Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Игуана

ModernLib.Net / Триллеры / Миронов Георгий / Игуана - Чтение (стр. 16)
Автор: Миронов Георгий
Жанр: Триллеры

 

 


Близоруко прищурившись от света подъездного фонаря он внимательно всмотрелся в лицо Татьяны.

– Наверняка запомнил.

Ей то в это характерное лицо всматриваться не было нужды.

Она его сразу узнала.

Это был Валдис Кирш.

– И черт его дернул вернуться из поездки на сутки раньше, чем планировал, – раздраженно подумала Татьяна.


Кровная связь. Коллекция Манефы Разорбаевой

У каждого истинного коллекционера, есть свои проблемы.

Такой проблемой для Манефы Разорбаевой была система охраны.

Собственно, как раз проблемой было то, что системы охраны и сигнализации не было.

А это значит, что в любой момент, воспользовавшись тем, что Манефа, привязав бечевку к старой фанерной коробке от посылки с урюком, полученной от какой-то бывшей подельнипы, с которой сидела в Мордовии лет двадцать назад, а вот – надо ж, пришла посылка с урюком спустя годы, – так вот, воспользовавшись тем, что Манефа со своей «продуктовой тележкой» направилась в «Минисупермаркет» на углу за рыбой для несуществующей кошки, воры вполне могли проникнуть в квартиру путем взлома и похитить её сокровища.

Если бы Манефа сохранила способность к логическому мышлению, она путем, сложных (или, напротив, чрезвычайно простых) умозаключений рано или поздно пришла бы к, выводу, что вора неизбежно ждет фиаско.

Найти сокровища в её полупустой квартире не удалось бы даже находчивому Борису Абрамовичу Осиновскому, который в нашей пустой стране все что-то находит и находит, так что, кажется, сокровищ уж и вовсе не осталось, а он все находит, что взять. Ну, да это так, лирическое отступление, тем более, что Манефа и имени то такого не знала. Слава Богу, чердак у неё съехал года за два, как его имя стали упоминать на всех каналах телевидения. Да, и телевизор она не смотрела. Потому что его не было. Зато музыку любила народную, как славянскую, так и восточную, что свидетельствовало о сохраненных в неких глубинах извращенного её мозга каких-то атавистических связей с двумя её колыбелями – русской и узбекской…

Вроде бы – зачем система охраны, если в квартире почти пусто. Читатель помнит, что все её сокровища с ближайших помоек, пройдя очищение через стирку и глажку, уходили через небольшое отверстие в стене в полуметре от плинтуса заставленное старым комодом. Кроме комода в квартире был старый платяной шкаф, крашеный белой больничной краской; кровать, железная, панцирная, с тремя большими никелированными шарами, четвертый где-то потерялся; круглый стол, который, если придут гости, можно расставить и сделать больше. Но гости давненько не заходили в квартиру Манефы, так что про эту способность столешницы увеличиваться Манефа, честно говоря уж и забыла. И были пять стульев. Почему пять, Манефа ответить не могла бы. То ли было четыре, и потом купили пятый, то ли было шесть, и один сломался. Хоть убей, не вспомнила бы Манефа подробность.

Может возникнуть естественный вопрос: если последний, он же единственный законный муж неплохо зарабатывал, почему ж такой убогой была мебель в её квартире. А дело в том, что родственники мужа, не сумев отсудить квартиру после его смерти, забрали прямо с поминок всю приличную мебель. То есть такого дом никогда не видел. Приехала куча родственников на трех грузовиках. Посидели, попили, поели салаты и винегреты, приготовленные соседками, пока Манефа с родственниками хоронила старика, а потом как по команде встали, взялись за мебель, вынесли и почти все, что было в доме, и увезли в неизвестном направлении.

Манефа была сильно потрясена этим. Настолько, что, может, от этого у неё чердак окончательно и съехал.

Хотя первый-то раз у неё странности в поведении наметились, когда её вертухаи в зоне насиловали. Так-то, конечно, к первой ходке на зону она, конечно, девицей уже не была. Это, скажем так, редко кому удается сохранить романтическое отношение к жизни, если за спиной детдом и ФЗУ-ПТУ. И все же того, что с ней произошло в ИТУ 4567 под Саранском, уму, как говорится, непостижимо. В зону она попала с крохотной дочкой Верочкой. Дочечку забрали в детский корпус, её саму – естественно, в женский барак. Но не довели. А завели в прямо в казарму и как свеженькую да пригожую с лица и фигуры пропустили через все свободные от нарядов взводы. И было это 34 человека. Считая роту охраны, автовзвод, хозвзвод и «макаронников» – сверхсрочников.

С того дня она перестала, узнавать свою дочечку Верочку. Сколько её ни приводили в детский корпус, – не узнавала.

Хорошо, никакой серьезной болезни, не получила, в смысле – венерической. Триппер ей вылечили быстро. Все, что можно зашить, – зашили. Так что все хорошо. А вот голова стала время от времени кружиться не по делу. И главное – памяти никакой. Хотя, если честно, то такая у неё выдалась жизнь, что и вспомнить нечего.

Приезжала комиссия. Поговорили с ней разные профессора, молоточками по коленкам постучали, посовещались, и дали разрешение на лишение родительских прав. Верочку увезли в обычный, вне зоны, детский дом. С тех пор она её и не видела. Хотя, конечно, интересно было бы спустя годы взглянуть на её девочку; у нее, дитя любви с одним детдомовцем красивым белокурым мальчиком, были светлые, в отца, волосики, но черные, в мать, чуть сросшиеся бровки, крохотная, как точка фломастером, «мушка» на углу верхней губы и удивительный, с детских лет, румянец, вспыхивающий каждый раз, когда, она смущалась.

Это у них семейное, если бы Манефа совсем не потеряла память, и если бы современные жизненные события не перемешивались причудливо в её больном мозгу в густую кашу с прошлым, она бы вспомнила, что такой румянец полыхал на щеках матери, когда, её арестовывали, такой румянец цвел на щеках самой Манефы, когда встречалась она со своим Васильком из Кусимовского детдома №43, такой румянец расцветал и на щечках дочечки, когда она, молодая мать, щекотала её животик.

Но ничего этого Манефа не помнила.

Жизнь продолжалась, и её волновали новые житейские заботы. Главной была эта – как предотвратить кражу сокровищ, из квартиры.

В скукоженном житейскими передрягами мозгу её постоянно дрожала как увядший говяжий студень одна мысль: обокрадут!

И она, каждый раз возвращаясь с фанерной коробкой на веревочке из похода в «Минисупермаркет», или с прогулки с собачкой (или с кошечкой? все забывала, кто у нее, потому и путалась в магазине, – что ей надо купить-то: рыбки кошке, или печенки собаке, пока все с сентября так не подорожало, что денег с пенсии хватало только на хлеб и макароны), плотно прикрывала дверь, убедившись, что на лестничной плошадке никого нет, брала старый, проржавленный молоток на закрепленной шурупами ручке, и забивала дверь большими толстыми ржавыми гвоздями.

После чего уже стирала, гладила, чистила найденной на помойке золой «серебро», шлифовала старой портянкой «золото», прятала новые «сокровища» в тайник, после чего ложилась на панцирную сетку стальной своей кровати, милостиво оставленной родственниками мужа, и засыпала со счастливой, улыбкой на губах.

И вспоминала первые два годы своей жизни. Хотя и говорят ученые, что нормальный человек обычно помнит себя лет с четырех, но с четырех она уже была в детдоме и вспоминать ей его не хотелось. Так и выходило, что если был резон что вспоминать, так только первый два года. А уж правда ли то, что вспоминалось Манефе, другой разговор. Хотя, вполне возможно, что отдельные сполохи, вырванные из контекста жизни сценки она вспоминала с большой долей достоверности.

Например смуглую, красивую грудь матери с твердым коричневым соском. Или висевшее у матери между грудей ожерелье, золотое, с крупными блестящими камнями. И золотые (ну, про золото и брильянты она много позже узнала тогда ей, наверное, все казалось, во-первых, большим, и во-вторых, красивым, блестящим и непонятным), переливающиеся на свету сережки в маленьких ушах матери. Опять же, конечно, все относительно. И маленькие уши матери ей должны были в два года казаться достаточно большими, но в сравнении с сережками, казались и тогда маленькими.

И ещё ей вспоминалась жаркая щека матери. Какие то люди что-то ей говорят, она молчит, принимает дочечку свою, её, крохотную Манефу, к щеке, и гладкая, нежная, чуть бархатистая ниже ушей щека матери горит огнем румянца так, что щечке Манефы горячо и приятно.

Но приятные сны чаше всего перебивались неприятными. Тоже вот так – сполохами, вспышками-, то как её бьют в детстве, то-как насилуют… То голод, холод, бег по скользкому тротуару с украденной в магазине булкой, и сзади крики «держи воровку»… И слезы, и снова боль.

Так что несколько лет жизни с вонючим стариком казались в воспоминаниях хорошей, нормальной жизнью.

Но чаще всего ей снилось, что её обкрадывают.

Ей казалось, что она видит даже лица трех мужиков, которые взламывают дверь, входят в квартиру, по очереди кряхтя и кашляя, насилуют её, равнодушно и крайне болезненно, а потом выгребают из отверстия за комодом (как они узнают, что за комодом – тайник, в памяти выпадало), собирают все это в серый мешок из-под сахара и уносят. Она кричит вслед, но остановить их не в силах.

Манефа подала заявление о краже в райотдел милиции. О краже, которой ещё не было. Но так подробно все описала, что вроде как она и была. Зная придурошность Манефы, в райотделе заявление сумасшедшей бабки положили «под сукно». Тогда Манефа, наученная таким же сумасшедшим соседом по дому, отставным кларнетистом симфонического оркестра из первого подъезда Ираклием Абрамяном, написала заявление в межрайпро-куратуру. Написала заявление, скажем, во вторник. А в среду уже к ней и пришли. Пришла пригожая молодая женщина, улыбнулась, внимательно выслушала и пообещала разобраться в том, почему милиция отказывается» возбуждать уголовное дело по факту явной кражи. Женщина Манефе понравилась. И главное, у неё был такой приятный, во всю щеку, нежный румянец, такой приятный, что в душе Манефы что-то шевельнулось.

– Вас, случайно, не Верочкой зовут? – почему-то спросили она.

– Верочкой, – ответила следовательша, и румянец на щеках расцвел розами.


Дело об убийстве коллекционера Валдиса Кирша

Татьяна знала в лицо Валдиса не потому, что организаторы акции дали ей заранее фотографию хозяина квартиры. По плану он никак не мог появиться дома в эту ночь. Просто она знала, чью квартиру сегодня «чистит», и знала хозяина в лицо. Валдис ещё лет пятнадцать – назад был известным коллекционером и, чтобы заработать денег на очередное приобретение, читал, по-3-4 лекции в день в московских вузах, подмосковных школах, ПТУ; ЖЭКах и библиотеках, – и по химии, и по истории русской культуры, что заказывали. Выступал он и у них в школе. Рассказывал о нумизматике. Очень интересно. Мысль, что Кирш узнал её, резанула в кишках, как заворот.

Она резко повернулась к подъезду, как с низкого старта стремительно рванулась в вонючую, пыльно-кошачью темноту, крикнула, вслед:

– Подождите, Вы – Кирш?

– Да, я Кирш, – близоруко щурясь сквозь очки ответил Валдис, повернувшись к почти догнавшей его молодой женщине вполоборота, – А что случилось то?

Где-то, как ему казалось, он уже видел эту молодую женщину, с округлым миловидным лицом, густым румянцем и серьезными, внимательными глазами.

– У Вас несчастье, – выдохнула Татьяна.

– Что? Что случилось? С тестем? Что с ним?

– Он, кажется, умер…

– Так кажется, или умер? А Вы кто, Вы-врач? Вы из «Скорой».

– Нет, если бы я была с нашей «скорой», то Ваш отец уж наверняка бы был мертв. Наши следов не оставляют.

Но и она, Татьяна, тоже не имеет права оставить следки. Профессия у неё такая – чистильщик.

– Все это не сказала, а подумала Татьяна. А сказала она вслух совсем другое:

Я не из «скорой». Ваш отец умер. И Вы – тоже.

Я ж живой, – обескуражено пробормотал Валдис.

– Жизнь штука противоречивая. Вот только что жив человек, а вот его уже и нет, – рассудительно поправила его Татьяна, быстро накручивая непривычно короткий глушитель на ствол своего автоматического пистолета модели 41 калибра 22. Из него удобнее всего стрелять женщине – киллеру, потому что предохранительная скоба в нем изогнута в обратном направлении для удобства как раз охвата оружия двумя руками. А с одной руки из такого тяжелого, целиком из нержавейки со стволом б дюймов пистолета сделать несколько прицельных выстрелов даже спортивной женщине весьма непросто. Татьяна любила это оружие. Пистолет был взят на вооружение женщинами – киллерами во всем мире года с 1987, и все ещё входил в пятерку лучших. Может быть потому, что затвор двигался внутри снабженного специальными прорезями кожуха и соединялся с возвратной пружиной посредством вытянутых вперед, как у «манлихера», планок, проходивших под стволом. И это придавало, пистолету даже в слабой руке удивительную устойчивость при стрельбе. Ствол у этой модели был расположен в нижней части ствольного блока, благодаря чему вектор силы отдачи, направленный назад, был максимально приближен к осевой линии руки стрелка. Так что когда Татьяна навела ствол на точку между глаз объекта, и чуть выше – в лоб Валдиса Кирша, ей оставалось лишь плавно нажать на курок. Три пули одна за другой вошли как в десятку в одно отверстие. То, что образовалось от трех пуль 22 калибра описать трудно… Уже первая, наделала в голове немало всякого, остальные же разорвались почти одновременно с первой, так что голова известного коллекционера просто разлетелось на крохотные фрагменты так, как если бы вы стреляли пулями со смещенным центром тяжести с небольшого расстояния в спелый астраханский арбуз. Стены подъезда, перила, лестница, даже потолок окрасились краснобелыми брызгами.

Смотреть на то, что осталось от головы, было невыносимо жутко.

И хотя это была третья, вынужденная, смерть клиента – во время зачистки, Татьяне было не по себе. Она подошла к фактически обезглавленному телу знаменитого коллекционера.

Вот интересно: тело совсем нетронуто смертью, – просто лежит средних лет элегантно одетый господин, широко раскинув руки, неловко – подвернув правую ногу. Опять же интересно, почему пять из шести неожиданно убитых людей, падают, умирая, на правый бок. Опять же, вопрос: сколько раз показывали убитых во время бандитских разборок или жертв киллеров, на телеэкране они всегда лежат, скрестив ноги. То ли после смерти их так положили, то ли сами в момент агонии засучили ножками, ножки и сложились «иксиком». Долго этот философский вопрос её волновал чисто психологически. Или точнее – физиологически. Потому как, что за психология у трупа – финиш и вся психология.

И только когда сама стала чистильщиком, вынужденным при зачистках убирать свидетелей, твердо узнала: падают убитые всегда крайне неловко, то башкой об асфальт с тупым, жестким стуком, то скособочившись на правый бок. Это в зависимости от того, куда пуля вошла и насколько неожиданным был выстрел. Один, например, пацан, некстати оказавшийся на месте зачистки и все видевший, при её приближении со стволом, с которого тяжело свисал глушняк, сложился как зародыш, инстинктивно надеясь, что смерть его минует.

Не миновала.

Вообще, как поняла в последние месяцы своей новой жизни Татьяна, от смерти не уйдешь. Искать её не надо, но и спасаться от неё без толку. Найдет.

Да… А ноги, значит, «иксиком», должно быть менты, а скорее врачи из «скорой» так складывают. Чтоб поаккуратнее, опять же транспортировать такое тело легче. А то потом задеревенеет, его и на носилки не уложишь, и в машину не засунешь. Особенно если замороженный «подснежник». Впрочем, подснежник и не сложишь «иксиком», ручки на груди, тут без толку суетиться. А вот «свежачка» можно успеть сложить.

Или, скажем, взять труп сгоревшего человека. Его так иной раз раскурочит, нога в одну сторону, рука вверх, как у вождя, показывающего правильный путь вперед. -.

Вот, к слову о марксистско-ленинской философии, на изучение которой она потратила столько лет в МГУ. Почему-то эта высокая наука совершенно не занималась изучением главного философского вопроса, – смысла жизни. А зря. Тут то и лежит главная философия. Поймешь суть смерти, постигнешь и смысл жизни.

– Интересно, откуда он приехал? – подумала Татьяна, рассматривая – одежду и обувь коллекционера.

Одет так, словно был на научном симпозиуме. Но у интеллигентов не первого поколения это ничего не значит. Они и на рыбалку могут поехать в смокинге, там переоденутся в рыбацкую робу, отрыбачат свое и вернутся в столицу снова в парадном…

А что, мысль неплохая, мог и с рыбалки. Мог и с симпозиума. Главная мысль в ней крутится, она вот к чему: все, что может сказать о предыдущем месте пребывания Кирша, находится в машине. На нем нет следов его жизни, из которой он вынырнул в ночи подмосковного городка, частично уже вошедшего в черту столицы. Искать надо в машине.

– Еще один вопрос зачем искать? А вот зачем: зная, откуда он приехал, можно судить, как скоро его хватятся, а возможно, и ответить на боле тревожный вопрос: не явится ли сейчас сюда на машине ещё кто-то из его друзей.

Теперь вопрос с собственно физической зачисткой.

Ну мыть подъезд она, конечно, не собиралась, да до утра никто и не разберет, что за гадость покрыла стены и потолок подъезда в районе первого пролета лестницы. А вот сам труп, или точнее, если не остатки, то неполное его соответствие, надобно оттащить под лестницу. Никто из припоздавших жильцов не заметит крошево костной ткани, мозгового вещества и кровяных сгустков, но сам труп невозможно не заметить, споткнувшись о раскоряченные колени мертвого тела.

Она оттащила оказавшееся довольно легким тело Валдиса Кирша под лестницу, вытерла руки носовым платком, тщательно убрала его в полиэтиленовый мешок. Следов она, даром что новичок, уже научилась не оставлять. Хотя, конечно, соблазн выбросить неприятно скользкий платок был.

Татьяна задумалась, как бы добавить ещё загадок сыскарям.

Но тут был один философский вопрос: где конец того начала, которым оканчивается конец? Там, наверху, загадки загадывал киллер, её дело было зачистить территорию. Там, она следов не оставила. Здесь же был «ее»труп, и в любом случае она кровно заинтересована, чтобы следов, как говорится, извините за тавтологию, кровавого преступления оставалось как можно меньше, а главное, чтобы ни один из них не вел в её сторону.

– Труп надо отсюда забрать, – вот и весь сказ.

Достав из большого полиэтиленового мешка упакованный в пластиковый же пакет старый плащ «болонью», она надела, мысленно крякнула, ухватила подмышки своего «всадника без головы» и вытащила его на крыльцо. Огляделась, прислушалась. Как всегда возле станции брехали собаки. Там был како-то железнодорожный склад, из которого пацаны каждую ночь пытались что-то украсть, доводя собак до белого каления. И каждый раз, это она знала по точно такому же складу в её подмосковном городке, отстоявшем от этого на один или два железнодорожных прогона, им это удавалось. И собаки оставались ни с чем.

– Я тебя целовал, уходя на работу.., – послышалось со стороны проезжей части… Какой-то подвыпивший абориген возвращался домой после мужской попойки и, должно быть, репетировал объяснение своей задержки перед грозными очами супруги.

Было тихо и как-то спокойно. Бывает такое в Подмосковьи, когда тишина, разлитая в теплом, но уже начавшем остывать к, середине ночи душистом осеннем воздухе создает ощущение покоя, мира, безмятежности.

Татьяна подтащила тело, все ещё вялое и податливое, к машине хозяина квартиры. Открыла багажник, посветив направленным узким лучом фонаря, осмотрела и ощупала содержимое багажника.

– Откуда он приехал? Наводчица сообщила лишь то, что его не будет дня три. Куда уезжают «дня на три»? В командировку едут точно, как правило – «на три дня». А куда приблизительно, в зависимости… От чего? От погоды? От клева… Он был на рыбалке! Тогда в багажнике должны были бы быть удочки. Но их не было. Ага… Вот мешок. Что в нем? Ласты, маска, – акваланг, пистолет для подводного плаванья с короткими стрелами, их тут целый набор, Судя по тому, что стрел осталось много, рыбалка не задалась с самого начала. Что-то отвлекло. Потому и вернулся раньше времени.

Она вернулась к телу, ощупала внутренние карманы.

– Так и есть. Мобильный телефон. Он получил какое-то известие и, прервав рыбалку или точнее – подводную охоту, вернулся раньше на двое суток.

Она машинально сунула телефон в карман куртки, задумалась.

Она ещё в подъезде заткнула вафельным полотенцем то место в остатках головы, из которого хлестала кровь. Теперь она туго перевязала культю найденным в багажнике старым шлангом и, поднатужившись, подняла ноги коллекционера на уровень багажника. 3абросив ноги в элегантных коричневых ботинках в багажник, она аккуратно перевалила туда и тощую задницу коллекционера, и его торс, стараясь положить его так, чтобы кровоточащая рана находилась в положении, исключающем большую потерю крови. Хотя ей было ясно, что машину все равно придется уничтожать, сделала она это инстинктивно, чтобы кровь по крайнее мере не сочилась из багажника.

Она постояла минуту в тени деревьев, прислушалась, пригляделась, – не высунулась ли в какое окно морда страдающего – бессонницей курильщика, не возвращается и ли домой припозднившаяся парочка влюбленных, не вышла ли научную прогулку некая шизанутая старушка с задыхающейся от тучности и старости болонкой.

Все было тихо.

Вот и хорошо, что тихо, – сказала себе Татьяна. – Нам и не надо, чтоб было громко. Чистильщик, это такая профессия, когда чем тише, тем лучше.

План у неё уже созрел. Захлопнув багажник, она вернулась в подъезд. Снова открыла дверь. Не зажигая света, пользуясь направленным лучом фонаря, она осмотрела квартиру коллекционера. Загадок тут для сыскарей оставалось больше, чем надо. Хотя, чем больше, тем лучше. Это уже специфика киллера, работающего «по квартирам». Чем сложнее, тем дольше ищут, а там где ты был, тебя уже нет. Взгляд её остановился на аквариуме с мелкими озерными и речными рыбками.

Она прошла на кухню, внимательно осмотрела содержимое шкафов. Зашла в ванную комнату, осмотрела ещё более внимательно содержимое шкафчиков с туалетными принадлежностями. За стиральной машиной она нашла то, что искала. Пустую бутылку с завинчивающейся пробкой. Вернулась в комнату, набрала в бутылку воды из аквариума, осторожно вышла из квартиры.

В подъезде было тихо. Она осветила фонариком те места, на стенах и потолке, где покоилась с миром верхняя часть головы коллекционера.

– Вполне сойдет на первое время за потеки сырости. К утру засохнет, будет некрасиво, но с «граффити» местных половозрелых подростков, разрисовавших стены страстными признаниями, матерными стихами и уверениями в неизбежно повсеместной и вечной победе «Спартака», потеки засохшей крови и мозгового вещества выглядели вполне декоративно.

– А могут и вообще ничего не заметить до ближайшего ремонта, – философски подумала Татьяна, и медленно, словно вышла погулять, направилась к машине.

Ключ даже не пришлось искать в карманах трупа. Он, видно, сильно спешил. Ключ так и остался в салоне. Она включила зажигание и медленно, привыкая к новой для себя машине, взяла с места, свернула с подъездной дорожки налево, выехала на пустую дорогу, ведущую к станции, проехала один квартал, до линии коммерческих ларьков ТОО «Торговые – ряды Новоивантеевки», и, свернув на шоссе, идущее вдоль железнодорожных путей, поехала строго на юг.

В двух километрах от поселка, там, где шоссе и железная дорога разошлись так, что с дороги не видно, что делается на шоссе, и – наоборот, а с реки вообще ничего не видно, потому что в этом месте её берега густо поросли ивой и кустарником, она остановила машину.

Вначале, открыв багажник, она вытащила труп. Потом прислонив плечи коллекционера к заднему колесу его же машины, она освободила заткнутое некогда белым вафельным полотенцем, то место его тела, которое ещё недавно было нижней частью головы. Кровь все ещё пенилась и сочилась. Хотя у трупа должна бы уж и перестать пениться. Предположить, что коллекционер, потеряв большую часть головы, продолжал жить, у неё не хватило бы ни силы духа, ни фантазии.

Разумеется, он был мертв. Но созналось впечатление, что какие-то органы в его теле продолжали цепляться за жизнь-кровь сочилась, – пузырилась… А может – это ей казалось. Просто, изменив положение тела, она привела в действие его кровеносные сосуды, которые и поспешили в освобожденное от затычки отверстие выбросить часть скопившейся в них крови, так или иначе, но держать в обнимку укороченное тело своей жертвы не входило в её планы. Она сняла перчатку, достала бутылку с речной водой. Во время поездки, как бы аккуратно она ни ехала, часть жидкости выплеснулась на покрытые искусственным ягуаровым мехом сиденья. Но сушить их она не собиралась, машина тоже была обречена.

Татьяна надела резиновые хирургические перчатки, преодолевая легкое отвращение (легкое, потому что с кровью в своем новом ремесле встречалась не первый раз и философски приучила, себя относиться к ней как неизбежному составляющему профессии), очистила от сгустков горло коллекционера. Там, собственно, кроме горла мало что оставалось. Нижняя челюсть и часть затылка, и, собственно, все.

Отбросив сгустки крови в сторону, она, приподняв на расстояние 15-20 сантиметров красный пластмассовый ковш, аккуратно залила через глотку и в желудок, и в легкие столько смеси, сколько прошло. После чего, снова перевязав страшную рану (хотя, конечно, слово употреблено здесь весьма условно, рана бывает на чем то, а если головы как таковой нет, то и раны на ней быть не может) вафельным полотенцем, ставшим давно из белого алым, аккуратно уложила труп в багажник. Вначале она натянула на него резиновый водолазный костюм. Как это было трудно, не передать словами! Попробуйте одеть костюм живому спящему человеку, – и то замучаетесь. А спящее тело и мертвое тело – разница ощутимая, если не верите, сравните. Разница в том, что спящее тело трудно засовывается в костюм аквалангиста, а мертвое вообще не засовывается. И если бы не врожденное упрямство, Татьяна никогда не справилась бы с этим делом.

Наконец, ей это все же удалось. Сверху на ноги она натянула ласты. Капюшон изрезала в клочья, закрепила акваланг за спиной, а маску и гофрированные трубки подачи воздуха тоже искромсала так, чтобы они висели на каких-то резиновых сухожилиях, но не более того.

Оставались сущие пустяки. Тяжелое, ставшее с аквалангом неимоверно тяжелым тело она оттащила к реке, сняла обувь, подтолкнула полы юбки и спустила тело коллекционера в Москва-реку в самом глубоком месте, так, чтоб в ближайшем пространстве коряг больших не было, за которые можно зацепиться… Спустила в реку, а течение здесь сильное, и понесла Москва-река тело, постепенно всасывая его воронками так, что вот уже не по поверхности понесло, а потащило на глубине.

Она не стала тщательно стирать кровь в багажнике и в салоне. Сняла с себя окровавленный плащик – «болонью», хирургические перчатки, сунула в багажник, отъехала от реки, вырулила на проселочную дорогу, ведущую к шоссе, после чего ещё и переобулась, а замызганные глиной и кровью кеды бросила в багажник. После чего вновь тщательно закрыв багажник, села за руль и резко взяла с места.

В Москву она въехала через Троиие-Лыново, поднялась от Москва-реки вверх на улицу Твардовского и, не доезжая двух домов до отделения милиции, свернула во двор.

Во дворе этого дома, на третьем этаже, в квартире, слитой из трехкомнатной и двухкомнатной в один блок, жил криминальный авторитет Семен Херес. И, хотя он был авторитетом группировки, действовавшей в другом районе Москвы, жить предпочитал в экологически чистом и внешне безопасном Строгине. Все во дворе знали, что в их доме живет сам Сеня Херес.

Сеня был человек осторожный. Его водитель на «мерседесе» ставил машину в кирпичный гараж прямо во дворе. Гараж же был положен Сене как инвалиду первой группы. И что интересно никто не решался спросить, в какой такой войне Сеня стал инвалидом. Потому что инвалидом при нашей непредсказуемой жизни стать хочется каждому, но так, как Сеня, по нарошку, оставаясь здоровым.

Сеня, был человеком ещё и предусмотрительным. В квартире, в которой спал водитель, спали ещё трое охранников. Их вооружению позавидовала бы группа американских коммандос, отправляющаяся на спецзадание в джунгли Гватемалы.

Стальные двери были установлены не только на дверях обеих принадлежавших Сене квартир, слитых в одну, но и при входе в тамбур, их соединявший ещё до объединения. И в подъезде, за что жильцы были Сене очень признательны, – он поставил стальную дверь с домофоном, и за бесплатно выдал жильцам по ключу на квартиру, так что можно сказать Сеню в подъезде не то, чтобы любили, но где-то даже уважали.

Сеня был человек предусмотрительный, старший по подъезду получал две свои майорские пенсии сверх официальной, от Минобороны, которую выплачивали нерегулярно, а от Сени – точно в срок, причем без вычетов, и прямо в руки. И за все это он должен был следить за подъездом, желательно бодрствуя, пока охранники спали.

Так что дом был – как крепость. Особенно если учесть, что в этом подъезде купили квартиры ещё 7 Семеновых бывших подельников, наиболее потому преданные и надежные братки из группировки. Не то, чтобы бывшие владельцы квартир враз захотели поменять свои на другие, но и отказать в Семеновой просьбе никто не решился, особенно после того, как в одной из квартир, намеченных к обмену, пропал мальчик. Мальчик потом нашелся, слава Богу: оказалось, что он просто ездил в деревню к бабке. Правда, похудел там сильно и стал заикаться. Так в нашей постсоветской деревне и крепкий нервами Заверюха какой – нибудь сегодня заикаться начнет. До чего деревню довели.

Но речь не об этом. А о том, какой был Семен предусмотрительный. По его настоятельной просьбе соседи ставили машины у подъезда так, чтобы никто к подъезду подъехать не мог.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29