Современная электронная библиотека ModernLib.Net

ВИА «Орден Единорога»

ModernLib.Net / Юмористическая фантастика / Лукьянова Наталья / ВИА «Орден Единорога» - Чтение (стр. 11)
Автор: Лукьянова Наталья
Жанр: Юмористическая фантастика

 

 


В погоне за смыслом Битька схватилась за лестницу, свисающую с борта дирижабля и начала подниматься. «Лестница на небеса»— подумалось ей. В кабине сидел все тот же БГ в очках как у летчиков начала двадцатого века, и пел про Дубровского. Кроме него там был Бутусов, он ломал стекло, как шоколад в руке и пронзительно кричал: «Я хочу быть с тобой!». Битька села рядом с ним на пол и заплакала. Мимо окна пролетели веселой стайкой «Битлы», они показывали на нее пальцами и пели «О! О! What can I do! Baby in black!». Тут в кабине пилота появился Шез, и они вместе с БГ принялись утешать Битьку песней: Не плачь, Маша, я здесь.

Не плачь солнце взойдет!

Тут действительно взошло солнце. Битька открыла глаза, а в душе ее звучало:

Не прячь от Бога глаза,

А то как Он найдет нас.

Небесный град Иерусалим

Горит сквозь холод и лед.

И вот Он стоит вокруг нас и ждет нас…

…Рэн открыл глаза: небо над ним было ослепительно синего цвета. Рэн подумал о том, что небо не могло бы быть таким солнечным и безмятежным, если бы его друзей больше под ним не было. Конечно, оруженосец был убежденным христианином, и даже мысли не допускал о том, что люди, которых он успел полюбить, в случае гибели могли попасть куда-нибудь кроме рая (хотя, конечно, если его старые подозрения не беспочвенны, то ой-ой-ой), но уж лучше бы они были все-таки с ним рядом.

Единорожек нежно лизнул паренька в нос. Рэн сел. Пейзаж вокруг показался ему по меньшей мере необычным: куда ни глянь — песок, который россыпи мелких ракушек и скорлупы птичьих яиц раскрашивали в сиреневые, розоватые, белесо-желтые полосы; и все те же перевернутые вверх основанием скалы на тонких ножках. Кое-где такие скалы слипались в пары и небольшие группы. Тогда получалось что-то вроде арок. Камень скал кое-где изранен был шрамами, изъеден дырами, даже на просвет, а порой отполирован до блеска. Было очень ветрено.

— Устье Аль-Таридо, — прокомментировал сидящий рядом на песке тролль, — здесь на много-много дней пути вокруг такие вот лабиринты из обточенных ветром скал. Кстати, некоторые из них запросто могут и рухнуть. Аль-Таридо вливается в великий океан Бурь.

— Это что? Целый океан ветра? — заинтересовался оруженосец.

— Не совсем, — тролль устроился поудобнее, дабы с должным пафосом описать удивительное природное явление. — Тысячи рек ветра и тысячи рек воды несутся по горам и долинам, чтобы впасть в океан Бурь. Там они все яростно перемешиваются так, что весь океан состоит из жутких воронок, водоворотов и взбалмошных морских течений. К тому же, раз вся вода там перемешена с воздухом, то, можно сказать, океан состоит из бесчисленного множества снующих и суетящихся пузырьков…

— Короче, коктейль «Молотов». А если нас угораздит попасть туда, так сразу получится коктейль «Кровавая Мери», — заключил появившийся из-за соседней арки Шез Гаретт. — Эти края мне также очень понравились, как члену кружка «Юный садомазохист». К счастью, во время моей непродолжительной прогулки по местным ленинским местам я не обнаружил никого потенциально желающего использовать нашу компанию в качестве калорийного завтрака. Но поспешу вас огорчить, никто здесь и в наши завтраки не годится. И даже кофе здесь не вскипятить, так как воды нет. За сим хочется мне воскликнуть: «Гори, гори, мой трансформатор!», а если быть точнее: «Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!», — призыв свой дух гитары обратил к маленькому козленку с рожком на лбу, все это время получавшему истинное удовольствие от речи Шеза, будто какой-нибудь лингвист-коллекционер, — Желательно нам выйти отсюда, пока у большей части нашей команды не возникло желание позавтракать.

Единорожек готовно вскочил и двинулся куда-то вбок. Все остальные тоже поднялись с песка и уже привычно двинулись следом. Правда, где-то минут через пятнадцать единорожек остановился и не без некоторого смущения уточнил:

— Я только не знаю, куда нам идти…

— В конце концов, он еще маленький, — заступился за предмет своего обожания верный тролль, хотя никто и не думал выказывать разочарования способностями единорожки.

Рэн хмурил брови, пытаясь вычислить путь к Аль-Таридо по солнцу. Но, во-первых, солнца в молочно-белом небе видно просто почему-то не было, и даже теней оно не отбрасывало, а во-вторых, хотелось бы не просто выйти к Аль-Таридо, а приблизиться к нему с какой-нибудь безопасной стороны. Что-то внутри Рэна взвыло отчаянно. «Желудок»— определил он. А голова, у которой как известно не в привычках давать покоя ногам, заставила Рэна крутануться на месте. От резкого движения гитара за спиной оруженосца немелодично звякнула. Паренек и дух одновременно подняли друг на друга взгляды, озаренные одной идеей.

— Козе понятно, все это полная чушь. Но других шансов все равно — ноль. Только давай первое, что придет в голову, оруженосец. Первая мысль — самая верная.

Рэн перетащил гитару из-за спины, прикрыл глаза, на ощупь отлавливая первую мысль взял тихий аккорд. Остальные встрепенулись, готовые уже в путь. Рэн еще раз коснулся струн, теперь уже похоже было, что он знает, что ему хочется сыграть, но выбранная песня вызывает у него смущение. Наконец, зардевшись и подняв полные вызова глаза, он посмотрел на Шеза и запел битловскую «Мишель».

— I want you! I love you! I need you! — нежно выводил дрожащий от смущения юношеский голос, и Шез закатил было в возмущении глаза, как вдруг почувствовал: есть. В нем возникло желание идти, двигаться, лететь. Лететь вместе с песней к той, чей образ покачивался на длинных ресницах оруженосца. И, адресовав Рэну осуждающую гримасу, он, как бы не хотя, поманил за собой маленький отряд. «Ишь ты! I want you! Он, интересно, понимает, что он вообще поет!»— думал Шез, еще он думал, что надо, определенно надо вправить пареньку мозги (точнее, запудрить) до встречи с Битькой, которая, а теперь он в этом почти уверен, все-таки жива, втереть ему, что Битька — парень. Ради общего дела, судьбы всех стран и народов. (Как духа в большей степени российского рок-энд-ролла, Шеза иной раз заносило в социальность и глобальность). Надо. Но не сейчас (Прямо мексиканский сериал!). Но ведь действительно не сейчас, иначе парень замолчит, не сможет петь, и вообще, черт его знает, что с ним, таким местным, средневековым, станется, при известии, что он втюрился в однополое с ним существо. Запросто свихнется там, или с собой покончит. Это ведь не Древний Рим, все-таки, а что-то такое типа Англии века тринадцатого. Шансонтилья — одним словом. И до очередной сексуальной революции тут еще,.. ну петь-то он точно перестанет, и тогда они застрянут здесь. «Надежды тающая нить»лопнет, и пытаться «изменить хоть что-нибудь»будет бесполезно.

А Рэн, осмелев, пел уже во весь голос и «Чижовую»«А не спеть ли мне песню о любви», и Цоевскую «Братскую любовь», и «Серенаду»группы «Браво». Правда, в основном, он пел все-таки «Битлов». Русские рокенрольщики как-то обычно стесняются про любовь-то, кроме того же «Брава», пожалуй. Они лучше про то, какое дерьмо — жизнь, или про ширево-порево. А ливерпульцы, они и в расцвете своей юности и карьеры каждой песней заявляли то, в чем БГ не постеснялся признаться только лет в пятьдесят: «Да, собственно, играем-то мы для девчонок».

И сколько ни морщился Шез, внутри него, чуть повыше желудка будто вертелась красно-синяя стрелка компаса, точнее не вертелась а поворачивалась при необходимости свернуть. Изредка только дух оглядывался на Рэна, ворчливо советуя: «Не дери так глотку, нам еще неизвестно сколько переться». Но, видимо, существовала какая-то связь между тем насколько «от души»«рвал глотку»оруженосец, и скоростью того, как несло дух Кунгур-табуретки к заветной цели. Этакий двигатель с приводом своеобразной конструкции был здесь задействован. Духа гитары несло душевными порывами исполнителя. Причем несло путями безопасными, хотя и опять тревожаще заносило все повыше, на какие-то пригорочки, перешеечки. Возвышенные чувства — рассудил Шез Гаррет. Будь мальчик поиспорченнее, глядишь, какие-нибудь подспудные низменные побуждения затащили бы их в подземелья.

Долго ли, коротко ли неслась лихим голопцем наша небольшая компания по странным и причудливым местам, долго ли, коротко ли составлялись второй половиной рок-группы во главе с Санди и при участии научного консультанта в лице гнома планы исследования Аль-Таридского дна и окрестностей, но вот только в какой-то определенны момент Битьке показался смутно знакомым ритм, машинально отстукиваемый их новым другом, коротко представившимся вчера как Руби Гумм (имя на взгляд Санди Сана совсем не гномье, и Битька, кажется догадывалась, почему так). Нет, можно, конечно, допустить, что «Аль-Таридо транзит»занимается так же перевозками аудио и CD-продукции, на всякий случай, она невпопад спросила у гнома, кто ему больше по душе: «Битлз»или «Роллинг Стоунз», но тот ответил непонимающим хмурым взглядом, и еще потом долго морщил в задумчивости квадратный загорелый лоб. Тут Битька заметила, что и остальные ее друзья, сами того не замечая, насвистывают, оттопывают и попыхивают трубочкой шлягер ливерпульской четверки. «I love you. I need you. I whant you,»— пропелось ей, а перед глазами ясно возникло яркое и выпуклое, как июньский полдень видение смуглой шеи, изогнутых «стрелой амура»таких теплых на вид губ, быстрого, пронзительного взгляда. «Да я ведь чокнусь, если с ним хоть что-нибудь случилось! Я просто прыгну со скалы и расшибусь в лепешку!»— эта не особенно новая мысль отчего-то с особенной отчетливостью и силой подбросила вдруг Битьку с табурета и метнула к двери. И мысль эта была еще и ко всему прочему радостная. И как хочешь, так это и понимай.

Санди удивленно приподнял голову, от выстроенной из веток, орешков, костей и камешков (среди которых, словно невзначай, скромно светились пара изумрудов, с пятерку янтарей и потертый рубин) схемы прилегающей местности: «Ты что? Знаешь?». «Да-да! Я знаю! Знаю!»— отсалютовала взглядом дивящаяся своей невесть откуда взявшейся самоуверенности Битька. Негр многозначительно двинул челюстью, гном и Друпикус синхронно закатили глаза — сомневаются. А Битька уже вытаскивала из-под порога веревочную лестницу, одновременно тянулась за багром, подпрыгивала и напевала. Ну и думала: «Вот же я опарафинюсь, если окажется, что все мои „знания“— чушь.»Хотя позор — не самое худшее при таком исходе, конечно…

При встрече они с Рэном даже не подали друг другу руки (ну не смогли!), тогда как всех остальных тискали в объятьях как сумасшедшие. К счастью, никто этого не заметил. Кроме Шеза, дядюшки Луи и Единорожка. Первый пробормотал себе под нос, что нужно что-то делать, второй просто озадаченно пыхнул трубкой, а последний… в общем, прикололся. Посмотрел на обоих с веселым интересом.

ГЛАВА 31

— Назад в Уэмбли. Автостопом до Вудстока… — удовлетворенно бормотала Битька в спину Рэну О'Ди Мэю, обтянутую кожаной курткой, горько пахнущей травой и сладковато пылью. Под копытами Друпикуса наконец-то была настоящая дорога. Пусть и такая, какую в Битькином мире принято называть проселочной: не асфальтированная, не мощеная, а так земляно-песчаная. Позади и по бокам — луга, впереди — полоска леса. Можно подумать, ты на какой-нибудь Туфтуевской или Городищенской дороге в окрестностях Солнцекамска.

Если бы Битька в это самое время могла видеть лица Санди и Рэна, она бы благодушничала поменьше. Лес, приветливой голубой лентой маячивший на горизонте, согласно предупреждению гнома, находился во владении друлиний — народца лесных феечек-дриад, славящихся крайне амазонскими взглядами. Увы и ах: этот путь был самым коротким и средним по опасности из всех возможных. Потому и был выбран. Но, сами понимаете, если вам предложили или голову с плеч долой или зуб кариесный без наркоза полечить, то вы выберете, конечно, зуб, но лечить вам его от того менее больно не будет. Так что, по мере приближения к этому неприятному, а, возможно, и весьма опасному месту, лица молодых людей тоскливо вытягивались. Не по себе было так же и Шезу, и Аделаиду, и Друпикусу. Благодушничали только Битька с единорожкой. Негр, как всегда индифферентно попыхивал трубкой внутри саксофона.

…Три грации с непомерно высокими бюстами, длинными ногами и мохнатыми ресницами, лениво покачивая бедрами, перегородили дорогу нервно несущемуся на предельной скорости Друпикусу. Визг тормозов, искры из-под копыт и чудесная встреча щеки с асфальтом. Ну, не тормозов и не с асфальтом, само собой, но в целом — что-то в этом роде. С трудом сдерживая ругательства и стоны, выползли из-под Друпикуса те, кто не слетел с него при падении. Битькина голова кружилась, в поисках поддержки она уцепилась рукой за что-то гладкое и уходящее вертикально вверх и не сразу поняла, что это голая нога одной из, ну, будем называть их по-прежнему, граций.

— Ты что?! — раздался рядом ехидный голосок Шеза. — Они ж из шоу!

— Какой милый мальчик! — нежным басом проворковала обладательница спасительной ноги и приподняла Битьку за шиворот над землей.

— Эй ты! Урод! Поставь моего друга на место! Извращенец! — прохрипел с земли придавленный слегка оглушенным в результате падения Друпикусом Санди, косящийся под неумеренно для здешних нравов короткую юбку одной из «гордых юных девиц».

— Они что, и правда из шоу? — сунулся было заглянуть туда же Шез.

— Как пошло, господа! — воскликнула , подпрыгнув от возмущения и пытаясь натянуть юбчонку на узловатые коленки, одна из дам, субтильная брюнетка.

— И правда, мужики! Что за жеребячьи привычки, не познакомившись за коленки лапать! Федор, — сурово с немалой обидой в голосе представилась крупноватая, рыхлая блондинка, опуская на травку очумело хватающую ртом воздух Битьку.

Третья же, рыжая, ничего не сказала, только обвела друзей томным взглядом, послала брезгливо хмурящемуся Санди слюнявый воздушный поцелуй и вдруг совершенно пьяным тенором заголосила: — Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я силенку!…

Впрочем, не только голос у гнедой красотки был пьяным. И сама «она»и ее «товарки»пребывали в изрядном подпитии. И действительно, по своей половой принадлежности являлись мужчинами, и точно были «из шоу». Точнее, слов таких здесь не знали, но и Вольдесьян, и Левуасьен и не понятно отчего так зовущийся Федор на поверку оказались трубадурами, жонглерами, короче мастерами того, из чего выросла впоследствии эстрада.

— Понимаете, мужики, — бия себя в накладную грудь, делился впечатлениями и важной информацией чрезвычайно гордящийся своим экзотическим именем Федор, — ну им принципиально, ва-а-ще, чтобы в джазе, как говорится только девушки. А платят… — тут он полез неверной рукой за пазуху и, достав оттуда горсть нехилых алмазов, потряс ими перед носами слушателей. — ..О-го-го! Не, они, конечно, понимают, что к чему. Но ведь у нас в Шансонтильи только петухи поют, а курям одно занятие — сидеть дома и нестись. Вот представьте себе: баба бы в менестрели подалась! — (за спинами остальных Шез «сделал выразительные глаза»Битьке). — А им видишь — подавай поющих баб. И, главное, не то что бы им, ну сами понимаете, нравились бабы, а не мужики. Нет. Все в порядке. Но! Дело принципа!

— Ой, рябина кудрява-ая! Белые цветы! — встрепенулась время от времени вырубаящаяся рыжая, точнее, Левуасьен.

— Ой, ну заткнулся бы, так эта иностранщина надоела, противный! — замахал ручками не выходящий из роли Вольдесьян, — Федька, домой пошли, моя уже икры наметала, рыбу жарит, наверное, да и Левкина опять ему фонарей навешает — недели две работать не придется.

— Ну, а так, парни, даже и не суйтесь. Мужиков они не жалуют и через лес не пропускают. Однозначно. Ну, а как вы, свой брат — жонглер, даю бесплатный совет — рядитесь в юбки, — и с сочувственным хмыканьем оглядев перекошенные лица молодежи, утешил. — Ну, или хотя бы солиста переоденьте. Такой номер тоже иногда проходит. Нравится им, если мужики в подчинении у бабы. Тем паче вон он у вас какой, смазливенький.

Кавалер-девицы крякнули, поднялись, Федор на прощание едва не сломал рукопожатием протянутые руки, реабилитируя свое мужское начало. Вольдесьян бросился целоваться, едва оттащили, а безучастный Левуасьен вновь затянул импортную песню.

— Ах! Рябина-рябинушка! Что взгрустнула ты!… — растаяло вдалеке, и только тогда друзья подняли смущенные взгляды на Бэта.

— Да как два пальца об асфальт! — гордо хмыкнул Бэт и кокетливо подцепил пальцем с куста шиповника (?) ярко-рыжий парик незадачливого Левуасьена, — Уан момент, плиз!

Вооружившись зеркальцем не забывающего, а точнее, время от времени вспоминающего о своей внешности Санди и удалившись за частые кустики, Битька посмеивалась и хмыкала сама собой: так она скоро и сама позабудет какого пола в действительности, ну, по крайней мере, никакая проверка ей не страшна. И еще она немного волновалась: как-то воспримет ее в женском облике Рэн О' Ди Мей. Все-таки, потрясающе красивое имя. Справедливости ради, следовало отметить, что и Алессандро Сандонато звучит офигенно, да и сам он очень и очень ничего, только похоже для Битьки это уже не имеет решающего значения. Она старательно подкрутила кудряшки парика и, расковыряв тонким прутиком одну из здешних гигантских черничин, чуть-чуть подвела глаза. Хотела было еще и земляничиной губы намазать, но вовремя одумалась: это дома она была бледна и сера, а теперь и щечки разалелись и губки без всякого «Уотершайна»— натуральный «Полибрильянс». Ведь я этого достойна? Подумала еще, и, хмыкнув, размотала стягивающее маленькую, конечно, еще, но все-таки грудь, полотенце, и приспособила его наоборот грудь увеличивать: слегка нарочито, но так и надо. Платья-то взять негде, чем еще обженственниться?

Битька попыталась увидеть себя всю в карманное зеркальце. Мудреное занятие. Но что смогла увидеть в особый восторг ее не привело. «Здравствуй, девочка — секонд хэнд», — презрительно усмехнулась Беатриче самой себе, припомнив из читанной в детстве сказки: «Ишь, нарядная какая! Прочь ступай! Прочь ступай! Повариху я узнаю, как ее не наряжай!». Разве сравнится она с принцессой Анджори! «Впрочем, — утешила себя девочка, — в сказке для поварихи все закончилось благополучненько.»

— Не переживай, на девчонку ты даже не смахиваешь. Но для этих мужененавистниц вполне сойдет, — поспешил ее успокоить заранее подготовленной фразой Санди. Аделаид и Друпикус поддержали его, каждый в силу своего темперамента. Рэн промолчал, ковыряясь взглядом в носке сапога. Шез прыснул в кулак, и покосившись на искусственно нарощенный бюст, показал большой палец, продекламировав: «Силиконовая грудь! Это радость или жуть?!».

— Бэт — это производное от Элизабет или от Беатриче? — отмер наконец Рэн, и вопросец был не без язвительности.

— Бэтти Куш! — окрысилась Битька, впрочем, к тому моменту, она уже придумала, что петь будет под Кэтти Буш. Ей все так это представилось: ночь, светляки, луна, зачарованный лес, прекрасные и томные друлиньи и колдовские мелодии Кэтбушкиных композиций.

…Собственно, все практически так и было. Даже еще чудеснее. Потому что луна над сияющим в ее лучах прудом огромна настолько, что на ней видны все океаны и кратеры. Сцена устроена на шляпке гигантского в радиусе, хотя и невысокого (метр — полтора) мухомора. Беатриче побеспокоившись, поинтересовалась у одной из отданных ей в помощницы девиц, не могут ли мухоморовые испарения как-нибудь вредно повоздействовать на артистов. Друлинья нагло и загадочно полупала глазищами, пробормотав что-то насчет «куража»и «кайфа». Битьке это не понравилось. Но выбирать не приходилось — хозяйками-то положения были все эти не вызывающие у Битьки ни доверия, ни симпатии кишмя кишащие вокруг, как на подбор зеленоглазые феечки.

Нельзя сказать, что все представительницы лесного народа были одинаково красивы. Как оказалось в процессе подготовки концерта, все зависело и от породы дерева, которому благоволила друлинья и от того, насколько повезло ей с деревом-подопечным: не дай Бог, покровительница поленилась, не досмотрела, и деревце выросло над подземным источником, например, или кабаны по осени корни подкопали, или еще какая напасть — так можно и кривобокой оказаться и прыщами или оспинами запаршиветь. Ну, конечно, девушки старались, хотя с породой, там уж ничего и не поделаешь. Если ты — ясинья, то сколько не бейся — особой женственностью страдать не будешь, и судьба твоя — быть охранницей. Вон, как эта например, даже и не скрывающая, что представлена к ним в качестве надсмотрщицы: мускулистые руки и ноги, спортивная, поджарая фигура, ястребиный взгляд, сухие скулы — тренер по дзюдо, а не нимфа. Санди попытался незаметно примериться к ней взглядом, та тут же среагировала: зыркнула в ответ, как бичом обожгла. Санди гримасой показал остальным: действительно опасна.

Всякие кустарниковые — пышненькие, шумные, смешливые, в волосах цветки. Березиньи — стройные, белотелые, чернобровые, со знатными, до полу, шевелюрами. Кленаи — напомнили Битьке коренных жительниц Соединенных штатов — меднокожие, с угольными косами. Осиньи — огненноволосые, шалые. Ивеи — глаза с поволокой, вечно на мокром месте, губы страдальчески вздрагивают, а руки так и норовят обнять-обмотать за шею. В общем, каких только нет. По большому счету, кроме березиний все — оливковокожие, гибкие и, на Битькин взгляд, тормозные. Впрочем, им-то что — их век даже длиннее, чем век деревьев, к тому же вечная молодость, да и вообще, что им особо то спешить, напрягаться?

А, еще одно. Странная у них к мужчинам ненависть. На о-очень большую любовь похожа. Парни даже краснеть вспотели от повышенного внимания. А вот Битькина спина едва не сгорела от ядовитых ненавидящих взглядов. Деревянные, а тоже, туда же. Впрочем, Битьке пришло в голову вполне логичное объяснение всех этих амазонских заморочек: мужчин сюда не пускают по той же причине, что и женщин на корабли английского флота — из чувства самосохранения. Ведь в пять минут друг другу глотки перегрызут, и где уж там за лесом следить — за соперницами следить надо. А положа руку на сердце, так дай Битьке сейчас спички, ох, уж она бы со всех четырех сторон этот лес, да при хорошем ветре. А ничего, нечего так на ее мальчиков пялиться, особенно на Рэна, прилипалы зеленошарые.

Особенно невзлюбила Битька их королеву. Но тут уж само получилось. Дело в том, что эта правительница друлиньского народца, не понятно какое она там дерево, оказалась того самого типажа, какой Битька всегда терпеть не могла: пухленькая, гладенькая, золотоволосая усепусечка, с аккуратным носиком, наивными глазками, и по глубокому подспудному убеждению девочки с зубами в два ряда. Вся такая чистенькая, благополучненькая, приветливая. Ни одного комплекса за душой. Староста этажа. Активистка. Пьяная, помятая пионервожатая. Впрочем, конечно, не помятая и не пьяная. Это уже просто из Битьки-детдомовки злость поперла. И на Рэна эта дрислинья посмотрела так, что у Битьки сразу руки опустились, и сердце упало и в траве заблудилось: ласково так, заинтересованно и с той много обещающей и ничего не требующей легкостью, на какую любой мужчина покупается ни за грош и с потрохами.

А впрочем, вскоре все это стало для Битьки не так уж важно, а потом совсем забылось: ведь это был первый их настоящий концерт. И первая сцена. И первые зрители. И когда, по веленью королевы занавесом закрывавшие мухомор деревья разом откинули кроны. И когда вспыхнули иллюминацией миллиарды разноцветных светляков. И Битька подошла к краю сцены и, поднеся к губам бутон лили-буцефала, пощелкала по нему ногтем и проверила звучание неизменным: уан, ту, фри, она уже любила всех этих друлиний, любила от всей души, любила вместе с луной, прудом, деревьями, травой, звездами, морями, пустынями, африками и антарктиками. Любила так сильно, что любовь эта излилась из нее песней, английских слов которой Битька и сама не понимала, но которые были и не к чему, потому что песня выплескивалась прямо из ее сердца волнами и ручьями, омывала все сердца и души, и что там у деревьев, трав и луны внутри, в самой сердцевинке.

ГЛАВА 31

Восторг обжег Рэна — весь он вмиг сгорел и одновременно продолжал гореть в ослепительном пламени ритма, мелодии, голоса, звука, единения. Песни делали всех одним и одновременно одного всем. Руки сжимали руки, а слезы сжимали горло. Гитара заставляла тело Рэна двигаться едино с ее смехом и плачем. Смущение отступило не сразу, но вдруг сметено было необыкновенной легкостью, будто душа всплыла куда-то высоко, и так ей весело, что можно и пошалить. И он раскачивался с гитарой, танцевал с ней извечное танго соло-гитаристов, так что Шез только головой покачал, и, надо сказать, сентиментально умилился: надо же, вот тебе и средневековый оруженосец.

Иногда Рэн взглядывал на Санди, когда уже перестал бояться за свои пальцы. Санди неистовствовал. Похоже, огонь был его стихией. «У этого парня действительно бешеный темперамент. Но до чего же я люблю его», — промелькнула мысль. Неизвестно где: в сердце, в голове, а, скорее всего, прямо в руках Рэна, по струнам. Потому что Санди на миг обернулся и ослепительно блеснув белыми зубами махнул Рэну ослепительно же белой шевелюрой: «Кайф, правда?». «Бц! Бц! Бц!»— выбивал он из своих барабанов, к каждому из которых привязано было по лилии-микрофону, громы и молнии, просто как молодой языческий бог.

Рассыпался горячим песком шорох маракасов. Похоже, маленький тролль не выдержал-таки напряжения момента и закаменел, однако импровизировал, несмотря на полную неподвижность всего кроме лапок виртуозно.

Бэт…

Упасть сейчас на колени вместе с гитарой к ее ногам, не в силах ничем, кроме пронзительного соло сказать ей, что ее голос божественен, что сама она сейчас для Рэна больше, чем жизнь, или есть сама жизнь. Что даже не будь она для оруженосца ничем до этого момента, сейчас она стала бы для него всем. Она как маленького ребенка взяла за руку его душу и от песни к песне ведет его через причудливые миры, через боль и радость, ярость и нежность, золото и белизну, тьму и свет, с любовью. И его гитара играет эти чувства и эти миры. Помогает ее голосу передать все их краски и оттенки. Как делают это ударники, саксофон, маракасы. И они открывают эти неизведанные дали всем, кто слышит их. Откидывают перед ними занавесы и рассыпают под ноги несметные богатства и своих душ и их же собственных. Души слушающих словно цветы раскрываются под прикосновением музыкантов к струнам, и незаметно музыканты начинают озвучивать их тревоги и печали, надежды и устремления. Теперь уже зал ведет, сам того не осознавая Бэт, Рэна, Санди, Аделаида в свою жизнь. И у нее свои законы. И маленькая ирландская чародейка Кэт Буш откуда-то хорошо их знает.

Это законы ночи, с ее терпкими, дикими запахами, с ее пронзительными тенями и бархатным светом, с ее запутанными звуками, с ее замысловатыми чарами. Здесь можно заблудиться и пропасть, можно стать цветком, и умереть, истекая ароматом. Здесь полеты в черноте, по наитию, сжимают тоской сердце и сладко кружат пустую голову. Здесь путается правильно и неправильно.

И, пожалуй, ты сказал бы «стоп», но ведь это ты играешь эту песню. Хотя одновременно ты идешь по этому лесу. Деревья и тени трутся друг о друга гибкими телами, переплетают ветви, мешают листву. Свет неверен. Пляшут зеленоватые блики, так что больно смотреть на ломаемые их танцем собственные руки.

Рэн огляделся, прислушался: где-то вдалеке звучит музыка, играет его гитара. Но ветер шумит сильнее. Тревожно и хорошо. И нестерпимо хочется прижать к своему сердцу чье-то маленькое и горячее и успокоиться, забыться в их совместном тихом стучании.

Рэн почти уверен, что она придет. Глаза больно от отчетливости происходящего, будто в них песка насыпало. Он слышит как в запястьях и в горле больно колотится пульс.

От прикосновения ладоней, закрывших сзади его глаза, Рэндэлл слишком сильно вздрагивает. И еще только схватив запястья, уже понимает, что с ним — не она.

Королева. Таковы законы этого сна, этой ночи, что он и жутко разочарован и нет. Друлинья начинает что-то говорить ему. Но сперва оруженосец не слышит слов, он слышит только, как говорят ее волосы. Тонкие пряди змейками струятся — ими играет ночной ветер, как золотыми нитками; ее плечи — они певучи и томны, они жалуются на прохладу, ее грудь… — о, ее речи слишком откровенны, и Рэн шарахаясь от них, прислушивается к щекам, глазам и, наконец, губам, которые шевелятся и, наконец, в их танце Рэн начинает различать слова.

— … такие ошибки случаются, и в них нет ничего страшного, ведь ты так юн и не опытен. Люди того мира отличны от нашего. Не удивляйся, нам ли не отличить свое от чужого. Не удивительно, что их юноша, показался тебе слишком похожим на женщину. К тому же, ты храбр, благороден, силен, ты мужественен. Твоя кровь горяча. Слишком уже горяча для мальчика. Она требует превращения в мужчину. Не мудрено, что за неимением лучшего, ты принял желаемое за действительное. Но позволь мне дать тебе узнать, что такое настоящая женщина, и ты уже никогда не спутаешь…

Еще она говорила, что он сводит ее с ума, и много всяких других лестных вещей, которые сводили с ума уже его. На ее тонких и одновременно пухлых пальчиках перламутрово поблескивали ноготочки, и это было как-то особенно мило и привлекательно. И еще эта музыка. С содроганием Рэн понял, что Бэт сама своим воркующим и стонущим где-то за деревьями голосом толкает его на… Слово «предательство»мелькнуло и сгинуло, в таких снах оно просто вне закона.

Королева потянулась к нему своими карамельными губами, томно прошелестев ветвями над их головой: «Это твой первый поцелуй, не так ли?»

— Так ли! — Голос Бэт яростно взвился где-то, где продолжали играть гитара и сакс, а рядом он прозвучал негромко, но не только Рэн, но и королева вздрогнули. Конечно, та тут же бы опомнилась, если бы Битька, непонятно откуда выскочившая на поляну, не отшвырнула ее в сторону и не обхватила растерявшегося оруженосца за шею. Ни секунды не мешкая, Битька ткнулась в губы Рэна решительно сомкнутыми твердыми губами, чуть не разбив и свои и его в кровь. «Вот это первый,»— пробормотала она уже менее смело и, похоже, всхлипнув. И все куда-то пропало.

А потом Рэн сидел за сценой и вертел в пальцах какой-то маленький мягкий предмет. Голос Бэт успокаивающе звучал из-за «кулисы», образованной чем-то вроде бузины. В воздухе плотно стоял сигаретный дым. И сквозь него все виделось смутно. Но он тоже очень успокаивал. Перед носом Рэна с щелканьем вспыхнул голубой огонек, и он понял, что в руках мнет сигарету, а рядом Шез.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28