Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В плену орбиты

ModernLib.Net / Мартин Кэйдин / В плену орбиты - Чтение (стр. 4)
Автор: Мартин Кэйдин
Жанр:

 

 


Самолет начало дико болтать, а Лайонз продолжал сыпать командами. Магнитный компас был бесполезен, его трепало во все стороны на подвеске. Стрелка уровня моталась вправо и влево, когда самолет качало с крыла на крыло, а нос кидало из стороны в сторону; шарик бешено носился внутри своей изогнутой трубки при заносах и скольжениях на разворотах, а Пруэтт изо всех сил старался выполнить все команды Лайонза. И все время было жарко, так дьявольски жарко! Приборы не помогали, он потерял всякое представление, где верх, где низ, где правая, где левая сторона. Рев перегруженного мотора и свист расчалок от усиливающегося ветра даже не насторожили его.
      Сознание опасности дошло до него слишком поздно; закружилась голова, и он впервые за все годы полетов познал мучительное ощущение тошноты. Органы равновесия отказали начисто, голова шла кругом, он буквально тонул в собственном поту. Шум двигателя и вой ветра слились в один ужасающий, пронзительный визг.
      Он рванул на себя рычаг сектора газа, так как был уверен, что самолет падает. Не веря глазам, он смотрел на указатель воздушной скорости: стрелка уже ушла далеко за желтую предупредительную черту; она перешла и запретную красную черту, обозначавшую максимально допустимый предел скорости. А он и не заметил...
      Ручка больно стукнула по коленям, он отпустил ее. Лайонз приказал откинуть колпак. Пруэтт ошалел:
      "Стирман" вверх колесами, с воем пикировал к земле.
      Дня два Пруэтт подавленно молчал. До конца недели Лайонз, хмурый и мрачный, заставлял его летать по приборам, по старому "классическому" комплекту - уровень, указатель скорости, альтиметр.
      Но однажды Пруэтт, посадив "Стирман", вдруг осознал, что случилось нечто совсем необычное. В кабинете он повернулся к Лайонзу.
      - Эд, до меня только сейчас дошло...
      Лайонз уплетал пончик.
      - Что только сейчас дошло? - спросил он, продолжая жевать.
      - Сегодня, великий летчик... сегодня, впервые с тех пор, как началась эта пытка, вы не орали на меня. Господи, сегодня в воздухе вы были просто приятным человеком! Вы не поносили моих предков, не называли меня идиотом и даже ни разу не выругались!
      Лайонз отхлебнул кофе и сморщил лоб.
      - Ну и что?
      - Разве не к чему было придраться?
      Лайонз швырнул пустой стаканчик в корзинку. Он неторопливо снял обертку с сигары, откусил кончик, сплюнул в корзину, зажег сигару и выпустил в Пруэтта облачко голубоватого дыма.
      - Нет.
      У Пруэтта рот растянулся до ушей.
      - Вы хотите сказать?..
      - Да-да, мальчик. Сегодня у тебя был выпускной экзамен. Со следующим полетом ты как-нибудь справишься в одиночку. Ты только что закончил летную школу, которая называется "получи по заднице от Лайонза".
      В тот вечер они устроили шумное празднество. Но самое главное Лайонз приберег на утро. Когда Пруэтт появился на аэродроме, то с удивлением увидел второй "Стирман", стоявший рядом с самолетом, на котором он почти ежедневно летал в течение шести недель.
      - Сегодня урока не будет,-пояснил Лайонз.-Сегодня состоится... ну, вроде бы выпускная церемония. Ты полетишь на "Надежном старичке"...-он показал на знакомый "Стирман",-а я на "Желтой смерти", на том самолете. И мы устроим воздушную дуэль. В обоих самолетах есть радио, так что можно будет и поговорить.
      На высоте тысячи восьмисот метров они разошлись, а затем с ревом ринулись в лобовую атаку. Вдруг в наушниках захрипел голос Лайонза:
      - Ладно, отваливай вправо... Живо!
      Оба "Стирмана", сделав глубокие виражи, разлетелись-это была своего рода увертюра к предстоящей схватке. Пруэтт понял, что ему предоставляется полная свобода действий, когда Лайонз махнул ему вслед рукой.
      - Посмотрим, как ты справишься со стариком, Кипяток.
      Услышав прозвище, которое не срывалось с уст Лайонза уже несколько недель, Пруэтт рассмеялся.
      - Ладно, папочка,-крикнул он в микрофон,-держись за ручку покрепче...
      Этот полет был поистине вершиной мастерства. Состязание двух настоящих мужчин - у каждого самолет, накрепко "привязанный" к спине; каждый инстинктивно чувствовал свою машину и малейшее ее движение в воздухе, мастерство каждого отточено до совершенства, насколько человек способен этого добиться. Но у одного из них было небольшое преимущество перед другим: Пруэтт усвоил все, чему его мог научить Лайонз, кроме одного - знания, понимания всем своим существом, и умом, и инстинктом, что это такое, когда вражеские пулеметы рвут твой самолет в клочья.
      Они неистовствовали почти целый час. На улицах и дорогах люди останавливались, чтобы посмотреть, как два самолета в небе ткут на лету волшебные узоры. Они были похожи то на порхающих стрекоз, то на дерущихся псов. Под конец Лайонз приказал Пруэтту "сесть" ему на хвост. "Сумею ли я не оторваться от него?" - подумал Пруэтт. Лайонз, конечно, испробует все свои трюки, а если надо, выдумает новые, чтобы избавиться от "погони".
      Но ему это не удалось. Пруэтт мрачно вцепился в самолет Лайонза, совершенно не отдавая себе отчета в движениях своих рук и ног и ни разу не позволив другому самолету уйти от этого упорного преследования. Что бы ни делал Лайонз, ученик всякий раз успешно парировал его маневр. Что бы ни задумывал Лайонз, ученик разгадывал его замыслы. Казалось, обоими самолетами управляет один и тот же человек - столь равным было мастерство обоих летчиков.
      Вдруг желтый "Стирман" затрясся. Пруэтт в ужасе уставился на биплан, который бешено завертелся, совершенно потеряв управление.
      - Господи,- прошептал Пруэтт. Биплан беспомощно кувыркался. Пруэтт толкнул рычаг сектора газа вперед и пошел в пике за ним. Он и не замечал, что зовет Лайонза по имени, кричит ему что-то.
      Как же он был ошеломлен, когда "Стирман" Лайонза вдруг рванулся вверх и описал над ним коварную и изящную петлю! Пруэтт оглянулся и увидел., что биплан, сверкая винтом, уже "сидит" в нескольких метрах от хвоста его самолета.
      Радио Пруэтта ожило.
      - А это, мой юный друг, был последний урок. В бою никогда, никогда не верь врагу. Противник всегда опасен, пока ты не увидишь, что либо его самолет развалился в воздухе или врезался в землю, либо летчик выпрыгнул из машины.
      Лайонз помолчал.
      - Летим домой. Дик.
      И сразу же, как бы вспомнив:
      - Надеюсь, тебе никогда не придется вспоминать...
      ГЛАВА IV
      Капсула "Меркурий-7" продолжала полет, беспорядочно кувыркаясь.
      Расход энергии был сведен до минимума, капсула пребывала в своеобразном механическом анабиозе: электрический пульс был ослаблен до крайнего предела, необходимого для поддержания жизни ее пассажира. Холодно и безмолвно зияли в вакууме сопла реактивной системы. Космический корабль с единственным представителем человечества на борту продолжал в бесконечном падении огибать земной шар. Половина поверхности капсулы сверкала под безжалостными лучами Солнца, другая была в тени, подсвеченной слабым голубовато-зеленым сиянием отраженным светом лежавшей внизу Земли.
      Капсула была не одинока. Вокруг ее компактного корпуса роились тысячи мельчайших частиц льда и инея. Одни походили на земные снежинки, другие были скручены в причудливые завитки, третьи... их было несчетное множество, бесконечное разнообразие форм. И все они плыли огромным роем вокруг капсулы. Несомая волшебной паутиной переплетающихся сил, капсула "Меркурий" сама в то же время была центром крохотной Вселенной; вокруг капсулы с космонавтом медленно вращались по своим орбитам замерзшие частицы.
      Из отверстия в обшивке капсулы в вакуум вырывался пар, но, едва покинув систему, отводящую за борт тепло, вырабатываемое человеческим телом, он мгновенно превращался в иней и лед. Замерзшие частички присоединялись к рою, движущемуся вокруг капсулы.
      Человек ничего этого не видел, он не думал об этом процессе, он просто пользовался его практическими результатами. Капсула плыла, невообразимо медленно переворачиваясь и кувыркаясь, и мысли человека тоже плыли. Он смутно сознавал, что они устремляются в том направлении, которое неизбежно приведет их к его нынешнему положению. Это был окольный путь, но он не противился такому ходу мыслей. Он дал им волю. Он вспомнил первые шаги, которые положили начало его дороге сюда. Сюда, в эту точку времени и пространства, к той безотрадной реальности, которой он должен будет вскоре снова взглянуть в лицо...
      * * *
      Пруэтт получил назначение в одно из самых привлекательных для него учреждений Военно-воздушных сил мощный исследовательский центр на авиационной базе Эдварде в Калифорнии. Именно здесь находился Главный испытательный центр ВВС, ворота к новым горизонтам авиации и даже еще дальше - туда, где уже не было и авиации, где простирался внушавший благоговейный страх космос.
      Пруэтт был немного-и приятно-удивлен, узнав, что в Калифорнийский центр направляется его бывший сослуживец Джим Дагерти, белобрысый веснушчатый летчик, которого трудно было представить себе без травинки, зажатой в зубах. Они неожиданно встретились на Си-47, транспортном самолете, совершавшем челночные полеты по маршруту Лос-Анжелос-Эдварде, и обрадовались, что получили одинаковые назначения. В свое время их сдружила совместная боевая служба.
      Дагерти был сыном фермера, и сам еще был фермером, когда начал летать с отгонного пастбища на обширные земли своего отца в Огайо. Отец Дагерти в первую мировую войну был асом и остался им в душе навсегда. Он летал на "Ньюпорах" и "Спэдах" и плевал на все летные инструкции, а когда подрос его сынок Джим, он ничуть не больше подчинялся государственным правилам пользования частными самолетами. Отец купил полуразвалившийся дряхлый биплан "Флит", подлатал его и заправлял тем же дешевым бензином, что и свой трактор. Летали на нем, как бог на душу положит, никаких правил и знать не знали, но если парень не выполнял в полете указаний своего строгого "старика", то в тот же день получал отчаянную трепку.
      - Уж больно тяжела была рука у моего отца,-рассказывал Дагерти, и лицо его расплывалось в улыбке.Получишь от него несколько затрещин и будь спокоен, голубчик, станешь летать как ангел.
      Пруэтта тотчас потянуло к Дагерти, они стали неразлучными друзьями. Теперь благодаря равному мастерству и общим устремлениям их пути снова сошлись (наверно, им предстояло быть вместе и в будущем, о котором они не имели никакого представления). Они приехали в Эдвардс, рисуя себе самые фантастические перспективы, но оказались на положении учеников. Впрочем, Пруэтт принял свое назначение с радостью и даже гордостью. Ведь пятнадцать человек, составлявших учебную группу Экспериментальной школы летчиков-испытателей, считались самыми опытными, самыми талантливыми, самыми знающими и самыми перспективными летчиками всей военной авиации США. Курс обучения был рассчитан на полгода, и эти шесть месяцев оказались наиболее изнурительными, тяжелыми месяцами его службы.
      С самого начала он понял, что это один из решающих, поворотных моментов его жизни. Пруэтт уже мог оглянуться на прожитые годы и поделить их на довольно четкие периоды. Он не сразу осознал, что стать летчиком и даже летчиком-истребителем - еще не значит выделиться среди великого множества людей, занимающихся летным делом. Гордость его была уязвлена, но он с унынием признавал, что вокруг него до огорчения много опытнейших военных летчиков. Однако те короткие недели, которые он провел с Лайонзом, и мудрые приемы, с помощью которых этот умный старик перекроил его и сделал из него нового Пруэтта, имели решающее значение для формирования того человека, каким он стал в дальнейшем.
      И вот, во второй раз в жизни он осознал, что совершает новый решающий шаг, когда переступил порог Экспериментальной школы летчиков-испытателей. Он медленно шел между рядами плакатов с изображениями экспериментальных самолетов, преодолевших барьеры новых режимов полета. Скользя взглядом по рисункам, он понял, как бурно и стремительно рождается этот новый для него мир. Интенсивные эксперименты последнего десятилетия были в полном смысле слова титанической грохочущей волной; человечество оседлало ее гребень, стремясь прорваться на ней в новый, уходящий ввысь океан.
      В конце вестибюля, высоко над полом, к сучковатым сосновым доскам была прочно прибита табличка. Много ли слов требуется, чтобы поведать о подвигах? На табличке стояли простые слова: "Через эти залы проходят лучшие летчики и экипажи".
      Пруэтт знал, что скрывается за этой фразой. Она означала не только дань тем, кто преодолевал преграды на своем пути в небо, а иногда сокрушал их грубой силой. Эти слова были еще и памятником. В их правоте Пруэтт убедился еще раз, проходя по улочкам испытательного центра.
      Военно-воздушная база Эдварде... Он остановился на углу, и в его памяти всплыло имя, которое он впервые услышал пять лет назад - Глен У. Эдварде. В то время Глен был капитаном и пилотировал невероятный самолет-крыло, крыло летучей мыши, одно чудовищное крыло и ничего больше.
      Пруэтт помнил этого гиганта, громадное крыло без фюзеляжа, необъяснимо и загадочно скользившее по небу. В июне тысяча девятьсот сорок восьмого года, как часто случается при попытках освоить неизведанное, Глен Эдварде взлетел на этом чудовище навстречу своей гибели. С тех пор испытательный центр носил имя молодого капитана.
      Пруэтт медленно шел, читая названия улиц. И некоторые из них будили в памяти уже забытые имена: Вульф, Форбс, Попсон, Грегориус, Селлер, Пэйн, Бейли, Спаркс, Метуза, Мортлэнд, Латроп... и многие, многие другие.
      Все они погибли здесь, на этой базе или неподалеку отсюда, за краем огромных бетонных взлетно-посадочных полос.
      А вокруг городка - словно поверхность другой планеты. И, возвышаясь над всем, вдали маячил голый горб Соледад, Одинокой горы. Он господствовал над плато, простиравшимся на высоте восьмисот метров над уровнем моря, плато пустыни Мохаве, которое называли Сухим озером Роджерса. Это было самое большое в мире летное поле, идеально плоское, твердое как камень, выжженное солнцем, вонзавшим раскаленные лучи в гладкую землю.
      Пруэтт окинул взглядом кряжи и безмолвные пики гор. Ему вскоре предстояло научиться мгновенно узнавать их с воздуха. Горы Теней, хребты Сан-Габриель и Сан-Бернардино... странный, обособленный мир посреди унылой, плоской, почти безжизненной пустыни. Потом он убедился, что и здесь, на этой дикой земле, жизнь все же побеждала. Льнула к песку серо-зеленая полынь, тянулись вверх корявые, исковерканные стволы юкки. Это
      были великаны пустыни, десятиметровые гиганты, выжившие наперекор всему в суровой борьбе за существование.
      Срываясь с гор, ветер с пронзительным воем хлестал пустыню и вздымал огромные тучи крутящейся пыли и песка. Кусты перекати-поля мчались впереди слепящего песчаного вала, подобно животным, в ужасе спасающимся от моря огня. Иногда шары перекати-поля цеплялись за предательские иглы искривленных кактусов, и тогда можно было наблюдать тщетные попытки гонимых ветром кустиков вырваться на свободу, пока их не поглощал ревущий вал песка.
      А в небе проносились крылатые существа. Они отбрасывали тени на песок пустыни, мелькали над бетонной взлетной полосой и над строениями, возвышавшимися на краю летного поля. Их ревущие стальные глотки изрыгали длинные языки пламени. Эти существа с тонкими, словно лезвия, крыльями, резко скошенными назад, проносились в поднебесье стремительнее звука, обрушивая на землю гулкие, как взрывы, хлопки при переходе к сверхзвуковой скорости.
      Однажды ночью, находясь на стоянке самолетов, Пруэтт наблюдал, как собирался с силами стальной великан, силуэт которого смутно виднелся в конце взлетной полосы. Сначала раздалось могучее шипенье, затем Пруэтт знал, это пилот подал от себя рукоятку газа, затаившийся гигант застонал. Все сильнее и сильнее становился этот стон, перерастая в невообразимый рев, а из длинной и глубокой утробы все ярче и неистовей рвалось пламя. И тут силуэт стремительно ринулся по бетонной полосе, набирая бешеную скорость. Земля содрогнулась от взрыва, а пламя взвыло, когда человек внутри великана включил форсаж. Рев промчавшегося мимо чудовища заставил Пруэтта содрогнуться. Длинный язык фиолетового пламени с тонкой слепящей сердцевиной хлестал по воздуху позади великана. И вдруг крылья зацепились за воздух, гигант сбросил цепи тяготения. Сноп фиолетового пламени, вырывавшийся из клокочущего сопла, немыслимо резко изламывался, ударяясь о бетон полосы. Пламя исчезло в то мгновение, когда обретший свободу исполин издал последний оглушительный громовой крик. Звук хлестнул горячей волной по бетонной полосе, раскатился далеко по пустыне и затерялся в извилистых расщелинах и каньонах.
      Изумление переполнило Пруэтта, когда он взглянул вверх. Пламя, которое заставило гиганта с ревом взмыть в ночное небо, теперь казалось тающей оранжевой точкой. Она уже не рвалась стремительно сквозь толщу воздуха, а плыла вверх. Шепчущий звук, сопровождавший ее движение, медленно оседал на землю с небосвода, распростершегося в холодной чистоте над ночной пустыней. И Пруэтту казалось, что оранжевый огонек навсегда покинул землю и плывет где-то среди звезд.
      Но на подобное созерцание и размышления у Пруэтта оставалось очень мало времени. Он снова стал учеником. Шесть месяцев, отведенных ему и четырнадцати другим новичкам-испытателям, по напряженности равнялись двум годам интенсивных занятий. Школой командовал полковник, пять майоров были инструкторами. Все они уже давно имели дипломы авиационных инженеров и степень магистра, все были опытными летчиками-испытателями. От их внимания не ускользнуло, что новый слушатель Пруэтт тоже имеет ученую степень, но никто с ним об этом не заговаривал.
      Первым начал с ними заниматься майор Пол А. Дегрофф. По своей внешности он никак не походил на обладателя ученой степени. Это был невероятно широкий в плечах приземистый человек, неуклюжий как медведь. Свирепый шрам,.идущий от правого уха до угла рта, мало украшал его наружность. Пруэтт узнал - не от Дегроффа, а от одного из летчиков,- что в последние дни войны он выбросился с парашютом над Японией, и когда он отчаянно пытался выпутаться из своего парашюта, к нему с пронзительным криком подбежал японский солдат, совсем еще подросток, вооруженный длинным тесаком. Крича от страха и ненависти, японец принялся рубить американца, но Дегрофф, из располосованного лица которого хлестала кровь, разрядил в японца свой пистолет и потерял сознание. Другие японцы посчитали его мертвым. Очнулся Дегрофф в лагере для военнопленных. Там его лечил американский врач.
      Дегрофф выжил лишь потому, что через четыре дня война окончилась, и его спешно погрузили на самолет и отправили в госпиталь на остров Сайпан.
      Обычно Пруэтт никогда не совал нос в прошлое людей, с которыми летал или работал. Но Дегрофф не умещался в рамки его обычных представлений о людях. Только человек небывалой силы и неукротимой воли мог вынести такое страшное испытание, перенести пять серьезных операций на лице, получить ученую степень, вернуться в строй и стать одним из лучших летчиков. Пруэтт решил поближе познакомиться с неуклюжим майором и был очень рад, когда узнал, что он и еще двое летчиков зачислены в группу, которую должен был вести сам Дегрофф.
      Майор сел на край стола, неторопливо закурил и назвал себя. Не теряя времени, он приступил к делу.
      - Джентльмены, в течение последующих шести месяцев вам предстоит пройти программу, которая рассчитана на два года интенсивных занятий повышенного типа. Нужно быть почти сверхчеловеком, чтобы справиться с этой задачей. Уверен, что вам об этом уже известно, иначе вы не находились бы здесь. Я просто хочу еще раз сосредоточить на этом ваше внимание. От вас потребуют здесь глубоких познаний по теории полета, авиационной механике и аэродинамике, планиметрии, алгебре, дифференциальному исчислению, метеорологии, астрономии и по всем методам аэронавигации, о которых вы когда-либо слыхали, а также и по новым, которые еще не получили названия. Вам придется охватить широкий круг дисциплин, начиная с самолетовождения и кончая космонавтикой; кроме того, вы подробно ознакомитесь с устройством и принципом действия поршневых, турбореактивных, прямоточных и ракетных двигателей. Вы научитесь разбираться в таких областях, как электроника, металлургия, небесная механика,- короче говоря, во всем, что имеет хотя бы отдаленное отношение к работе, которую мы выполняем здесь и в других испытательных центрах страны.
      За одним из столов кто-то тяжко вздохнул. Дегрофф усмехнулся.
      - Должен вас предупредить, что это только начало.
      Занятиям в аудитории отводится меньшая часть нашего учебного времени. Настоящая работа - трудная работа! - будет в кабине самолета.
      Дегрофф встал и потушил сигарету.
      - Надеюсь, джентльмены, вам понравится у нас.
      До первой лекции в вашем распоряжении,-он взглянул на часы,-остается ровно двенадцать минут. Эти двенадцать минут будут, пожалуй, единственной передышкой за все шесть месяцев вашей учебы. Так что насладитесь ими.
      Пруэтт с головой ушел в работу. Он не сомневался, что сумеет выполнить, а может быть, и превзойти требования,предъявленные к нему по части теории и практики. Он занимался и летал с уверенностью человека, за спиной которого был опыт многих жестоких испытаний его способностей. И все же его поражали высокие требования, которые предъявлялись к слушателям. Он догадывался - и не без оснований,-что их подгоняли намеренно, и каждое новое занятие было экспериментом насколько и какими методами можно выжать из человека максимум работоспособности. За долгие годы Пруэтт выработал для себя правило: обобщай, но не догматизируй. Оно пригодилось и на этот раз. Программа подготовки была, несомненно, очень напряженной, но он знал, что его успехи будут прямо пропорциональны затрачиваемым усилиям. Пруэтт из скромности не рассчитывал на быстрые успехи в летной практике; и в самом деле - даже такому опытному летчику, как он, здесь было чему поучиться.
      Дегрофф летал с Пруэттом на сверхзвуковом истребителе F-100F, мощном тупорылом самолете, который летчики не без злорадства окрестили "свинцовыми санями", потому что он жестоко мстил недостаточно опытным . или чересчур уверенным в себе пилотам. Усевшись на заднем сиденье машины, Дегрофф держал на коленях инструкцию для летчика, такую толстую и тяжелую, что она наводила страх даже на опытнейших летчиков. Майор проявлял бесконечное терпение к своим ученикам, видимо, потому, что считал - только блестящие и выдающиеся летчики могут быть удостоены тех мучительных испытаний, которым он подвергал их самым изысканным образом.
      Инструктор Пруэтта сразу же отказался от стандартной программы по высшему пилотажу. Одного полета было достаточно, чтобы Дегрофф понял, что его ученик летчик высшего класса и превосходит учителя (в чем Дегрофф признался сначала самому себе, а потом и Пруэтту) в искусстве высшего пилотажа.
      Вечером, после первого полета, Дегроффу стало ясно, что его новый слушатель обладает огромными потенциальными возможностями. В разговоре с начальником школы он рекомендовал уделить самое серьезное внимание подготовке нового летчика. Правда, Пруэтт еще не удостоился чести быть допущенным в избранный круг летчиков-испытателей, ибо теоретические знания и мастерство в высшем пилотаже далеко не ьсе, что нужно для настоящего летчика-испытателя.
      Испытания самолетов требуют также бесконечного терпения, необычайной точности горизонтального полета, фиксации данных о температуре и давлении с соблюдением строжайших условий. Редко встречаются задачи сложнее, чем прямолинейный горизонтальный полет на большую дистанцию, когда на пути летчика стоят незримые скалы и рифы турбулентности.
      Дегрофф немилосердно выжимал из Пруэтта все, на что тот был способен. Современный реактивный истребитель - это железный зверь с гидравлической мускулатурой. На сверхзвуковых скоростях человеку не под силу вручную сдвинуть элероны и рулевые плоскости - слишком велико сопротивление встречного потока воздуха и скачков уплотнения, свойственных такому полету. Поэтому в системе управления используются сложные усилители. Стоит летчику тронуть ручку управления - и электронная система улавливает это движение как заявку на дополнительную энергию. В работу немедленно включаются гидравлические мускулы. В результате силы пилота как бы удесятеряются, и он без труда может изменять положение элеронов и рулей.
      Вместе с тем эта система создает и дополнительные трудности, особенно для летчика, потратившего годы на то, чтобы научиться инстинктивно чувствовать и понимать свою машину. Такой летчик постигает язык внешних сил, возникающих под ударами воздушных волн о самолет. Он понимает, что означает легкое дрожание самолета, понимает, о чем ведет с ним "разговор" машина. Когда летчик пересаживается на машину с бустерным (Бустер - усилитель, механическое или электрическое устройство, являющееся источником дополнительного усилия.- Прим. ред.) управлением, он перестает чувствовать самолет всем своим существом. На смену ощущениям приходят механика и гидравлика.
      Летчику приходится приспосабливаться к новой системе, и он может сделать это, только совершенствуя свои инстинкты. Такая перестройка неизбежна и легко достижима, хотя многим летчикам она не по душе.
      Только не в том случае, когда инструктором является такой человек, как Дегрофф, а учеником - подающий большие надежды Пруэтт. Однажды Дегрофф приказал механикам выкатить из ангара F-100F с особо усовершенствованной системой управления. Вместо обычной бустерной самолет был оснащен системой, чувствительность которой можно сравнить со смертоносной чувствительностью бутыли нитроглицерина, подпрыгивающей в кузове грузовика, который мчится по разбитой дороге. Это была дьявольская машина. Управление ее было настолько чутким, что легчайший нажим пальца вызывал мгновенную и подчас совершенно неожиданную реакцию самолета.
      Дегрофф выполнял на модифицированном F-100F самые разнообразные фигуры высшего пилотажа, едва касаясь двумя пальцами ручки управления. Пруэтт же не мог удержать самолет даже в прямолинейном горизонтальном полете. Истребитель бросало в сторону, едва летчик касался ручки управления. Сначала это только удивляло Пруэтта. Но когда он попытался выдерживать горизонтальный полет, а самолет продолжал переваливаться с крыла на крыло вопреки его стараниям, чувство удивления уступило место недоумению и злости. Он летел точно по курсу, но не мог удержать плоскости в горизонтальном положении. Самолет в его руках напоминал лодку, медленно переваливающуюся с борта на борт.
      Он все больше злился, скорее на себя, чем на норовистую машину, и эта злость грозила свести на нет все его старания подчинить самолет своей воле. И вдруг в памяти вспыхнуло едкое прозвище "Кипяток". Пруэтт усмехнулся и разжал пальцы, вцепившиеся в ручку. Он подтянул правое колено вплотную к ручке и осторожно поставил на него локоть правой руки. Затем вытянул большой и указательный пальцы и не тронул, а только погладил строптивую ручку. Качка сразу же уменьшилась, а через несколько.минут и вовсе прекратилась.
      Дегрофф наблюдал за этими манипуляциями через два зеркала, установленных у переднего кресла. Он ожидал, что растерянность ученика будет все возрастать, и обрадовался, увидев, как быстро пилоту удалось подавить естественную реакцию. Однако своего одобрения он ничем не выдал.
      - Капитан Пруэтт!
      - Сэр?
      - Капитан, вы изобрели чертовски остроумный способ управлять самолетом. Будьте любезны объяснить мне, что означают эти ваши судороги. Может быть, вы хотите осчастливить летчиков-испытателей новой блестящей идеей? Или вы намереваетесь заменить наши кустарные устаревшие приемы своими революционными методами?
      - Нет, сэр.
      - Что "нет"?
      - Майор, если я не буду держать колено вот так, а пальцы вот так, я не смогу справиться с этой жестянкой, которая качается, как пьяный матрос.
      - Не сможете?
      - Нет, сэр.
      - Что ж, капитан, по крайней мере вы в этом честно признались. А, собственно, что разладилось в этой таратайке?
      - Пустяки, просто элероны и рули начинают вертеться еще до того, как я решу, что я хочу делать.
      - Попробуйте-ка сделать быструю бочку влево, Пруэтт.
      Истребитель стремительно опрокинулся влево, мелькнули неясные очертания крыльев. Пруэтт энергично двинул ручкой и педалями, чтобы остановить вращение машины точно в горизонтальном положении, но сверхчувствительный самолет не послушался его. Вместо этого он сильно качнулся и несколько раз перевалился с крыла на крыло, прежде чем Пруэтту удалось его утихомирить.
      - Очень хорошо, Пруэтт, очень хорошо для новичка.
      - Какого черта, сэр... что тут хорошего?
      Дегрофф рассмеялся:
      - Ваш предшественник при первой попытке выполнить быструю бочку сумел выровняться только после четырех переворотов. Беру управление на себя.
      Пруэтт потер занемевшую руку; оказалось, что держать ручку управления, едва прикасаясь к ней, гораздо труднее, чем выполнять самые трудные фигуры высшего пилотажа. Сам того не подозревая, он произвел глубокое впечатление на Дегроффа. Инструктор не ожидал, что Пруэтт так быстро приспособится к сверхчувствительной системе управления.
      Так началось претворение в жизнь интенсивной программы превращения Пруэтта в первоклассного летчикаиспытателя, программы, открывавшей перед ним перспективы полетов на скоростях и высотах, недосягаемых даже для наиболее совершенных машин испытательного центра. Почти каждое утро на рассвете его самолет устремлялся в холодное небо пустыни. Дегрофф понукал его, гонял, не давал спуска, а втайне радовался успехам своего ученика. Пруэтт с научной точностью отработал элементы пикирования, набора высоты и горок; он научился выполнять фигуры и элементы маневрирования строго по заданной программе. При этом все движения самолета должны были рассчитываться во времени с точностью до долей секунды, чтобы приборы, установленные на самолете, безошибочно измерили и записали нагрузки, действующие на машину. Он научился управлять триммерами так же искусно, как птица действует в полете своими перьями. Он часами анализировал свои полеты. Вместе с Дегроффом они просматривали на большом экране ленты замедленной киносъемки показаний пилотажных приборов во время полетов. Кадр за кадром кинокамера раскрывала мельчайшие ошибки в его работе, которая в любом другом месте была бы образцом величайшего летного мастерства. Но здесь, в летно-испытательном центре, эти ничтожные ошибки служили лишь

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17