Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Неприличная страсть

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Маккалоу Колин / Неприличная страсть - Чтение (стр. 6)
Автор: Маккалоу Колин
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


 — А я ответил: вот уж кто приобрел кучу друзей во времена Депрессии. Со всех сторон, поди, собрал заложенное имущество, это я ей говорю. Ну, у моей-то матери отбирать было нечего, так что мне без разницы, говорю. А она мне в ответ: какой ты жестокий, и смотрит так, как будто вот-вот заплачет. Нисколько, отвечаю, я всего лишь сказал правду. А она говорит: на меня-то не держи зла. И черные глазищи уставила на меня, все в слезах. А я и не держу, отвечаю я, как я могу: такая хорошенькая девушка и все такое.
      Он усмехнулся зло и быстро, как будто полоснул бритвой.
      — Вообще-то у меня есть кое-что для нее, должен признаться.
      Сестра Лэнгтри приняла такое же положение: поставила локти на стол и подперла ладонями подбородок, с интересом наблюдая, как он кривляется и меняет позы.
      — Как много горечи, Льюс, — мягко сказала она. — Должно быть, это очень обидно, когда приходится носить корзины с бельем банковского управляющего.
      Льюс пожал плечами, безуспешно пытаясь сделать вид, будто ему, как всегда, на все наплевать.
      — А-а! Все на свете обидно, разве нет?
      Глаза его широко раскрылись и яростно сверкнули.
      — А вообще-то носить белье банковскому управляющему или врачу, учителю, попу, зубному — все это ерунда по сравнению с тем, каково тебе, когда нет ботинок, чтобы пойти в школу. Она ходила в ту же школу, что и я — когда она сказала, кто она такая, я ее вспомнил. И еще я вспомнил ее туфельки, черные лакированные, с ремешками и черными шелковыми бантиками. Мои сестры куда красивее, чем все девчонки, красивее, чем она, но у них совсем не было туфель.
      — А вам не приходило в голову, Льюс, что эти, в туфлях, завидовали вашей свободе? — осторожно спросила сестра Лэнгтри, пытаясь как-то помочь ему увидеть свое детство в более ярких тонах, — Я помню, всегда завидовала, когда ходила в местную школу, пока не подросла и меня не отправили в закрытый пансион. У меня были туфельки, немного похожие на те, что носила дочка этого управляющего, но я каждый день встречала замечательно беззаботных мальчишек, шлепающих босиком прямо по репейнику, и хоть бы они глазом моргнули. Ох, как же мне хотелось выбросить туфли куда-нибудь подальше!
      — Репейники! — подхватил Льюс, улыбаясь. — Ну как же я забыл про них, даже странно. Там, в Вуп-Вупе растут репейники с колючками длиной в полдюйма. Я мог вытащить их из ноги и ничего даже не почувствовать, — он выпрямился и с ожесточением посмотрел на нее. — Но зимой, моя дорогая высокообразованная, сытая, обутая и одетая сестра Лэнгтри, зимой у меня кожа на ступнях и голенях трескалась! — последнее слово прозвучало, как выстрел. — И ноги кровото-о-очили… — звуки, как капли, сочились из его горла. — …от холода. Холод, сестра Лэнгтри! Вам когда-нибудь было холодно?
      — Да, было.
      Она чувствовала себя подавленной, но где-то внутри шевелилось возмущение против такой резкой отповеди.
      — Да, мне было холодно в пустыне. И я голодала и умирала от жажды. А в джунглях — от жары. И болела — болела так, что мое тело не принимало ни пищу, ни воду. Но я выполняла свой долг. Я не комнатная собачка! И не безразлична к вашим детским страданиям. А если я неправильно выразилась, прошу меня извинить. Но мои слова были сказаны с одним-единственным смыслом!
      — Вы жалеете меня, а я не хочу вашей жалости! — с мучительной ненавистью крикнул Льюс.
      — Вы ее не получите. При чем здесь жалость? С какой стати мне вас жалеть, скажите мне ради Бога? Неважно, откуда вы вышли, с чего начали. Важно только, куда вы придете.
      Но печальное настроение уже покинуло его, а вместе с ним ушла и откровенность, и перед ней снова сидел прежний Льюс, непринужденный, сверкающий холодным блеском.
      — Ну, как бы там ни было, к тому моменту, как меня заграбастали в армию, у меня уже были самые лучшие ботинки, какие существуют на свете. Это уже в Сиднее, когда я стал актером. Лоренс Оливье мне и в подметки не годился!
      — А какое у вас было имя, Льюс?
      — Люшес Шеррингхэм, — он со вкусом произнес имя, делая ударение на каждом слоге. — Но для балаганов длинновато, это я уже потом понял. Тогда я переделал его на Люшес Ингхэм. Люшес — хорошо подходит для сцепы, да и для радио неплохо. Но когда я попаду в Голливуд, я придумаю что-нибудь позадиристее, например, Рэтт или Тони. А если мой образ окажется больше похожим на Колмэна, чем на Флинна, тогда и просто Джон сгодится.
      — А почему не Льюс? В нем тоже есть что-то задиристое.
      — Не идет с Ингхэмом, — уверенно заявил он. — Если оставаться Льюсом, тогда надо забыть Ингхэма. Но это идея. Льюс? Льюс Диаволо! Девки в обморок попадают.
      — А Даггетт не подойдет?
      — Даггетт?! Да разве это имя? Дерьмо собачье! — Лицо его судорожно передернулось, как будто какая-то полузабытая боль снова кольнула его. — Ох, сестренка, как же я был хорош тогда! Слишком молод, конечно. Но у меня не хватило времени, чтобы как следует врезаться в память — понадобился Родине и Королю. А когда я вернусь, будет уже поздно. Годы не те… Какая-нибудь льстивая сволочь, у которой, понимаете ли, давление слишком высокое или папа слишком богатый, и он может откупиться от армии, купается в моей — моей! — славе. Разве это справедливо?!
      — Если у вас все получалось и вы талантливы, возраст не имеет значения, — сказала она. — Вы добьетесь своего. Кто-нибудь заметит ваш талант. А почему вы не попытались устроиться в одно из концертных подразделений, когда их формировали?
      Он посмотрел на нее с видом глубокого отвращения.
      — Я серьезный актер, а не престарелый эстрадный шут! Эти господа, которые набирали людей для концертных подразделений, сами как будто персонажи из водевиля; им нужны были только фокусники и таперы. А молодых людей просим не обращаться.
      — Все равно, Льюс, у вас получится. Я знаю. Если человек так сильно чего-то хочет, как хотите вы стать актером, он всего добьется.
      До слуха сестры Лэнгтри внезапно донеслись отдаленные стоны, и она заставила себя разорвать колдовскую паутину, сплетающуюся вокруг нее, и преодолела незаметно подкрадывающееся чувство любви.
      Наггет затеял жуткую возню, и шум где-то неподалеку от ее кабинета, скорее всего, разбудит Мэтта.
      — Сестренка, меня так скрючивает! — подвывал голос.
      Она поднялась, глядя на Льюса с искренним сожалением.
      — Льюс, мне страшно жаль. Правда. Но если я сейчас не пойду к нему, вам всем сегодня ночью придется за это заплатить.
      Она дошла уже почти до дверей, когда Льюс произнес:
      — Это неважно. Меня-то ведь не скрючивает!
      Лицо его снова передернулось, горечь от несбывшихся в очередной раз надежд заливала его. Капризное чадо заскулило в поисках мамочки, и эти жалкие звуки украли у него чудесные мгновения самоутверждения и признания. А мамочка, как все мамочки на свете, отправилась нянчить того, кто требовал, чтобы его понянчили. Льюс взглянул на чай, уже почти остывший, так что на нем образовалась противная толстая молочная пенка. Он с отвращением поднял кружку и очень медленно, нарочитым жестом перевернул ее вверх дном.
      Чай залил весь стол. Нейл вскочил на ноги, стараясь, чтобы льющаяся жидкость не попала ему на брюки. Льюс остался на месте, совершенно безучастный к судьбе своей одежды, и смотрел, как липкая жидкость подтекла к краю стола и полилась на пол.
      — А ну вытирай, ты, невоспитанный ублюдок! — процедил Нейл сквозь зубы.
      Льюс со смехом поднял глаза.
      — Попробуй заставь! — с едкой четкостью произнес Льюс, придавая своим словам оскорбительный оттенок.
      Нейл затрясся, но заставил себя выпрямиться и стоял, скривив губы. Лицо его побелело.
      — Если бы я не был выше вас по званию, сержант, я бы не стал лишать себя величайшего удовольствия заставить вас носом вытереть все это.
      Он повернулся на каблуках и нащупал проход между ширмами, скорее случайно, чем преднамеренно, не спотыкаясь, но как ослепленный.
      — Сейчас тебе! — крикнул Льюс вдогонку пронзительным издевательским тоном. — Давай-давай, капитан, беги бегом, спрячься за своими чинами. Кишка тонка!
      Мускулы на его руках расслабились, стали вялыми. Он медленно обернулся к столу и увидел, что Майкл возится с тряпкой, вытирая лужу. Льюс уставился на него в немом изумлении.
      — Ну ты и глупый кукушонок! — проговорил он. Майкл не ответил. Он взял промокшую тряпку и кружку, положил их поверх всей посуды на самодельный поднос, без труда поднял его и понес в столовую. Льюс остался сидеть за столом один, свет и жар в его глазах угасали, и он изо всех сил молча и упорно сдерживал слезы.

Глава 9

      Исключительно по своему собственному желанию сестра Лэнгтри работала с перерывами полный рабочий день. Годом раньше, когда База номер пятнадцать только образовалась и создали отделение «Икс», старшая сестра выделила для него двух сестер. Вторая сестра, болезненная несимпатичная женщина, не обладала должным характером, чтобы управиться с такими больными, как пациенты отделения «Икс». Она продержалась месяц, после чего ее заменили на крупную, чрезвычайно резвую девицу, чье умственное развитие остановилось на уровне школьницы-сорви-головы. Она поработала неделю и потребовала перевода, и не потому что как-то пострадала сама. Она просто наблюдала, как сестра Лэнгтри разбиралась с жуткой сценой затяжного приступа буйства у пациента. Третья оказалась слишком вспыльчивой и совершенно не могла прощать больным их выходки, так что через десять дней сестра Лэнгтри сама пришла к старшей сестре умолять ее о переводе очередной неподходящей кандидатуры в другое место. Рассыпаясь в извинениях, Старшая обещала подыскать кого-то более подходящего и как можно скорее. Но никто так и не появился, то ли потому что она не смогла найти желающих, то ли просто забыла, сестра Лэнгтри понятия не имела.
      Но ее очень устраивало такое положение вещей, хотя работа в одиночку в отделении «Икс» забирала много сил, и ей часто приходилось недосыпать, но вопрос о второй сестре она не поднимала. В конце концов, что ей делать со своим свободным днем в таком месте, как База номер пятнадцать? Пойти здесь было некуда. И поскольку она не относилась к категории любителей вечеринок или пляжных развлечений — этих единственных способов времяпрепровождения на Базе, — то общество мужчин ее отделения оказалось более увлекательным, чем все остальное. И таким образом, сестра Лэнгтри осталась работать одна, непоколебимо убежденная на примере трех неудачных попыток, что для здоровья ее мужчин будет куда полезнее, если им придется иметь дело только с одной женщиной и приспосабливаться к одним я тем же требованиям и порядкам. Ее долг был ей ясен: она не намеревается использовать войну для достижения собственных целей, равно как и снисходить к собственным слабостям. Как подданная своей страны в минуту опасности, она должна была делать все, что в ее силах, чтобы помочь и выполнять свою работу как можно лучше.
      Сестре Лэнгтри никогда не приходило в голову, что решение остаться в отделении «Икс» одной помогало ей тем самым укрепить свою власть, и никогда ни тени сомнения не возникало в ее голове, что, может быть, она наносит вред своим больным. Так же, как из-за своего воспитания она не могла понять, душой или разумом, что может сделать бедность с таким человеком, как Льюс Даггетт, так и недостаток опыта мешал ей проникнуть во все хитросплетения отделения «Икс», связанные с ее ролью в жизни больных людей, ее взаимоотношениями с ними. Она высвобождала квалифицированную медсестру для работы в других отделениях и, понимая это, спокойно продолжала делать свое дело. Когда же ее отправили в отпуск на месяц, она без особой тревоги передала отделение своей заместительнице; но когда она вернулась и обнаружила почти все новые лица, то просто продолжила свою работу с того места, где оставила ее.
 
      День сестры Лэнгтри начинался с рассвета или даже незадолго до него; в этих широтах продолжительность светлого времени примерно одинакова и зимой и летом, и это было очень удобно. К тому моменту, как солнце появлялось на горизонте, она уже была в отделении, задолго до прихода дневального, приносившего завтрак. Если он вообще появлялся, дневальный. Пока никто из мужчин не встал, она кипятила чайник, чтобы можно было попить чаю с хлебом и маслом, и будила их. Сама она тоже принимала участие в утреннем чаепитии, после чего отправлялась в подсобку или на кухню, пока мужчины принимали душ и брились. Если дневальный не появлялся к этому времени, она готовила им завтрак. Все вместе они завтракали около восьми утра, а затем ей обязательно нужно было проследить, чтобы все четко выполнили свои обязанности: она помогала им заправить постели и проверяла, чтобы те, кто повыше ростом, Нейл или Льюс, не забыли о своей задаче по драпировке противомоскитных сеток в стиле Джека Фэйта. Честь изобретения принадлежала старшей сестре, и все знали, что, если вдруг она явится с обходом и увидит, что складки на сетках заложены как надо, уже ни на что другое она не обратит особого внимания.
      В отделении, где нет лежачих больных, хозяйственных проблем немного, так что особой нужды в поварихе или уборщице здесь не было. Они сами поддерживали чистоту в палате под бдительным оком сестры Лэнгтри и с удовольствием позволяли поварихам, санитаркам и уборщицам отправляться туда, где в них нуждались, — чтоб не мешали.
      Незначительные неудобства, вызванные поспешностью строительства корпуса для отделения «Икс», давно уже были преодолены. Нейлу как офицеру была предоставлена в качестве отдельного помещения процедурная — закуток шесть на восемь футов, непосредственно примыкавший к крошечному кабинету сестры Лэнгтри. В отделении «Икс» никто не нуждался в медицинских процедурах, а психиатра, который мог бы оказать помощь метафизического порядка, здесь попросту не было. Так что процедурная была всегда к услугам редких больных из офицерского состава. Когда же сестре Лэнгтри приходилось лечить незначительные, но постоянно возникающие недомогания, как, например, лишай, фурункулы, нарывы или дерматиты, она делала это в своем кабинете. Приступы малярии и все виды тропического брюшного тифа укладывали больного в постель, так что и лечить его приходилось там же, хотя в особо серьезных случаях пациента переводили в другое отделение, более приспособленное для лечения инфекционных болезней.
      Туалет в самом корпусе не предусматривался, как для больных, так и для персонала. Из соображений гигиены всех ходячие больные и сотрудники госпиталя пользовались отхожими местами, построенными по всей территории на равных промежутках друг от друга. Раз в день в них проводили дезинфекцию и время от времени обливали бензином или керосином и поджигали, чтобы предупредить распространение инфекции. Свои омовения ходячие больные совершали в отдельных строениях именуемых душевыми; отделение «Икс» тоже имело свою душевую, отстоявшую от корпуса на расстоянии двухсот футов. Раньше ею пользовались еще шесть других отделений, но они уже полгода как были закрыты, так что она осталась в единоличном владении мужчин из отделения «Икс», как и ближайший туалет. Подсобка была пристроена к самому корпусу, и в ней хранились бутылочки для анализов мочи, судна и тазы, крышки для них, жалкий запас постельного белья и провонявшие дезинфекцией ночные горшки. Все это практически никогда не использовалось. Воду держали в ржавом железном баке, поднятом до уровня крыши, с тем чтобы сила земного притяжения делала дело по снабжению водой столовой, кладовой и процедурной.
      Наведя порядок в отделении, сестра Лэнгтри возвращалась к себе в кабинет и занималась бумажной работой: начиная от заполнения всевозможных форм, заявок, бельевых списков и прочего и кончая ежедневными записями в истории болезни. Если в этот день был открыт магазин — железная будка, запиравшаяся на висячий замок, ключ от которого находился у интенданта, — сестра Лэнгтри брала кого-нибудь из своих мужчин и отправлялась за покупками. Самым подходящим для такого рода дел оказался Наггет, скромный и незначительный на вид, но когда они приходили обратно, никогда не бывало, чтобы карманы его тощей долговязой фигуры не оказывались набиты всевозможными товарами, которые он с блаженным видом вытаскивал на свет — от плиток шоколада до консервов с пудингом или бисквитами, соли, талька, табака, папиросной бумаги и спичек.
      Визиты начальства — старшей сестры, полковника Чинстрэпа, полковника из штаба, начальника госпиталя и других — приходились всегда на позднее утро. Но если день не предвещал никаких посещений, как чаще всего и бывало, сестра Лэнгтри приходила на веранду поболтать со своими пациентами или просто молча сидела в кресле, слушая их разговоры.
      Где-то после половины первого в зависимости от расторопности поваров, они завтракали второй раз, и тогда она уходила из отделения, чтобы самой поесть в столовой. Дневное время она проводила чаще всего в своей комнате, спокойно, читая книжку или штопая носки, рубашки и белье своих подопечных, а если день был прохладный и сухой, она ложилась немножко подремать. К четырем он? вставала и шла в сестринскую выпить чашку чая и поболтать часок, если кто-то заходил в это время — единственное, когда она могла пообщаться с другими сестрами, потому что в столовой за суетой и спешными делами она просто не успевала перемолвиться с ними и двумя-тремя словами.
      В пять она возвращалась в отделение, чтобы проследить за обедом, к четверти седьмого опять уходила в столовую, чтобы пообедать. В семь она уже была снова в отделении, и тогда наступало самое приятное время суток. К ней заходил Нейл, и они вместе курили в ее кабинете, а потом она шла в палату поговорить с остальными, если они чувствовали в этом необходимость или если она чувствовала, что им это нужно. Потом она отправлялась к себе в кабинет, чтобы занести в истории болезни общее заключение по целому дню, а после девяти возвращалась в палату на вечернюю чашку чая, как они это называли. Они усаживались за стол, кто-нибудь приносил чайник и посуду, и они все вместе чаевничали, отгороженные от кроватей ширмами. Около десяти больные начинали готовиться ко сну, и в пол-одиннадцатого она уходила из отделения уже на всю ночь.
      Конечно, жизнь теперь стала спокойнее, и дни проходили легко и приятно для нее, а было время, когда ей приходилось проводить по многу часов в отделении и перед сном раздавать успокаивающие препараты. Бывало, что какой-нибудь пациент впадал в буйное состояние, и тогда приходилось на всю ночь оставлять дежурить санитарку или другую сестру. Впрочем, тяжелые здесь подолгу не оставались, если только не наступало явное улучшение. А в целом отделение «Икс» в его теперешнем состоянии было плодом совместных усилий, и наибольший вклад в общее дело вносили сами больные. Никогда не случалось, чтобы ей не на кого было оставить отделение во время ее коротких отлучек, и она очень скоро поняла, что самую большую поддержку она может получить именно с этой стороны, не прибегая к помощи других сестер.
      И вот эти совместные усилия она и считала наиболее важным во всей жизни отделения, потому что самой серьезной причиной для беспокойства, по ее мнению, было именно их вынужденное бездействие. После того как кризис оставался позади, человек неделями слонялся безо всякого занятия, прежде чем его выписывали. И с этим ничего нельзя было поделать. С такими людьми, как Нейл, дела обстояли лучше, потому что у них был талант, который они могли применять, но художники здесь встречались нечасто. К сожалению, сестра Лэнгтри начисто была лишена способностей к ручному труду, и даже при условии, что она достала бы все необходимые инструменты, едва ли она могла бы их чему-то научить. Иногда, правда, кто-нибудь изъявлял желание вырезать по дереву, вязать или шить, и тогда она изо всех сил старалась поощрять эти занятия. Но, как ни взгляни, а отделение «Икс» было тоскливым местом, так что чем больше мужчины будут заняты повседневными делами, тем лучше для них.
 
      И в этот вечер — вечер того дня, когда прибыл Майкл — она, как всегда, вышла из кабинета в четверть одиннадцатого, захватив с собой фонарик. Свет в отделении был погашен, за исключением одной лампочки, висевшей в дальнем углу палаты, над столом. Сестра Лэнгтри щелкнула выключателем у входа в палату и потушила ее. Одновременно она включила фонарик и направила его луч вниз, на пол.
      В палате стояла полная тишина, если не считать тихого посапывания в полутьме. Любопытно, что никто из них не храпел; иногда ей казалось, что именно в этом заключается одна из главных причин, почему они смогли ужиться вместе, несмотря на все их странности. По крайней мере, во сне они не испытывали чужого вторжения в свою глубоко запрятанную личность, могли отделиться друг от друга. Интересно, храпит ли Майкл? Лучше бы нет. Иначе дело кончится тем, что они возненавидят его.
      С тех пор как отменили затемнение, в палате не бывало полной темноты. Всю ночь в коридоре горел свет, и у ступенек, которые вели к душевой и туалету, тоже никогда не гасили лампочку, и ее тусклые лучи проникали в окна у той стены, где спал Майкл, потому что его кровать как раз примыкала к двери, открывавшейся на ступеньки.
      Все сетки были опущены, образуя внизу красивые волны, так что кровати сделались похожими на вычурные катафалки. И действительно, их вид наводил на мысль о величественных могилах, в которых неизвестные воины спят прекрасным вечным сном, окутанные темными клубами, будто исходившими от погребальных костров.
      С автоматизмом, выработанным после долгих лет работы в больницах и госпиталях, сестра Лэнгтри сдвинула руку на фонарике вниз и таким образом пригасила его яркость, так что от него исходило теперь рубиново-красное сияние, перемежавшееся узкими искрами белого света в тех местах, где черные полосы ее пальцев расходились в стороны.
      Она направилась сначала к кровати Наггета и осветила тусклым рассеянным светом его лицо под сеткой. Ребенок! Спит крепким сном, а утром обязательно доложит, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Пуговицы на его пижаме были застегнуты до самой шеи, несмотря на жару, простыня натянута до подмышек. Если его не мучил запор, значит, у него понос; если головная боль оставляла его в покое, у него разыгрывался радикулит; если не вспыхивали кроваво-красные мокнущие, как сырое мясо, пятна дерматита, то спина его вся сплошь покрывалась чирьями, напоминая осиное гнездо. Чувствует себя несчастным, если у него ничего не болит, будь то настоящая боль или воображаемая.
      Он никогда не расставался со старым замусоленным медицинским справочником, который стянул где-то еще до прихода в отделение «Икс», и знал его наизусть. Надо сказать, он все там понимал. Сегодня вечером она, как обычно, ласково поговорила с ним, очень ему сочувствовала, позволила развернуть настоящее обсуждение по поводу совокупности главных симптомов его болезни, согласилась, что совершенно необходимо очистить кишечник, дала обезболивающее и разные мази и во всем послушно следовала его указаниям, которые он сам давал ей по поводу своего лечения. Если он и подозревал, что большая часть таблеток, микстур и уколов были плацебо, он ничего ей не говорил. Да, сущий ребенок!
      Следующей была кровать Мэтта. Он тоже спал. Приглушенный красный свет ее фонарика упал на плотно закрытые веки, мягко освещая скупое достоинство черт его лица. Она переживала за него, потому что ничего не могла сделать для него и с ним. Перегородка, установившаяся между мозгом и глазами, не поднималась, и связь по-прежнему оставалась разорванной. Она пыталась убедить его, что надо взять за горло Чинстрэпа и заставить его проводить еженедельные осмотры в неврологическом отделении, но Мэтт отказался. Если что-то действительно есть, сказал он, все равно его уже ничто не спасет, а если слепота и в самом деле воображаемая, как они думают, тогда зачем вообще беспокоить людей? На тумбочке у него стояла фотография женщины лет тридцати двух — тридцати трех. Волосы ее были красиво уложены поверх накладки в лучших традициях Голливуда. Она была в темном платье с круглым белым воротничком. Вокруг нее, как украшения, расположились три девочки, тоже в таких же белых воротничках, а на коленях сидела четвертая, совсем маленькая, еще, наверно, не умеет ходить. Как странно, что только у него, который не мог или не хотел видеть, была фотография близких ему людей, и он дорожил ею, как сокровищем. Хотя, впрочем, за время своей работы в отделении «Икс» она заметила, что отсутствие фотографии близких или самих близких было обычным делом для этих больных по сравнению со всеми остальными.
      Спящий Бенедикт был неузнаваем. Днем он был спокоен, тих, сдержан, отчужден. Во сне он метался в кровати, переворачивался с боку на бок, скулил и подвывал так, что не мог даже как следует отдохнуть за ночь. Из всех он доставлял ей больше всего тревог: это было какое-то самопожирание, которое она не могла ни остановить, ни бороться с ним. Ей не удавалось достучаться до него, и не потому что он враждебно к ней относился — этого не было никогда, — просто он, казалось, вообще не слушал ее, а если слушал, то как будто не понимал. Она догадывалась, что у него были мучительные сексуальные проблемы, и как-то раз она решила проверить свои предположения. Она спросила, была ли у него девушка, и в ответ получила отрывистое «нет». Тогда она поинтересовалась, почему, объясняя, что имела в виду не постель, а просто кого-то, кого он знал и с кем дружил, а может быть, хотел бы жениться. Бенедикт тогда просто посмотрел на нее, и на лице его появилась гримаса глубокого отвращения.
      — Все девки грязные, — бросил он и больше ничего уже не говорил. Да, он очень тревожил ее, по этой причине и по многим другим.
      Прежде чем подойти к Майклу, она поправила ширмы вокруг стола, потому что они стояли слишком близко к его кровати, и ему будет неудобно вставать, если вдруг понадобится. Сложив ширмы наподобие веера, она сдвинула их к стене. В этой кровати давно уже никто не спал — из-за того, что она стояла около окна, и на нее всегда падал свет.
      Ей очень понравилось, что Майкл не стал надевать верх от пижамы. Так разумно в этой влажной жаре! А вот с Мэттом и Наггетом дело обстояло хуже. Ей никак не удавалось убедить их обойтись без застегнутых наглухо пижам. Может быть, это из-за того, что оба были слишком подавлены женщинами, внушившими им свои понятия о приличиях цивилизованного мира: женой, матерью?
      Майкл лежал лицом к окну, повернувшись спиной к палате. Судя по всему, свет, падающий из окна, совершенно ему не мешал. Значит, не будет возражать против своей кровати. Чтобы увидеть его, ей нужно было обойти вокруг и встать со стороны окна, но мысль о том, что она будет смотреть в лицо спящему, была ей как-то неприятна, и она осталась на своем месте. Мягкий свет скользил по его спине и плечу и заискрился на серебряной цепочке, на которой висели две бирки унылого серого цвета, вырезанные из прессованного картона — его опознавательные знаки. Одна свисала внизу, другая отскочила назад и лежала на подушке за его спиной. По этим карточкам его опознают, если найдут кусок его тела с этими бирками; одну оторвут и вместе с вещами отошлют родным, а с оставшейся похоронят… Только теперь этого уже не произойдет, сказала она себе. Война кончена. Ничего такого уже не может случиться.
      Тогда, днем, он смотрел на нее так, будто не в состоянии был воспринимать ее всерьез, будто считал, что она вышла за рамки своего естественного предназначения и занялась чем-то совершенно несвойственным ее роли. Не столько «давай-давай, девочка, развлекайся», сколько «давай-давай, возись с этими уродцами, они без тебя не обойдутся. Я-то не собираюсь». Вид у него был такой, будто он стукнулся лбом о кирпичную стену. Или столкнулся с какой-то неведомой ему силой. Остальные тоже это почувствовали и поняли, что Майкл не имеет никакого отношения к отделению «Икс», как таковому.
      Сестра Лэнгтри стояла у кровати Майкла, освещая фонариком его затылок, гораздо дольше, чем ей показалось. Левая рука ее потянулась к сетке, чтобы разгладить складки и морщины.
      Внезапно она уловила какое-то легкое движение. Она подняла глаза и, поскольку ширмы, отгораживающие стол, были сдвинуты, увидела кровать Льюса у противоположной стены и самого его, сидящего на краешке. Совершенно голый, он одну ногу поднял к подбородку и, обхватив ее руками, наблюдал, как она смотрит на Майкла. Ощущение было самое неприятное: как будто он застал ее за неприличными действиями, которые она совершала исподтишка. К счастью, в палате было темно, и он не мог видеть, как она вспыхнула.
      Они смотрели друг на друга очень долго, она и Льюс, как противники, которым предстоит жестокая борьба, и они на расстоянии пытаются взвесить силы друг друга. Затем Льюс прервал эту молчаливую дуэль, руки его разжались, и он опустил ногу вниз и издевательски помахал ей из своего угла, после чего отдернул сетку и исчез. Стараясь двигаться со своим обычным спокойствием, она подошла к его кровати и наклонилась, чтобы подоткнуть сетку поглубже под матрас. При этом она изо всех сил заставляла себя не смотреть даже близко в сторону его лица.
      К Нейлу она, как правило, не заходила, разве что он попросил бы ее об этом, но он никогда этого не делал. Оказавшись один в своем убежище, он был полностью предоставлен самому себе, и она не вмешивалась в его существование. Это было все, что она могла сделать для него, бедняги.
      Все было в порядке. Сестра Лэнгтри зашла в кабинет, чтобы переобуться в ботинки и гетры, и нахлобучила шляпу на голову. Затем она нагнулась за своей корзинкой и бросила туда две пары носков, которые выудила из вещевого мешка Майкла, потому что их необходимо было срочно заштопать. Затем беззвучно проскользнула мимо занавески к входной двери и вышла наружу. Луч фонарика, уже не закрытый ее пальцами, осветил ей путь через лагерь. Половина одиннадцатого. К одиннадцати она успеет принять ванну и приготовиться ко сну, а в полдвенадцатого уже будет спать крепким сном, который ничто не прервет целых шесть часов.
      Мужчины отделения «Икс» на самом деле не оставались без присмотра всю ночь. Как и в каждой хорошей медсестре, в ней действовал внутренний будильник, который будил ее в случае, если что-то было не так, и тогда она посреди ночи вставала и шла в отделение посмотреть, что происходит. И если действительно что-то происходило, она сообщала об этом дежурной сестре, которая в этом случае уделяла особое внимание отделению «Икс» во время обхода. Собственно, дежурная сестра заходила в отделение без особого предупреждения сестры Лэнгтри. Ну а на крайний случай наготове был телефон. Но с тех пор как последний раз ночью случилось что-то серьезное, прошло уже три месяца, так что сестра Лэнгтри была уверена, что никто не потревожит ее сон.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21