из себя разыгрывала!.. И Федор хорош - негодяй! Сухарь! Только и способен сидеть, уткнув нос в какую-нибудь дурацкую книгу.
      - А что ты от них хочешь? Все они такие. Вот был у нас доктор в полку... - вставил Кораблев.
      - Да пошел ты к черту со своим доктором. Только и знаешь, что в полку да в полку, больше ничего в жизни не видел, - раздраженно оборвала его Галина Викторовна.
      Она упала на диван, громко всхлипывая и выкрикивая оскорбительные слова в адрес Кораблева. Это он запутал ее, и теперь ей приходится разрушать семью. Пескишев не какой-нибудь проходимец, а настоящий ученый и порядочный человек, не чета ему.
      Кораблев спокойно слушал оскорбления, зная, что стоит ему приласкать разбушевавшуюся Галину Викторовну, как она успокоится.
      У Кораблева была жена, хрупкая болезненная женщина. Он нередко поколачивал ее, поэтому она, догадываясь обо всех его похождениях, боялась даже слово вымолвить: смотрела затравленными глазами и молчала. Кораблев давно бы развелся с нею, но она знала о некоторых его грехах, про которые не следовало знать никому другому, особенно представителям прокуратуры, и он побаивался, что, прижатая к стене, жена заговорит. Главное для него было развести Галину Викторовну с Пескишевым, чтобы полностью подчинить ее себе. Сейчас настал подходящий момент, и Кораблев спокойно ждал, пока у нее окончится истерика.
      Когда Галина Викторовна наконец успокоилась, он снова предложил ей немедленно слетать в Энск.
      - Застукаем их, как говорится, на месте преступления. Да он тебе все отдаст во избежание скандала.
      Галину Викторовну долго уговаривать не пришлось: она сама об этом думала.
      Поздно вечером они прилетели в Энск. У Галины Викторовны был ключ от квартиры Пескишева. Однако они там никого не застали. Это несколько охладило их пыл. Но Кораблев не стал терять времени. Осмотревшись, он предложил Галине Викторовне собрать наиболее ценные вещи. Найдя чемодан, они стали складывать в него серебро, хрусталь, приглянувшиеся бронзовые статуэтки, среди которых оказалась и гаитянка, только что подаренная Пескишеву Люсей. Галина отыскала бриллиантовые серьги и обручальное кольцо мужа.
      Вскоре после того, как они вошли в квартиру, звякнул телефон. Галина Викторовна бросилась к нему, но Кораблев не разрешил ей взять трубку.
      - Занимайся своим делом, - сердито буркнул он.
      Когда чемодан был заполнен вещами, Галина Викторовна несколько успокоилась. Глядя на устроенный ералаш, она прошептала:
      - Как воры...
      - Какие же мы воры? - пытался успокоить ее Кораблев. - Ты же взяла свое...
      - Да, да! Воры! - воскликнула Галина Викторовна. - Сейчас же положи все на свои места!
      - Ты с ума сошла! - разозлился Кораблев. - Это же деньги. Разве ты за многие годы совместной жизни не заслужила это барахло?
      - Перестань говорить о деньгах! - гневно крикнула потерявшая голову Галина Викторовна.
      Назревающий скандал прервал звонок. Галина Викторовна бросилась к двери. Не успел Кораблев опомниться, как в квартиру вошли два милиционера.
      - Вневедомственная охрана. Прошу предъявить документы, - предложил один из них.
      - Какие документы? Это моя квартира! - удивилась Галина Викторовна.
      - Возможно, гражданка, но мы должны в этом удостовериться. И вы, гражданин, это и к вам относится, - обратился милиционер к Кораблеву.
      У Галины Викторовны была ленинградская прописка, паспорт Кораблева тоже ничего не говорил о каком-либо отношении к хозяину квартиры. Подозрения подкреплял и чемодан, наполненный ценными вещами, явно не принадлежавшими пришельцам.
      - Следуйте за нами, - предложил милиционер. - В отделении разберемся.
      - Господи, какой позор! - заплакала Галина Викторовна. - Это все ты...
      Кораблев, насупившись, отвернулся.
      В милиции Галину Викторовну и Кораблева допросили и составили опись вещей.
      - Придется ждать хозяина, - сказал дежурный.
      Вскоре после полуночи милиционер привел в отделение Пескишева. Он подтвердил, что Галина Викторовна его жена, и всех троих тут же отпустили. Бледная, заплаканная Галина Викторовна боялась взглянуть на Пескишева. Кораблев же держался нагло, грозил, что он это так не оставит.
      - Делайте что хотите, - отмахнулся Пескишев. - Лично я пошел домой.
      Попрощавшись с дежурным, он направился к двери.
      - Профессор, а чемодан? - крикнул тот ему вдогонку.
      Пескишев остановился. Подошел к раскрытому чемодану, в котором лежали его вещи, взял статуэтку гаитянки.
      - Остальное можете отдать им, мне это барахло не нужно.
      На минуту воцарилось неловкое молчание, которое нарушил дежурный. Он встал из-за стола и негромко произнес:
      - Эх, вы - человеки!
      - Это вы нас имеете в виду? - поднял брови Кораблев.
      - Вас, вас! Прошу немедленно покинуть отделение. До аэропорта вас могут подбросить на дежурной машине.
      - Какая трогательная забота! - съязвил Кораблев.
      - Ошибаетесь, гражданин, это не забота. Я просто хочу как можно быстрее очистить от вас наш город.
      Кораблев хотел сказать дежурному что-то резкое, но сдержался и направился к выходу, подхватив чемодан, оставленный Пескишевым.
      - Не тронь! - закричала Галина Викторовна и набросилась на него с кулаками.
      Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не вмешательство дежурного. Он тут же усадил обоих в машину, предоставив им возможность выяснять отношения за пределами отделения милиции, уверенный, что Галина Викторовна в обиду себя не даст.
      31
      Пескишев ожидал выхода в свет своей монографии - вот-вот должна была поступить корректура. Теперь он готовил рукопись материалов научной конференции, посвященной мозговым инсультам. Основная часть работ не представляла особой научной ценности. Однако две статьи заслуживали внимания. Одна из них принадлежала Круковскому. Она была посвящена лечению внутрижелудочковых кровоизлияний. И хотя число наблюдений было еще невелико, полученные результаты обнадеживали. Вторая работа была выполнена Женей и Рябининым. В ней приводились результаты профилактики расстройства дыхания и сердечной деятельности при мозговых инсультах.
      Федор Николаевич читал статью и думал о Рябинине. Несколько дней назад на кафедре узнали, что он наконец женится. Нет, не на Жене Самоцветовой, как все ожидали и предполагали, а на дочке председателя облисполкома Голованова Тамаре, ассистентке кафедры терапии. Хотя Голованов и занимал ответственный пост, он был скромным и интеллигентным человеком, деловым, внимательным и сердечным к людям. Пескишев убедился в этом, когда вскоре после именин Николая Круковского попросил Александра Павловича принять его и рассказал о печально складывающейся судьбе коллекции старинных икон Лазарева. Председатель облисполкома тут же позвонил в музей, попросил немедленно прислать к старику экспертов и позаботиться о том, чтобы сохранить все ценное, что Григорий Егорович хочет подарить городу. Звонок этот возымел немедленное действие: когда Федор Николаевич неделю спустя снова навестил Лазарева, тот, довольно потирая руки, рассказал, что эксперты очень высоко оценили коллекцию и составили подробный каталог. В доме установили сигнализацию - все ценности взяты под охрану.
      - Спасибо тебе, дорогой, - пожимая Пескишеву руку, сказал Григорий Егорович. - Понимаешь, и спать стал спокойнее, и жить. А то ведь на час отлучиться из дому боялся: мало ли что может случиться. Теперь знаю - в грязные руки коллекция не попадет.
      Собственно, больше Пескишеву с Головановым встречаться не доводилось, но впечатление Александр Павлович на него произвел самое доброе.
      Зато дочь Голованова Тамару Федор Николаевич знал хорошо - совсем недавно она была его студенткой. Еще в институте Тамара проявила интерес к научным исследованиям, две ее студенческие работы были напечатаны в республиканском журнале. После окончания института ей как отличнице предложили место на кафедре терапии, и теперь под руководством профессора Прохоровой она готовила к защите кандидатскую диссертацию.
      Скромная, болезненно застенчивая, трудолюбивая и исполнительная, Тамара никогда не кичилась высоким положением отца, большинство сотрудников института ничего о нем не знали.
      Голованов очень любил свою единственную дочь. Узнав, что возле Тамары появился Рябинин, что их все чаще видят вместе то в кино, то в театре, то в парке, он навел справки и, получив о молодом перспективном ученом самые хорошие отзывы, успокоился. Более того, попросил Тамару пригласить Рябинина на обед, чтобы лично познакомиться с ним. Сергей ему понравился серьезным отношением к жизни, сдержанностью, немногословностью. Вскоре он сделал Тамаре предложение. Оно было принято.
      Свадьба состоялась на даче Головановых. Из сотрудников кафедры пригласили только одного Пескишева. Застолье было скромное, без купеческого шика. Поскольку невеста, жених и его шеф были врачами, разговор больше вертелся вокруг медицинских тем. Часа через два гости стали разъезжаться. Рябинин проводил Пескишева к машине, искательно заглянул ему в глаза.
      - Вы не думайте: я действительно люблю Тамару, а не ее родителей, негромко сказал он.
      - Если бы я думал иначе, - устало ответил Пескишев, - я сюда просто не приехал бы.
      Возвращаясь домой, он вспомнил о Бобарыкине и, так как время было не позднее, решил заглянуть к нему.
      Федор Николаевич уже не раз пытался встретиться с Иваном Ивановичем, но все как-то неудачно: то он уезжал куда-то, то тетя Дуся не знала, куда он уходил. И хотя он просил ее передать Бобарыкину, чтобы тот связался с ним, Иван Иванович ни в институте, ни дома у него не появлялся. Видно, избегал этой встречи. А между тем он был очень нужен.
      Неделю назад Пылевская легла в больницу, и Федору Николаевичу пришлось вместо нее читать лекции. Теперь он работал за двоих. Помощь Ивана Ивановича была бы весьма кстати.
      Сегодня Пескишеву повезло. Бобарыкин оказался дома. Дверь открыла тетя Дуся, соседка.
      - Не вовремя вы пришли, товарищ профессор, - вздохнув, сказала она Федору Николаевичу.
      - Почему?
      - Запой у него. Вторую неделю пьет. Спит мертвецким сном. Так что никакого разговора у вас с ним не получится.
      - Вы передавали ему мои записки?
      - А как же?
      - Почему же Иван Иванович не пришел ко мне?
      - Гордыня его заедает. Как это, говорит, я могу пойти в таком виде к профессору и просить его о чем-то. Если я кому нужен, так пусть сами ко мне приходят... Обидели его. Вот он обиду-то и заливает вином. Совсем дошел до ручки. Всю пенсию пропивает. Пообтрепался. Сколько я ему говорила, а все попусту. Не слушает он меня.
      - Разрешите к нему пройти?
      - Как же, как же, - засуетилась тетя Дуся. - Что же это я вас у двери держу. Проходите. Дверь у него не заперта.
      Бобарыкин лежал на кровати и громко храпел. Пескишев с трудом растормошил его.
      - Иван Иванович, проснитесь.
      - Не мешай, - отмахивался недовольный Бобарыкин, не сознавая, с кем имеет дело.
      - Иван Иванович, профессор к вам пришел, а вы так себя ведете. Нехорошо, - увещевала его тетя Дуся.
      - Какой там еще профессор? Не мешай спать, - буркнул Бобарыкин, но вскоре открыл глаза и посмотрел на Пескишева. - А! Это вы, Федор Николаевич, - сказал Иван Иванович, огорченно крякнул и сел на кровать.
      Лицо его было одутловатым, под глазами виднелись мешки, подбородок и щеки заросли густой рыжей щетиной. Сивушный дух заполнял комнату.
      - Здравствуйте, Иван Иванович, - Пескишев подошел к окну и распахнул форточку. - Решил в гости к вам заглянуть.
      Бобарыкин протер мутные глаза, оглядел свою запущенную комнатенку и безнадежно махнул рукой:
      - Какие тут гости. Не до гостей мне, Федор Николаевич.
      - Вижу, мой друг, вижу. А все же пришел. Дело у меня к вам есть.
      - Какое тут может быть дело в моем положении...
      Тетя Дуся взглянула на Пескишева, вышла и мигом вернулась с бутылкой вина.
      Бобарыкин жадно схватил бутылку, подрагивающей рукой налил в стакан.
      - Простите, что вам не предлагаю. Такую дрянь самому пить совестно.
      Он жадно выпил вино, вытер рот рукой и поставил стакан на стол. Несколько минут посидел, закрыв глаза, затем извинился, встал, вышел из комнаты и долго не возвращался. А когда пришел, то был побрит, волосы на голове причесаны, вместо грязной помятой пижамы, в которой он лежал на кровати, на нем были белая рубаха и черные брюки, которые в прошлые времена он одевал только по праздникам.
      - Вы уж извините меня, Федор Николаевич, угощать вас мне нечем.
      - Да что вы, Иван Иванович, я ведь не угощаться приехал, а с просьбой к вам.
      Пескишев знал, что Бобарыкин - человек самолюбивый. Если ему предложить работу, он это может расценить как подачку и отказаться. А вот от просьбы отказаться он не сможет.
      - Ко мне? - удивился Бобарыкин. - А на какое лихо я еще способен?
      - Очень даже способны, Иван Иванович, - заверил Пескишев. - Видите ли, заболела Зоя Даниловна, и теперь мне приходится работать, как ломовой лошади. Устал чертовски, а заменить некому, и сам уже почти не справляюсь. Не выручите ли вы меня?
      - Каким образом?
      - Самым обыкновенным. Поработайте за нее. Надеюсь, курс не забыли? А выйдет она из больницы - я вам дам почасовую.
      Иван Иванович посмотрел в глаза Пескишеву, почесал затылок и спросил:
      - Вы видите, в каком я состоянии?
      - Конечно, вижу!
      - Разве можно с такой физиономией больным и студентам показываться?
      - Конечно, нет, - усмехнулся Федор Николаевич. - Но, надеюсь, за несколько дней ваша, как вы изволили выразиться, физиономия приобретет более приличное выражение. Кстати, главный врач вами интересовался. Ему очень нужен серьезный консультант. Просил с вами поговорить, а в случае согласия навестить его.
      - А как же быть с этим? - сказал Бобарыкин, показывая на бутылку с вином. - Слаб стал духом, не могу справиться с собой. И не хочу, а от нее, проклятой, не в силах откреститься.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13