Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Радамехский карлик (№1) - Радамехский карлик

ModernLib.Net / Исторические приключения / Лори Андре / Радамехский карлик - Чтение (стр. 3)
Автор: Лори Андре
Жанры: Исторические приключения,
Научная фантастика
Серия: Радамехский карлик

 

 


Менее чем через полчаса маленький караван прибыл к подножию холма, на вершине которого раскинулся Радамех, и кони и верблюды бодро поднялись по крутой каменистой дороге, и вслед за тем вскоре остановились на площади или, вернее, пустыре, ограниченном с восточной стороны стенами зауиа. Так называют на востоке в магометанских странах монастыри и местечки, служащие резиденциями должностного лица духовного звания.

Здесь путешественники сошли с коней. Тотчас же их окружила громадная толпа пилигримов, увеличивавшаяся с каждой минутой; толпа самая разнородная, самая пестрая, какую только можно себе представить. Тут были лица всех классов и всех возрастов, пришедшие за советом и наставлением к прославленному Могаддему. Были здесь и негры из Дарфура и из Кордофана, и арабы в длинных бурнусах, и турки в сборчатых шальварах, были даже и евреи-купцы, разложившие свои скудные товары тут же, между лошадьми, верблюдами и ослами. Некоторые из последних удивительно походили на тех, которых в предпоследнюю ночь так быстро излечил Виржиль от музыкальной мании, но как удостовериться в том, что это именно они самые и есть? Как узнать в этой громадной толпе, пестревшей всевозможными красками, мужчин, женщин и детей того берберийского племени, которое повстречалось нашим путешественникам в первую ночь их пути? Впрочем, никто теперь об этом и не думал: все заботились лишь о том, как бы скорее устроить свои дела и увидеть Могаддема.

Этот великий человек принимал поклонение верных в громадной зале, пол которой был вымощен крупными плитами, а широкая двустворчатая дверь выходила прямо на площадь. Вход в это святилище был доступен для каждого, и наши путешественники вошли туда вместе с другими.

Когда европейцы очутились в высоком сводчатом зале, напоминавшем христианский собор с высокими окнами из цветных стекол, их охватило состояние какого-то физического довольства и истомы. Прохладное и тенистое убежище это казалось особенно заманчивым после томительного зноя и палящего солнца, там, на припеке, в горячий ослепительно-яркий полдень. Когда глаза вошедших успели привыкнуть к приятному полумраку, царившему в этом помещении, они увидели в другом конце залы того, кого желали видеть и ради кого совершили это путешествие.

Святой отец сидел на полу по-арабски на дорогом, редкого рисунка квадратном ковре, единственном видимом украшении голых холодных плит каменного пола и стен. Облаченный в просторную, бумажной ткани рубашку с широкими рукавами, с узким высоким белым тюрбаном на голове, Могаддем сидел неподвижно, как статуя, с опущенными даже глазами, как бы погруженный в глубокую задумчивость. Он был необычайно худ. На вид этому святому нельзя было дать более сорока лет, хотя в черной как уголь, густой бороде его виднелось множество серебряных нитей.

Своими тонкими, худыми пальцами, иссохшими, как пальцы мумии, он перебирал тяжелые янтарные четки. Если бы не это едва заметное движение пальцев, его можно было бы принять за безжизненное подобие человека, потому что из полуоткрытых уст его не вылетало ни малейшего дыхания, и даже длинные, густые ресницы его опущенных век не вздрагивали.

Вокруг ковра теснились правоверные, следившие жадным, напряженным взглядом за ходом отдельных зерен в четках Могаддема. Время от времени кучка музыкантов, сидевших чинно в ряд вдоль левой стены, принималась мерно ударять ладонями по своим тамтамам (бубнам). Нечто похожее на стон или протяжный вопль раздавалось тогда под сводами залы, и священный трепет пробегал по сердцам всех присутствующих. Все они, казалось, ожидали чего-то особенного, необычайного, и это ожидание не обманывало их. Сухая палка, сук, случайно брошенный перед Могаддемом на ковре, вдруг начинал шевелиться, поднимал голову и, с шипеньем извиваясь, подползал к самым ногам святого старца. То была большая змея!.. Правоверные готовы уже были броситься на змею, спасать своего пророка от ядовитой гадины, но злобно шипевшая змея покорно вытягивалась у ног старца и снова превращалась в простую суковатую палку!

В крошечное отверстие в самом верху свода влетали белые голуби и садились вокруг Могаддема, а затем, по одному его знаку, чуть слышному вздоху, взлетали на высоту трех метров от земли и оставались неподвижно висеть в воздухе, как будто они были спущены сверху на веревочках… спустя немного, по новому знаку, такому же едва внятному вздоху, все они разом улетали.

Правоверные, объятые благоговейным трепетом, не могли прийти в себя от удивления при виде таких чудес. При каждом новом чуде они спешили принести этому святому, этому чудотворцу в дар то, что имели самого ценного и редкого: кинжал с серебряной рукояткой и шелковый кошелек, кокосовый орех, украшенный искусной резьбой, — все это они бросали к ногам пророка с сердечным трепетом, растроганные до глубины души.

Но сам он оставался безучастным ко всему, находясь все в том же состоянии экстаза. Чтобы привлечь его внимание, требовались подношения высокой ценности: кусок дорогой шелковой ткани, слоновая кость, ложка золотого песку… словом, что-нибудь подобное, выходящее из ряда обычных приношений. Тогда он издавал глубокий вздох, медленно подымал свои отяжелевшие веки и бормотал несколько слов в ответ на вопрос, предлагаемый ему просителем.

Первое место по правую его руку занимало странного вида существо вроде кривляющегося безобразного гнома, привлекавшее на себя прежде всего внимание посетителей, и в такой степени, что они часто забывали на время даже самого Могаддема.

Ростом он был не выше четырехлетнего ребенка, но плечи были необычайно широки, слишком широкие даже для взрослого человека. В буквальном смысле слова, он имел столько же в вышину, как и в ширину. Мускулистые руки, свидетельствовавшие о присутствии в этом крошечном человечке необычайной силы, почти касались земли, прикасаясь к громадным ступням его ног. Если прибавить еще ко всему этому угольно-черный цвет кожи, рот до ушей, широкий, сильно вздернутый кверху нос и узкие, в виде щелок, глаза, скрытые громадными очками, то получится довольно полный портрет этого урода. Наряд его состоял из индийской шелковой блузы ярко-красного цвета, ниспадавшей на белые шальвары и обмотанной вокруг пояса широким синим шарфом; желтые сафьяновые сапоги и громадный белый тюрбан, из-под которого почти непосредственно выбивалась его густая борода, — так мало было расстояние между лбом и ртом этого человека.

Казалось, этот карлик нем. Стоя на краю ковра, в двух-трех аршинах от Могаддема, он неотступно смотрел на последнего и, казалось, вовсе не замечал многолюдной толпы, собравшейся вокруг. Время от времени Могаддем и карлик обменивались какими-то таинственными знаками, заменявшими им слова, и этот таинственный способ переговоров повергал правоверных в ужас. Присматриваясь внимательно к этим знакам, доктор Бриэ шепнул Норберу, что ему кажется, будто он узнает в них азбуку глухонемых.

В тот момент, когда наши путешественники приблизились к Могаддему, обычная неподвижность карлика на мгновение изменила ему. Нечто похожее на жест, выражавший удивление и восторг, невольно вырвался у него, — глаза его метнули молнию, но почти тотчас же вся его физиономия и фигура снова приняли свое обычное пассивное выражение, и он принялся снова смотреть на Могаддема, по-прежнему погруженного в экстаз.

Между тем проводник Мабруки только что положил на ковер перед Могаддемом дары европейцев, без чего было бы совершенно неприлично явиться перед магометанским пророком. И вот мрачное и суровое лицо Могаддема осветилось на миг лучом земной радости при виде положенных к его стопам золотого хронометра, подзорной трубы, прекрасного двуствольного ружья и куска дорогого крепдешина. Под набожно опущенными веками старика глаза его сверкнули живым огнем; с глубоким вздохом, вырвавшимся у него из груди, он на мгновение вышел из своего безмолвного созерцательного состояния и удостоил своих новых почитателей кротким благодушным взглядом.


Тогда Норбер выступил вперед и через посредство Виржиля, который переводил на арабский язык каждое его слово, изложил ему свою просьбу по всем правилам.

Могаддем снова погрузился в полнейшее состояние недвижимости. Закрыв глаза и скрестив руки над четками, казалось, он застыл в этой позе и только спустя некоторое время как бы пробудился для того, чтобы взглядом спросить совета своего уродливого карлика. Этот последний быстро сделал ему несколько таинственных знаков, затем распростерся на полу и трижды ударился лбом о землю.

После вторичного довольно продолжительного молчания и полной неподвижности Могаддем сильно и резко возвысил голос и затем пробормотал следующие слова, которые Виржиль сейчас же поспешил перевести. Святой старец выразил свое полное согласие и готовность предоставить в распоряжение путешественников своих верных сынов, храбрых и смелых детей племени Шерофов, и их верблюдов и все остальное, потребное для путников, но прежде всего следовало допросить оракула…

— Какого оракула? — осведомился Норбер.

— Оракула, святого Шейха Сиди-Магомет-Жераиба! — таинственно пояснил Мабруки, между тем как Могаддем, снова погрузившийся в свою глубокую думу, не подавал теперь ни малейших признаков жизни.

— А где он торчит, этот новый святой? — досадливо спросил Норбер, негодуя на новую задержку.

— В своей могиле, на расстоянии каких-нибудь пятисот шагов отсюда! — кротко ответил старый проводник. Долголетняя привычка к европейцам приучила его не удивляться смелости их речей. — Только ведь это будет опять-таки порядочно стоить вам…

— Ну, это еще не беда! раз это нужно, то об этом не стоит и разговаривать!..

— И затем, это может быть очень забавно и интересно! — заметила Гертруда, которой прежде всего хотелось как можно больше новых чудес и новых впечатлений.

Не обращая больше внимания на Могаддема и его карлика, полнейшая неподвижность и безмолвие которых ясно говорили, что аудиенция окончена и что наши путешественники ничего более не дождутся от них, последние незаметно вышли из приемной залы Могаддема, чтобы направиться к могиле Шейха. Эта могила виднелась в трех-четырехстах метрах, за оградой зауиа, на совершенно открытом месте.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы садиться на коней ради такого незначительного пути, а потому все маленькое общество двинулось 'пешком по направлению к этой священной могиле.

Не успели они отойти и двадцати шагов, как Гертруда Керсэн случайно споткнулась о какой-то камень. В тот же момент и баронет, и Норбер одновременно подбежали к ней, предлагая ей руку.

Не желая отказать ни тому, ни другому, она приняла руки обоих. Но такого рода оборот дела, по-видимому, был не по душе как Норберу, так и баронету, потому что оба они приняли недовольный, сердитый вид. Это как нельзя более развеселило и рассмешило Гертруду Керсэн.

— Противное чудовище! — смеясь воскликнула она, — заметили вы, господа, как он похож на обезьяну? Я желала бы знать, чем объясняется то странное влияние, какое он, по-видимому, имеет на Могаддема… не подлежит сомнению, что этот святой муж не делает ничего без его совета!

— Они, вероятно, совершили вместе какое-нибудь скверное дело! — трагическим тоном сказал Норбер.

— Почему именно такое предположение? — возразил баронет. — Не достаточно ли общей веры для того, чтобы связать людей самыми тесными узами?

— Веры в могущество денег, не так ли? — иронически подхватил Норбер Моони, от наблюдательности которого не ускользнул довольный, радостный взгляд мгновенно разгоревшихся чувством алчности глаз Могаддема, устремленных на его богатые подношения.

— Такая вера вполне совместима и с более благородными побуждениями! — заметил сэр Буцефал. — Что, в самом деле, можно сделать без денег? деньги везде и во всем нужны!

— Я же склонен думать, что этот омерзительный карлик просто ловкий фокусник при Могаддеме! — сказал доктор, прислушивавшийся вместе с господином Керсэном к разговору молодых людей.

— Заметили вы его индийский наряд? Я не раз видел этот самый костюм на местных фокусниках и жонглерах, проделывавших все те же фокусы, или чудеса, и со змеей, и с голубями, и еще много других, гораздо более удивительных!

— Да и эти достаточно удивительны! — воскликнула Гертруда. — Я желала бы знать, как это можно заставить голубей вдруг разом замереть в воздухе, заставить их оставаться в течение довольно продолжительного времени совершенно неподвижными?

— Вероятнее всего, что они чуть заметно трепещут крыльями и только кажутся неподвижными, и что кроме того находятся под влиянием гипноза. Но в Индии я видел нечто несравненно более замечательное, а именно: я видел семилетнего ребенка, парившего в воздухе совершенно так же, как эти голуби.

— И вы видели это своими глазами?

— Да, своими глазами! Мало того, это делалось под открытым небом — на площади, следовательно, без всякой возможности плутовства вроде спускных проволок и бечевок или каких-либо незаметных подставок. Этот феномен положительно невозможно ничем объяснить, никакими данными современной европейской науки… И это не единственный подобного рода фокус, какой мне случалось видеть… Так, например, в другой раз мне случилось быть свидетелем такого поразительного явления. Один бенгальский фокусник, или колдун, словом, маг, в моем присутствии и в присутствии еще нескольких других лиц, поцарапав почву старинной сухой аллеи, затвердевшей и плотно укатанной и утоптанной, посеял семя камелии, которое тут же, на наших глазах, пустило корни, дало росток, который вырос до размеров кустика, и наконец кустик этот зацвел, так что весь покрылся цветами! Все это произошло менее чем в четверть часа…

— Нет! Это что-то неслыханное! Что-то непостижимое.

— Все же это чудо может быть объяснено простой иллюзией, результатом необычайной, поразительной ловкости и проворства рук чудодея! Но есть вещи из числа проделываемых индийскими фокусниками и факирами, которые положительно ничем не объяснимы, и я едва могу решиться рассказать вам о них, потому что всякому, кто не видал этого собственными глазами, они должны казаться положительно невероятными. Люди эти обладают множеством различных тайн, переходящих по наследству из поколения в поколение, которые объясняются такого рода физиологическими феноменами, к которым современная наша физиология едва осмеливается приступать.

Разговаривая таким образом, маленькое общество незаметно пришло к могиле Шейха. То было небольшое сооружение кубической формы, высеченное из цельного громадного камня, имевшее до пяти метров в длину и около четырех в ширину и украшенное небольшим куполом, над которым три развесистых пальмы простирали свои тенистые кроны.

У входной двери два дервиша с пергаментными лицами и наголо обритыми головами ожидали посетителей. Завидя пришедших, они приблизились к ним с низкими поклонами и, узнав через Виржиля, что посетители желают вопрошать оракула, начали с того, что потребовали с них предварительную контрибуцию в размере пяти пиастров с человека. Получив требуемую сумму и поспешно прикарманив ее, они объявили путешественникам, что тем необходимо разуться для того, чтобы войти в самое святилище. Волей-неволей нашим путешественникам пришлось снять обувь и оставить ее за дверью.

Но вот представилось еще новое неожиданное затруднение: дервиши воспротивились пропустить Гертруду Керсэн и Фатиму в ту залу, двери которой уже отворились перед путешественниками. Чтобы удалить и это препятствие, потребовалась еще одна золотая монета,

И вот наконец торг окончен, и всякого рода препятствия для входа в усыпальницу Шейха устранены. То была зала с совершенно голыми стенами и полом, за исключением одного истертого старого ковра, износившегося вследствие частых коленопреклонений верных на этом месте. В правом углу виднелась чаша, или подобие урны, из серого мрамора, не имевшая, по-видимому, никакого отверстия или углубления. Указывая на нее, один из дервишей объяснил путешественникам через посредство Виржиля, что эта чаша принимает вопросы, обращенные к оракулу, и дает на них ответы; прежде всего следовало произнести священное заклинание.

— Ну, пусть себе, раз это нужно! — сказал Норбер, пожимая плечами.

Оба дервиша распростерлись на ковре и, воздев руки к потолку, стали произносить вместе какую-то арабскую молитву.

Виржиль медленно повторял ее за ними так, чтобы его господин в свою очередь мог повторять за ним. Норбер хотя и произнес всю эту молитву от слова до слова, но сделал это с видимой досадой и нетерпением.

— Ну, а теперь, — сказал один из дервишей, — пусть господин чужеземец прямо обратится к самому Сиди-Магомет-Жераибу…

— Черт побери! — воскликнул Норбер вполголоса, — этот оракул, кажется, должен был бы говорить по-французски!

— Я говорю по-французски!.. — ответил тотчас же какой-то замогильный голос, который, казалось, исходил из серой мраморной урны.

Посетители, не ожидавшие, конечно, ничего подобного, были до того поражены этим заявлением в первый момент, что оставались некоторое время как бы ошеломленными. Гертруда Керсэн даже побледнела, а Фатима, широко раскрыв глаза от удивления и ужаса, казалось, была готова лишиться чувств.

Но Норбер, быстро овладев собой после того, как на мгновение поддался всеобщему чувству удивления и недоумения, улыбаясь склонился слегка в сторону вазы или чаши и произнес:

— Сиди-Магомет-Жераиб, — сказал он, — раз ты так хорошо владеешь французским языком, мы поговорим с тобой откровенно и по душам. Я нуждаюсь в твоем всесильном содействии, чтобы получить от племени Шерофов, возлюбленного тобой, средству для перевозки, необходимые мне. Согласен ли ты доставить их мне?

При имени святого оба дервиша бросили в свои маленькие кадильницы, привешенные у них на поясе уже зажженными, по щепотке мирры и принялись кадить. Вся зала наполнилась острым ароматом, и маленькие голубоватые струйки дыма стали медленно восходить от кадильниц к сводам.

— Прежде всего, — ответил голос, исходящий из мраморной чаши, — я хочу, чтобы ты сказал мне, что привело тебя сюда, в Судан, и какую цель ты преследуешь в своем предприятии?

Молодой астроном не мог удержаться от невольного жеста удивления. Что же касается спутников Норбера, то те поспешили подойти ближе, в высшей степени заинтересованные ходом и характером этого разговора.

После минутного колебания Норбер Моони решился продолжать свою речь.

— Я приехал сюда изучать чудеса небесных явлений, и с этой целью намеревался устроить обсерваторию на возвышенности Тэбали! — ответил он.

— Ты говоришь мне не всю правду! — возразил оракул, — твоя цель гораздо отважнее и смелее!

На мгновение Норбер смутился и молчал.

— Ведь я всезнающий, — продолжал оракул, — ничто не может утаиться от меня. Я знаю все настоящее, все прошедшее и все будущее. Хочешь, я докажу тебе это, сказав, зачем ты приехал сюда и что ты хочешь делать на горной возвышенности Тэбали?

— Охотно! — весело смеясь, ответил Норбер.

— Не смейся… смеяться здесь ни к чему… предприятие твое положительно безумно… Ты явился сюда, чтобы бороться с природой, бороться против вечных законов, правящих миром, против законов природы… Если ты нам друг, то нам остается только пожалеть тебя, потому что ты выйдешь побежденным из этой борьбы… Если же ты нам враг, то природа сама отомстит тебе за нас!..

Ничто не в силах передать того удручающего впечатления, какое произвело на слушателей, с напряженным вниманием ловивших каждое слово оракула, это мрачное предсказание, произнесенное невидимым голосом. Даже и Норбер перестал теперь смеяться. Несмотря на все доводы и усилия своего рассудка, ему трудно было побороть невольное чувство недоумения, вызванное словами оракула. А между тем ему трудно было поверить, чтобы кто-либо в Радамехе мог действительно владеть его столь ревниво оберегаемой тайной.

— Неужели ты думаешь, что для меня может остаться тайной что-либо, касающееся возлюбленного Аллахом народа? — продолжал голос грозным, гневным тоном. — Не успел еще план созреть в твоей безумной голове, как он уже стал известен мне!.. Ты хочешь остановить течение Луны, приблизить ее к земле и сделать ее доступной для алчности человеческой!.. Вот твой безумный замысел! Но я говорю тебе здесь, на этом месте, ты не осуществишь его!.. Знай, что это тебе никогда не удастся!

Норбер и сэр Буцефал удивленно переглянулись. Возможно ли, чтобы их тайна перестала быть тайной? Как мог этот мнимый оракул знать все это? Оставалось только одно возможное для них предположение, а именно, что один из их комиссаров, оставшихся в Суакиме, вероятно, проговорился и выдал их тайну, — и что эта тайна была известна в Радамехе раньше, чем туда прибыл их караван.

Предположить это было возможно, но удивительно было то, что здесь, в гробнице Шейха, нашелся человек, способный уразуметь тайну экспедиции и точно и кратко сформулировать ее в немногих словах, сказанных на французском языке, а не на каком-нибудь местном наречии.

Доктор Бриэ не скрывал своего удовольствия, слушая эти разоблачения тайны молодого астронома; его блестящие глазки, разгоревшиеся от удовольствия, перебегали с Норбера на сэра Буцефала и с сэра Буцефала обратно на Норбера Моони, пытливо всматриваясь в их лица и стараясь прочесть в них подтверждение слов оракула. Господин Керсэн и Гертруда также были очень удивлены, но не подавали никакого вида. Что же касается Фатимы, то она с того самого момента, как послышался голос, упала на колени, закрыв лицо обеими руками и не помня себя от какого-то безотчетного страха и суеверного ужаса. И весьма понятно, что этот грозный, гневный голос, исходивший, как казалось, из-под земли, эти беспрерывные то громкие, то подавленные вздохи дервишей, присевших на коленях на ковре, и этот бальзамический аромат мирры, восходивший вместе с голубоватыми струйками дыма из кадильниц к своду, — все это как нельзя более было способно действовать на нервы столь впечатлительной и суеверной маленькой особы, как эта служанка Гертруды Керсэн… Только один Виржиль философски относился ко всему этому, и спокойный взгляд его ясных веселых глаз с обычной добродушной беспечностью блуждал по лицам всех присутствующих.

Прежде всех очнулся Норбер и сразу овладел собой.

— Если так, если тебе известны наши замыслы и намерения, то ты знаешь, что в них не кроется никакой враждебности, ничего такого, что шло бы во вред арабскому народу… Скажи же, — настойчиво продолжал Норбер, — хочешь ты нам оказать содействие и доставить средства к перевозке — или не хочешь? Согласен ты сделать это для нас или нет?

— Я согласен! — ответил голос оракула.

И вдруг, снисходя к земным, меркантильным расчетам, оракул продолжал:

— Ты уплатишь вперед по десяти пиастров за каждого верблюда и каждого человека, и по прошествии семи суток необходимые тебе восемьсот верблюдов с их вожаками будут ждать твоих приказаний под стенами Суакима.

— Вот это я называю — говорить толково! — весело воскликнул Норбер Моони, лицо которого теперь сияло радостной улыбкой, — поистине, этот оракул хорошо умеет обделывать дела!.. Кому я должен уплатить эти шестнадцать тысяч пиастров?

— Посланному Могаддема, который явится с его распиской во французское консульство в Суакиме.

— Значит, дело улажено! Ну и прекрасно! А теперь скажи мне, Сиди-Магомет-Жераиб, этот союз, который мы теперь заключим с тобой, окончится ли он с доставкой моей клади на возвышенность Тэбали?

— Нет, он будет продолжаться до тех пор, пока ты исправно будешь платить Могаддему подобающую ему дань!

— Какую дань? За что?

— Ту дань, которую ты ему должен уплачивать, если желаешь, чтобы сыны его охраняли тебя в пустыне и доставляли тебе необходимое для твоих работ и сооружений количество рабочих рук, в которых ты нуждаешься!

— Как! — иронически воскликнул Норбер Моони, — неужели они согласятся содействовать успеху того предприятия, которое ты осуждаешь и порицаешь?

— Да, согласятся, если ты будешь аккуратно уплачивать подать; какое им дело до твоих планов и намерений?

— А как велика будет сумма этой контрибуции? — осведомился молодой астроном.

— Двадцать раз двадцать пиастров в месяц! — отвечал голос из мраморного сосуда.

— Я совершенно согласен! — сказал Норбер.

— Ну, так прощай… и Аллах да сопутствует тебе!..

И вслед за этими словами из мраморной чаши послышался протяжный, унылый стон. Дервиши тотчас же вскочили на ноги и затянули медленное песнопение вполголоса и затем стали медленно пятиться к двери, не переставая размахивать своими кадильницами. Посетители, невольно следуя их примеру, так же почти неожиданно для самих себя очутились у двери и, выйдя за порог, все еще под впечатлением испытанного ими чувства недоумения, стали молча обуваться. Фатима, совершенно ошеломленная чудесами, коих она была свидетельницей, все еще не могла прийти в себя, натыкалась на свои туфли и, наверное, еще долго не отыскала бы их, если бы предупредительный Виржиль не подобрал их и не подал их ей прямо в руки. Все двинулись в обратный путь по направлению к тому отдаленному местечку, где Мабруки уже распорядился разбить палатки, принести припасы и прохладительные напитки, которые он раздобыл в зауиа. Спустя некоторое время все свидетели сцены в усыпальнице Шейха, за исключением Норбера Моони, по-видимому, погруженного в какие-то серьезные размышления, стали обмениваться своими впечатлениями и замечаниями относительно всех, этих странных явлений.

В сущности, никто не мог удовлетворительно истолковать или объяснить их, все решительно ничего не понимали. Никто, конечно, не сомневался, что под этими таинственными приемами и атрибутами скрывается какой-нибудь ловкий фокусник, но указать на то, как именно все это происходило, не было никакой возможности;

Слова оракула относительно планов и намерений молодого астронома возбуждали всеобщее любопытство, особенно задевали за живое доктора Бриэ.

— Послушайте, сэр Буцефал, ведь вы один из тайных заговорщиков, и потому вам известно, правду ли сказал этот оракул относительно планов господина Моони!.. Племянница моя, как видите, буквально сгорает от желания узнать разгадку этой тайны. Или, быть может, вы желаете предоставить удовольствие сообщить ей об этом господину Моони?

— Говорите за себя, дядя, а меня, прошу вас, не приплетайте напрасно! — весело крикнула ему Гертруда, — не пытайтесь прикрывать ваше непростительное любопытство моим желанием. Вы ведь отлично знаете, что вот уже трое суток, как тайна этих господ не дает вам покоя ни днем, ни ночью!

— Да, я в этом признаюсь, — сказал доктор. — Но клянусь, что любопытство мое чисто научное!

— Несомненно, что господин Моони не отрицал того, на что намекал или указывал оракул, — заметил господин Керсэн. — Но раз он не считает почему-либо удобным доверить нам своих планов и намерений, то не нам упрекать его в этом!

— Баста! — воскликнул на это доктор. — Ведь теперь это уже стало тайной Полишинеля!

В этот момент Норбер Моони, шедший все время молча, поднял голову и сказал:

— Тот прием, к которому прибегает этот оракул, весьма прост. Вероятно, это большая слуховая труба, соединяющая зауиа с могилой Шейха; посредством этой трубы Могаддем может слышать вопросы, задаваемые оракулу, и отвечать на них; или же это просто голос какого-нибудь чревовещателя. Но тем не менее крайне удивительно то обстоятельство, что говорящий так свободно и так прекрасно изъясняется по-французски, а главное, что он успел пронюхать о моих намерениях, потому что, как бы там ни было, оракул не соврал!.. Я действительно приехал в Суда» с намерением заставить спуститься Луну настолько, чтобы она стала для меня доступной. И вот теперь, чтобы не прослыть в ваших глазах за сумасшедшего, — сказал он, обращаясь к господину Керсэну и его дочери, — я должен объяснить вам, каким образом я намерен попытаться достигнуть этого… Не так ли, баронет? — добавил он, обращаясь к сэру Буцефалу.

— Да, конечно! — поддержал его тот.

— Итак, — продолжал молодой астроном, — если мадемуазель Керсэн и эти господа согласны уделить мне немного терпения и внимания, я за завтраком постараюсь рассказать им, каким образом у меня зародилась мысль, которая на первый взгляд должна казаться им бессмысленной и сумасбродной… Хотя я и после того не буду считать себя вправе ожидать, чтобы они признали ее вполне разумной, — я могу только просить их поверить мне на слово, что имею веские основания, чтобы не считать ее столь безумной и сумасбродной, как говорит голос тени Шейха.

Решив таким образом этот вопрос, к неожиданной радости и удовольствию доктора Бриэ, наше маленькое общество добралось до своих палаток и почти тотчас же село за завтрак. За десертом, когда все успели утолить свой голод, молодой ученый стал говорить. Не следя за каждым словом его рассказа, мы передадим в кратких словах всю суть, добавив к этому некоторые необходимые подробности, которые он, вследствии врожденного чувства деликатности и сдержанности, не считал возможным высказывать, так как они относились к его компаньонам.

ГЛАВА V. Бюро Королевской улицы в Мельбурне

За семь лет до прибытия «Dover-Castl» в Суаким трое мужчин собрались на нижнем этаже одного большого дома на Королевской улице, одной из самых красивых и широких улиц города Мельбурна, этой красы и гордости Австралии. Несмотря на то, что было уже около полудня, то есть самое деловое и горячее торговое время во всех англосаксонских городах, эти трое мужчин совершенно бездействовали, лениво и небрежно почитывая утренние газеты: «Аргус», «Герольд» и «Трибуна».

Все трое сидели в покойных зеленых сафьяновых креслах перед высокими красного дерева пюпитрами в большой зале, отделенной от высокого светлого вестибюля перегородкой из матовых стекол, а от улицы большими витринами, на которых прохожие читали следующую надпись медными буквами:

«Electric Transmission Company (limited)».

Peter Gryphins, Fogel, Wagner and C°

Sole agents.

у правой стенки стоял великолепный несгораемый шкаф с тяжеловесными стальными дверцами и замысловатыми запорами. Слева красовался пузатый мраморный камин и на нем модели различных электрических машин и подводных телеграфов. Планы, чертежи и графические изображения в роскошных рамах заполняли все пустые пространства на стенах. В одном из углов скромно притаился телефон, ожидая конфиденциальных сообщений. Форточки, проделанные в матовых стеклах перегородки, во всякое время были готовы отвориться для «приема сумм», для «выдачи справок», для «дивидендов». Весь паркет был устлан дорогим турецким ковром.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15