Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Красные кресты

ModernLib.Net / История / Майснер Януш / Красные кресты - Чтение (стр. 7)
Автор: Майснер Януш
Жанр: История

 

 


      Тем временем в 1586 году умер Стефан Баторий, а в следующем на престол вступил Зигмунт III. В Гданьске забыли про бунт, подавленный десяток лет назад, купеческие капиталы все росли, богател и кое-кто из лавочников или виднейших ремесленников, но в основном народ жил по-старому, а беднота страдала, как и прежде.
      Не прекращались и вечные свары сената с Речью Посполитой, хоть королевский флаг и начал снова появляться в порту. Когда в сентябре 1593 года Зигмунт Ваза отправился с визитом в свое шведское королевство, и Флеминг привел ему в Гданьск финляндский флот, состоявший из двадцати семи кораблей, на одном из них прибыл и Ян из Грабин, чтобы снова поселиться в родном городе.
      Торговый флот Гданьска в то время бурно рос, и спрос на опытных шкиперов был выше, чем когда - либо прежде. Так что Ян незамедлительно получил под свою команду большое судно дальнего плавания "Фортуна", принадлежавшее Рудольфу Циммерману, а Ядвига Грабинская благодаря протекции арматора смогла опять поселиться в бывшей мастерской отца на улице Поврожничьей.
      Правда, не о таком жилище она мечтала, но после ремонта и небольшой перестройки там стало вполне приемлемо и даже мило. Могла было считать удачей, что Готлиб Шульц согласился сдать его дочке Мацея Паливоды, который жил там и работал почти полвека. В Гданьске ведь население прибывало куда быстрее, чем помещения в жилых домах.
      Стефану Грабинскому было тогда пятнадцать лет, он вырос рослым и здоровым. Был единственным ребенком - как Янек Куна, и как тот рвался в море. Ему не запрещали - он должен был когда-нибудь стать шкипером, как и отец. Ведь он уже плавал вместе с ним на "Фортуне с ранней весны до осени, а зимние месяцы посвящал наукам у бакалавра городской гимназии.
      В это безоблачное, почти счастливое существование вдруг ворвалась беда: во время памятного шторма на Балтике в апреле 1595 года холк "Фортуна" налетел на скалы Кристиансе поблизости от Борнхольма и разбился. Экипаж спасся; погиб лишь шкипер, Ян из Грабин, тело которого так и не нашли.
      Генрих Шульц принял Ядвигу Грабинскую в своем рабочем кабинете на первом этаже дома на Длинном рынке. Был настолько любезен, что встал, чтобы её приветствовать, когда она несмело вошла в его святыню. Увидел он перед собой щуплую, преждевременно постаревшую женщину в темном платье с короткой пелериной на плечах и с маленькими кружевными брыжжами на шее.
      "- Я бы её не узнал", - подумал Генрих, отвечая: - Во веки веков! - на её набожное приветствие и склоняя голову.
      Указал на кресло, прося садиться. Ему пришло в голову, что если бы Провидение не бдило над его судьбой, эта женщина могла бы сейчас быть его женой.
      "- А может быть, женой Яна Куны?", - подумал он, облизывая губы кончиком языка.
      Выразив свои соболезнования по поводу её вдовства, спросил о сыне. Отвечала она несмело, словно через силу, стиснув нервно сплетенные пальцы. И именовала его "ваша светлость".
      Генрих прервал её с ласковой усмешкой, заметив, без особого впрочем нажима, что титул этот излишен: ведь они знакомы с детских лет...
      Это придало ей смелости, но она все же не могла заставить себя назвать его по имени, как делал он, обращаясь к ней.
      Что мог он для неё сделать? Ох, очень многое! Прежде всего мог бы если бы захотел - оставить ей и впредь две комнаты в своем доме.
      - Я подумаю, - благосклонно пообещал он. - Что еще?
      Она заговорила о сыне. В свои восемнадцать лет он получил достаточную морскую практику, чтобы стать главным боцманом или хотя бы парусным мастером. Будь жив его отец...
      Генрих приподнял бровь.
      - Мне кажется, отец его не всегда верно служил интересам нашего города, - многозначительно заметил он. - Я слышал, что он принимал активное участие в бунте Гобеля против сената...
      - Но Стефана тогда ещё на свете не было, - ответила Ядвига, опуская глаза. - Он родился сразу после восстания.
      Генрих снисходительно кивнул.
      - Ну да, ну да. Не будем об этом. Я им займусь, если он действительно этого заслуживает. Полагаю, что Циммерман его мне уступит. Помнишь "Зефир", Ядвига? Командует им один из самых знаменитых капитанов. Кажется, когда-то он был тебе не безразличен...
      Взглянув на её, прищурив глаза, он усмехнулся с меланхолической иронией, ибо лицо Ядвиги Грабинской покрылось темным румянцем.
      - Полагаю, - продолжал он, - что Ян согласится принять твоего сына. Не хочу, разумеется, обещать, что тут же сделает его рулевым или главным боцманом, но...Я сам когда-то мечтал служить на этом корабле. И не могу сказать, чтобы потом жалел: это было хорошим началом.
      Ядвига собралась его благодарить, но он жестом её остановил - был в мечтательном настроении.
      - Я допускаю, - говорил он медленно, наполовину сам с собой, - что раньше или позже "Зефир" перейдет в мою собственность. Я люблю этот корабль. Привязался к нему. Мартен...то есть Ян Куна наверняка на этом ничего не потеряет - напротив, может только обрести. Если бы твой Стефан смог мне в этом помочь...Кто знает...мог бы в будущем сам получить командование.
      Он на минуту смолк, но его мысли и дальше плыли в том же направлении.
      "- Мартен при всех своих достоинствах прекрасного моряка был бы наверняка достаточно неудобным подчиненным, - признал он в душе. - В то время как молодой Грабинский оставался бы под моим влиянием, а под умелым руководством Яна быстро стал бы хорошим шкипером. И знал бы "Зефир" насквозь. В нем я получил бы преданного союзника, благодарного мне больше, чем кому бы то ни было. Если я поступлю именно так, то смогу извлечь двойную пользу: "Зефир" перейдет в мою собственность вместе с молодым, послушным капитаном." - Полагаю, раньше или позже так и будет, - сказал он вслух.
      Стефан Грабинский едва мог поверить в свое счастье. По воле благородного и бескорыстного приятеля детских лет матери широкий, полный приключений мир открылся перед ним, как по велению волшебной палочки. И ничего, что этот чародей не показался ему на первый взгляд ни привлекательным, ни таким благородным, как он себе вообразил. Ведь был же он человеком большого сердца и ума, если добившись власти и богатства не позабыл о бедной вдове и обеспечил ей спокойное существование, а его, Стефана, решил выучить на шкипера.
      Ядвига Грабинская проводила сына в слезах, но это были не только слезы расставания, но и радости. Генрих Шульц выполнил обещание: забрал Стефана в Англию, и более того, доверил ей надзор за поддержанием порядка и чистоты в своих складах на Поврожничьей улице, где она продолжала жить, и назначил жалование, которое она получала в кассе его торгового дома на Длинном рынке.
      Не ожидала она таких благодеяний. Ей казалось, что она их не заслужила, и что она теперь по гроб жизни в долгу у Шульца. Когда - то она просила молодого Яна Куну, чтоб тот уговорил отца взять бедного сироту Генриха юнгой; теперь этот сирота отплатил ей со щедростью, о которой можно было слышать разве только в возвышенных проповедях, провозглашаемых с амвона в храме Девы Марии.
      Мартен рассеянно выслушал просьбу Генриха Шульца. Только когда прозвучала девичья фамилия Ядвиги, с некоторым любопытством поинтересовался её судьбой, а потом выразил готовность принять Стефана Грабинского на корабль - пока на пробу, простым боцманом.
      Парень прибыл на борт "Зефира" назавтра, сразу после сцены, которую Мария Франческа устроила Мартену по поводу образа Богоматери Ченстоховской. Ян выскочил из кормовой каюты в безумном возбуждении и наткнулся на Стефана, который, задрав голову, разглядывал две самые верхние реи гротмачты.
      - Что делаешь, ворон считаешь? - жестко спросил он.
      Стефан непонимающе уставился на него. Не понял вопроса, заданного по-английски, но тут же догадался, с кем имеет дело, и назвал себя.
      - Ах, так это ты, - сказал Мартен по-польски и присмотрелся повнимательнее. - Как долго ты служишь на кораблях?
      - Три лета труксманом, год - младшим матросом и год боцманом, пан капитан.
      Ян протянул руку, которую Стефан пожал, немного удивленный этим жестом.
      - Я знал твою мать, - сказал Мартен. - И Мацея Паливоду. Это был мастер! - добавил он с улыбкой и снова посмотрел на парня, словно ища в его чертах семейное сходство с Ядвигой. Потом, взяв того за плечо, потащил к себе в каюту.
      - Пойдем, поговорим.
      Начал распрашивать его об отце, о службе на море, о кораблях и судах, о Гданьске, о том, какие тот прошел науки.
      Парень отвечал смело, уверенно, и ему понравился. Своим юношеским задором он немного напоминал его старшего брата Кароля, который был повешен, а потом обезглавлен гданьским палачом, когда Яну исполнилось девять лет.
      Это страшное воспоминание сейчас ожило в его памяти вместе с ненавистной фигурой Зигфрида Ведеке, который был главным виновником вынесения приговора одиннадцати каперским труксманам.
      Случилось это в июле года от рождества Христова 1568, когда Миколай Куна ещё командовал коггом "Черный гриф", принадлежавшим Готлибу Шульцу и остававшимся вместе с другими каперскими кораблями под командой Шарпинга. Тем самым коггом, которым позднее командовал Ян из Грабин.
      Вечером 16 июля небольшая польская флотилия, преследуемая шведской эскадрой адмирала Ларсона и загнанная бурей в гданьский залив, укрылась под защитой Лятарни, после чего с позволения коменданта этой твердыни, пана Зандера, вошла в порт.
      На рассвете Шарпинг велел выслать на берег корабельных юнг для закупки продовольствия. Те повстречали пару возов, едущих на рынок, но цены, запрошенные крестьянами, показались им слишком завышенными, в результате дело дошло до ссоры и даже до драки. А потом запальчивые и не слишком законопослушные подростки решили проучить противников и, забрав несколько клеток с дичью и корзин с яйцами, вернулись на корабли.
      Когда адмирал Шарпинг узнал об этом, то велел посадить их под арест и намерен был передать дело на суд Морской Комиссии. Но пострадавшие крестьяне пожаловались тем временем в магистрат, и бургомистр Фербер выслал сильный отряд с приказом захватить виновных, чтобы те предстали перед гданьским судом.
      Это незаконное требование, подкрепленное угрозой открыть огонь из орудий Лятарни по каперским кораблям, поставило адмирала Шарпинга в затруднительное положение. Прежде чем он смог посоветоваться с председателем Морской Комиссии, каштеляном Косткой, прежде чем успел предпринять что бы то ни было, городские стражники с помощью портовой стражи и вооруженных отрядов из форта ворвались на корабли и захватили одиннадцать подозрительных труксманов. Среди них оказался и Кароль Куна, который вообще не принимал участия в злосчастной экспедиции за провизией.
      Протесты каштеляна, компромиссные предложения о расследовании и вынесении приговора совместным судом не дали результата. На бургомистра нажимали советники, и особенно Зигфрид Ведеке, с фольварка которого была часть тех самых кур, отобранных у возниц. Суд собрался весьма поспешно, после зачтения обвинительного акта принял к сведению показания свидетелей и торопливо допросил подозреваемых, не веря даже тем, кто отрицал свое участие в событиях. И всех приговорили к смерти.
      23 июля состоялась казнь. На шесты, вбитые в землю у Высокой Брамы, палач с помощниками надели одиннадцать голов, увенчанных назло польскому королю соломенными венцами.
      Почти два года смотрели эти головы на город, хотя уже на люблинском сейме делегация Гданьска услышала обвинение в государственной измене и хотя 12 августа 1569 года арестовали бургомистров Фербера и Пройте, а также советника Гизи и бургграфа Клеефельда, чтобы поместить их в сандомирскую и петрковскую тюрьмы. Но только в марте следующего года Морская комиссия издала декрет, осуждающий суд над каперами и его приговор как преступление, совершенное над солдатами короля, и в ночь с 27 на 28 апреля магистрат выполнил королевское повеление, касавшееся снятия голов с шестов и устройства им христианского погребения.
      Фербера, Клеефельда, Пройте, Гизе и Зандера давно уже не было в живых. Теперь невозможно было даже узнать фамилий остальных судей, которые под их давлением вынесли позорный приговор одиннадцати молодым морякам. Но оставался ещё Зигфрид Ведеке, бывший главной, хоть и скрытой пружиной того суда, и его не постигла ничья кара.
      Ян Куна поклялся отомстить ему и повторил эту клятву после смерти матери, замученной в подвалах гданьской ратуши. Он ничего не забыл; ненависть жила в глубине его сердца все эти годы, пока он одерживал победы и терпел поражения, переживал приключения, богател и сорил деньгами, добиваясь все большей славы на море.
      "- Не пришло ли время выполнить клятву?" - спросил он себя.
      Генрих Шульц уговаривал его вернуться в Гданьск. Польский король Зигмунт готовился к войне, выдавал новые каперские листы, а Генрих соблазнял перспективой войны против гданьского сената, который следовало усмирить. Те же речи вел и молодой Стефан Грабинский, горячий приверженец короля.
      Мартен слушал его со все большим интересом, а теперь пожелал узнать побольше о своем враге.
      - Знаешь ты Зигфрида Ведеке?
      - Знаю, - кивнул Стефан. - То есть, я не раз его видел. Он уже очень стар. Сын его, Готард, стал недавно капитаном порта. Обоих считают самыми заклятыми врагами короля и пуцкого старосты Яна Вейера, который теперь стал старшим над каперами.
      Ян сообразил, что Зигфриду Ведеке в самом деле должно быть лет семьдесят.
      "- Немного времени нам осталось для сведения счетов, подумал он. - Он одной ногой уже в гробу..."
      Тут он услыхал какой-то шум за плечами и обернулся. В дверях, отделяющих его капитанский салон от каюты, превращенной в спальню сеньориты де Визелла, стояла Мария Франческа собственной персоной, ласково улыбающаяся, словно давно позабывшая о жестоком скандале, слезах по причине неприезда портнихи и всех своих претензиях и обидах.
      - Кто этот милый мальчик? - спросила она, восхищенно глядя на Стефана, который под её взглядом так и залился румянцем.
      Мартену было совсем не по вкусу это внезапное вторжение, и к тому же он ещё не простил нанесенных ею обид.
      - Тебе-то какое дело? - буркнул он.
      - Ох, совершенно никакого, - согласилась она, переводя взгляд на него. - Я хотела только спросить, когда ты намерен выйти в море, чтобы добыть для меня настоящую Мадонну.
      - Добыть тебе Мадонну? - удивленно повторил Ян.
      - Или ты уже забыл? Мадонну с испанского или португальского корабля, на который ты нападешь и захватишь.
      - Ах так! - Мартен несколько смешался, но гнев уже покинул его. - Будь спокойна, я привык выполнять обещания, - усмехнулся он. - Ты её получишь, не пройдет и месяца. Максимум через неделю мы выходим в море.
      Оглянулся на Стефана, который явно ничего не понимал из разговора по-испански.
      - Теперь можешь пойти к главному боцману, - бросил он ему. - Найдешь его на палубе. Зовут его Томаш Поцеха и он предупрежден о твоем прибытии. Он тобой займется.
      Потом снова повернулся к Марии.
      - Этот парень приехал из Польши, если тебя это интересует, - сообщил он. - Его мать через Шульца поручила мне опеку над ним.
      - В самом деле? - удивилась сеньорита. - Он что, твой сын?
      Мартен пожал плечами.
      - Что тебе взбрело в голову! Я в последний раз видел его мать двадцать пять лет назад.
      - Значит, ты ей хорошо запомнился, - заметила Мария Франческа. - Он похож на тебя, хотя волосы светлые.
      Окинув его скептическим взглядом и кивнув, она шагнула за порог..
      - 145
      ГЛАВА XI
      В Эссекс Хаус, в личном кабинете сэра Роберта, проходило совещание в очень узком кругу, в котором кроме графа принимали участие два его приятеля и наперсника: Энтони Бэкон и сэр Генри Онтон, а также шевалье де Бельмон.
      Собственно, политическое совещание было закончено ещё до прибытия последнего. В таких делах граф не стал бы спрашивать его мнения, хотя и дарил его большим доверием и даже посвящал в некоторые свои намерения и планы. Шевалье де Бельмон был вызван - как он поначалу полагал единственно с целью консультации по части способа самой срочной доставки важного письма некоему Антонио Пересу, бывшему министру и советнику короля Филипа II.
      Человек этот находился в то время при дворе короля Генриха IY, которых по последним сведениям удалился в благодать родной Беарни и пребывал в По. Лучшим способом связи с этим юго-западным французским герцогством представлял путь морем в Байонну, от которой до По оставалось восемьдесят миль по суше. но и Байонна, и порты поменьше в южной части Бискайского залива были труднодоступны по причине испанской блокады; а письмо к Пересу ни в коем случае не должно было попасть в руки испанцев. И притом письмо срочное. Сеньор Перес должен был его получить максимум через неделю, чтобы выполнить поручение Эссекса до отъезда короля в Париж.
      Антонио Перес был поистине человеком необычным, прежде всего потому, что, пожалуй, он один во всей Испании сумел вырваться из рук святой инквизиции, хотя за совершенные преступления ему несомненно грозила казнь сожжением на костре.
      Началось все с убийства секретаря Дона Хуана Австрийского, Эсковедо, которого Филип подозревал в опасных политических интригах. Дон Антонио убрал Эсковедо при помощи своих брави, но это вызвало такое возмущение, что король предпочел пожертвовать любимцем, чем его защищать, тем более что Перес пользовался симпатией герцогини Эболи, отвергавшей притязания короля. Оскорбленный монарх обвинил его в контактах с гугенотами в Беарни, повелел арестовать, и слуги инквизиции схватили Переса в его родном городе Сарагоссе, куда тот бежал, спасаясь от гнева повелителя.
      Пребывание в тюремном подвале нисколько не сломило Переса. На следствии он прежде всего отверг права инквизиции судить в Сарагоссе, которая по вековым обычаям и привилегиям подлежала юрисдикции арагонских кортесов, и сверх того позволил себе неуважение особы короля и даже самого Господа.
      - Если Бог Отец позволил Филипу поступить по отношении ко мне столь вероломно, он заслуживает, чтобы я ему отрезал нос! - выкрикнул он.
      У инквизиторов глаза полезли на лоб, а уши едва не завяли от такого святотатства. В протокол его внесли со следующим примечанием:
      "Замечание это в наивысшей степени оскорбляет Господа нашего и короля, будучи одновременно лионской ересью, сторонники которой утверждают, что Бог есть существо, обладающее человеческим телом и всеми его членами. Обвиняемый не может оправдаться тем, что имел в виду особу Иисуса Христа (который имел нос, ибо был человеком) поскольку приведенное выше замечание явно относится к первому лицу Святой Троицы".
      Уже одного этого эпизода хватило бы, чтобы отправить святотатца на костер, что наверняка бы произошло, если бы не внезапное вмешательство толпы, подстрекаемой семейством Пересов. Жители Сарагоссы, защищая арагонские судебные права, вооружившись вторглись в темницу, разогнали инквизиторов и забили насмерть королевского губернатора, а освобожденный дон Антонио драпанул во Францию.
      Для Арагона это кончилось плохо: войска Филипа II заняли страну и стали гарнизоном в Сарагоссе; старинные привилегии были окончательно отменены, а на quemadero сожгли семьдесят девять бунтовщиков...
      Но причина и главный виновник этих событий жил и здравствовал, а политическая ситуация как во Франции, так и в Англии ему способствовала. Он сумел проникнуть ко двору Генриха IY и при посредничестве Энтони Бэкона добраться до Роберта Деверье, графа Эссекса. У него в запасе были сотни скандальных историй об интригах Филипа II; он лишен был каких бы то ни было принципов, если речь шла о предательстве дипломатических тайн испанской монархии, и великолепно владел цветистой латынью, которая вызывала изумление сильных мира сего.
      Тем временем вопрос войны с Испанией начинал дозревать. Генрих IY ощущал постоянную угрозу от испанцев с севера, да и изнутри, где Филип II поддерживал против него Лигу Шестнадцати и позднее Католическую лигу; граф Эссекс изо всех сил и всеми способами стремился к решающему столкновению, которое не только обезопасило бы Англию от посягательств Эскориала и Рима, но и открыло ей дорогу к богатствам Индии. Антонио Пересу было ясно, что в таких обстоятельствах надлежит объединить силы Франции и Англии, чтобы вместе нанести удар по испанскому могуществу - удар, который свалил бы заодно ненавистного врага - Филипа.
      Однако на пути его планов и намерений стояла королева Елизавета. Военное противостояние с Испанией, которое не было открытой войной (если не считать непрерывных мелких налетов английских корсаров), наилучшим образом отвечало её желанию. Напротив, заключение вооруженного союза с королем Франции вызывало у неё опасение: оно могло, и даже должно было повлечь за собой немалые расходы на вооружения, да ещё рискованную войсковую экспедицию на континент. На это королева решиться не могла: колебания тянулись месяцами, а "девица с львиным сердцем" вела себя скорее как лиса, а не львица, водя за нос послов и пускаясь на всяческие уловки, чтобы только оттянуть решающий шаг.
      Правда, ранней весной 1596 года испанские войска начали одерживать все новые победы в Нидерландах, угрожая осадой Кале. А Кале в руках Филипа II было бы для Англии слишком опасной позицией в стратегическом раскладе сил. Именно этот момент решил использовать граф Эссекс, чтобы подтолкнуть свою покровительницу к действию.
      Энтони Бэкон подготовил письмо к сеньору Пересу, письмо, которое должен был прочитать заодно и Генрих IY. Прозрачными намеками в этом письме давали понять, что если король Франции действительно желает быстрого соглашения с Англией, ему нужно пригрозить Елизавете, что из-за её нерешительности заключит отдельный договор с Испанией.
      Именно это письмо и дальнейшие устные инструкции для его адресата предстояло доставить в По посланнику графа Эссекса.
      - Это должен быть человек, который хорошо знает отношения при французском дворе и умеет себя вести в придворных кругах, - заметил граф, глядя на Бельмона. - Человек ловкий, который уже не раз выполнял подобные миссии и который сумел бы прощупать, какое впечатление произведет письмо. И прежде всего такой человек, который сумеет добраться в По вовремя, это значит в течении недели. Выбор мой пал на вас, шевалье де Бельмон. Я хотел бы знать во-первых, согласитесь ли вы оказать мне и Англии эту услугу, а во-вторых, знаете ли вы достаточно быстрый корабль и подходящего капитана, который смог бы за четыре дня доплыть до Байонны.
      Ричард де Бельмон знал такого капитана и такой корабль. потому он в свою очередь заверил графа, что готов добраться даже да Гадеса и убедить самого Харона, чтобы выполнить его поручение, после чего, снабженный деньгами и посвященный во все детали этой политической интриги, отправился прямо в Дептфорд, на борт "Зефира".
      Мартен принял его радушно, а узнав, что Ричард жаждет совершить на "Зефире" довольно рискованное плавание по Бискайскому заливу, откровенно обрадовался.
      - Превосходно! - вскричал он. - Именно туда я собираюсь в поисках предметов культа, и особенно образа Мадонны.
      Бельмон рассмеялся, позабавленный столь необычной целью плавания корсара.
      - Ты вернулся в лоно церкви, безбожник, - спросил он, или просто Мария жить не может без своей покровительницы?
      - Второе, - вздохнул Ян. - Но нам нужно ещё дождаться платья, которое она заказала. Оно, видимо, необходимо ей для сохранения душевного равновесия, хотя пожалуй не так насущно для спасения души, как образ пресвятой Девы. Мне же больше всего нужно сохранение этого равновесия. Если шелковые финтиклюшки могут усмирить вспышки гнева и успокоить нервы, готов подождать их ещё неделю или даже две.
      - Значит, вот ты до чего дошел... - Ричард покачал головой.
      - Даже ещё хуже, - заверил его Мартен тем же жалобным тоном. - Никогда от себя такого не ожидал. Но если серьезно, куда собственно и зачем собираешься ты в Бискайю?
      Бельмон в общих чертах рассказал ему о цели своего путешествия.
      - Я должен прибыть в Байонну максимум через четыре-пять дней, добавил он. - Думаешь, это удастся сделать?
      - Если говорить о "Зефире" - да. Если о сеньорите Визелла и её портнихе - нет.
      - Может быть, однако, мы сумеем убедить её обойтись пока теми платьями, что есть? Ведь она не будет в этом путешествии появляться на банкетах и приемах...
      - Убедить ее? - прервал его Мартен. - С тем же успехом можно попытаться убедить чайку, что она не должна летать и плавать, а только ходить на ходулях. Это ничего не даст. Ее нужно поставить перед свершившимся фактом и приготовиться к худшему.
      Бельмон испытал истинное облегчение; он уже и в самом деле испугался, что Ян не захочет немедленно выйти в море из-за капризов Марии. Потом покосился на него с ухмылкой.
      - Ну, в таком случае с тобой ещё не так уж плохо, - заметил он.
      - Плохо, - возразил Мартен. - Именно потому мне приходится делать вид, что интересуюсь я ей гораздо меньше, чем она могла подумать. Иначе я бы пропал. Если мы хотим успеть, завтра до рассвета нужно поднять якорь.
      - И отлично, - кивнул Ричард. - Вечером я привезу из Кенсингтона свой багаж. Полагаю, мне удастся заодно раздобыть и ходули для твоей чайки. Может быть, она все-таки захочет походить на них, - добавил он.
      Сеньорита Мария Франческа де Визелла пробудилась от глубокого сна, когда солнце уже стояло высоко над горизонтом. Она не сразу осознала, что корабль качает больше, чем обычно, и как-то иначе волны шумят и плещут под окнами каюты. И лишь тишина, царящая вокруг, отсутствие обычного портового шума, который часто с самого утра разгонял утреннюю дрему, привлек наконец её внимание. Она осенила себя крестом, отбросила одеяло и, с трудом сдерживая нетерпение, опустилась на колени у постели, чтобы прочитать молитву. Но именно в этот момент заметила разложенный на кресле полный комплект мужской одежды: облегающие панталоны из оленьей кожи с серебряными пряжками, легкие красные сапожки из сафьяна, вишневый атласный кафтан, белоснежную сорочку с маленьким кружевным воротником, велюровую шляпу с роскошным пером и короткую шпагу в богато украшенных ножнах.
      Вскочив с колен, она окинула каюту торопливым взором, а потом решительно открыла шкаф, в котором висели её платья и лежало тонкое белье. Нет, там никто не прятался, она была одна. Но ведь кто-то должен был войти, пока она спала! Леония? Нет, Леония приходила только по вызову; да и как бы она вошла? Разве двери не были заперты?
      Она посмотрела на засов, который был задвинут; попыталась нажать на ручку, но дверь не поддалась: засов держал крепко.
      Мария ничего не понимала. Тут же не было другого входа, а вчера вечером, когда она ложилась спать, на кресле безусловно не было это нарядного мужского костюма!..
      Теперь она рассмотрела его подробнее. Все новехонькое, просто с иголочки. И невольно она приложила кафтан к груди, глядя в зеркало. Ей, пожалуй, шел и цвет, и фасон. Примерила шляпу - показалось, что та немного велика, но решила, что просто нужно иначе причесаться. А лосины? Те наверняка сидели бы, как влитые. Потрогала шпагу с серебряной рукоятью. Легкая, как перышко, и прекрасно сбалансирована. Но откуда же все это взялось?
      Еще раз она оглядела свою спальню; заметила, что тонкие занавеси на окнах задернуты. Шагнув их раздвинуть, невольно покачнулась: корабль качало сильнее, чем показалось вначале. Выглянула наружу. Две вспененные волны расходились в стороны, несколько чаек парили в ясной синеве неба, а вдалеке берег затягивала легкая дымка.
      - Мы плывем! - произнесла она вслух, и не знала, то ли радоваться, то ли печалиться; гневаться или принять как факт.
      Почему Мартен не предупредил её, что выходит в море? Что его заставило? И куда направляется?
      Любопытство терзало её, словно ток, вибрирующий во всех нервах, так что даже свербели кончики пальцев и горели уши.
      Тут она услышала слова команды и шаги над головой. Машинально подняв глаза вверх, к кессонированному потолку, в одном из квадратов между балками заметила полосу света из щели, а на противоположном краю - петли, скрытые в резьбе. Значит, сюда можно было попасть через люк, открываемый с настила на кормовой надстройке, а не обязательно через дверь! Она прикусила губу, снова уставившись на вишневый кафтане и шляпу с перьями. Видимо, это её дорожный костюм?
      - А мои платья? - вспомнила она.
      Но в ту минуту проблема платьев казалась ей куда менее серьезной, чем вчера.
      Вернувшись к креслу, где лежал мужской костюм, который её так интриговал и так ей нравился, Мария коснулась пальцами мягкой, матовой кожи, и даже понюхала её. Она просто обожала этот запах. И ей так хотелось надеть этот костюм, что она почти тотчас это сделала.
      Действительно, все прекрасно подошло ей по фигуре. Натянув сапожки, пристегнула шпагу и, уперев руки в бока, стала перед зеркалом, повернулась влево, вправо, выгибая шею, чтобы удостовериться, как она выглядит со всех сторон. Усмехнулась, удовлетворенная, сделала несколько шагов взад-вперед. Да, в этом туалете она чувствовала себя совершенно свободно. Положив левую руку на эфес шпаги, отвесила низкий поклон своему отражению, после чего села, чтобы расчесать волосы.
      Заплела их в две косы и плотно уложила те вокруг головы, оставив за ушами и на затылке свисающие локоны. Надела шляпу. Примеряла её и так, и этак, чтобы можно было снять её и надеть снова, не пользуясь зеркалом. Добившись и этого, испробовала все виды поклонов: с задорной усмешкой, с уважением, с легким презрением, с почтительностью, любезно и холодно.
      Потом наложила на щеки немного румян, оттенила веки и слегка подкрасила губы. Критически оглядела себя, вырвала щипчиками какой-то непослушный волосок у брови, поправила локоны.
      "- Я красивая, - довольно подумала она. - Может быть, не идеально красивая, но весьма милая и стройная. Это куда важнее красоты."
      Она двигалась все свободнее, освоившись уже даже со шпагой, которая поначалу немного ей мешала. Еще раз попробовала выхватить её из ножен и атаковать, как это делал шевалье де Бельмон во время поединка с Мартеном. Потом отсалютовала в сторону зеркала и...раздался звон хрустального флакона с розовой водой, который разлетелся вдребезги.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14