Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Газогенератор

ModernLib.Net / Медицина / Ломачинский Андрей Анатольевич / Газогенератор - Чтение (стр. 1)
Автор: Ломачинский Андрей Анатольевич
Жанр: Медицина

 

 


Ломачинский Андрей Анатольевич

Газогенератор

(роман ожизнимолодых военных учёных в последние советские годы )

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ВВОДНАЯ

— Вместо предисловия (Глава 1)

На гражданке газогенераторов много — одни из сопревшего дерьма метан могут получать, другие из угля угарный газ, да что далеко ходить — простая бочка с карбидом, дающая ацетилен для сварки, тоже газогенератор. Все они штуки мирные и в технике полезные. Однако в советской Военной Токсикологии назначение и народно-хозяйственная польза газогенераторов были весьма специфическими.

Газогенераторами назывались подвесные устройства на сверхзвуковых самолетах или ракетных боеголовкаx для синтеза и распыления химического оружия, например бинарных и тринарных газов. Ну не всегда только этих газов — пэ-гэ-гэшки (ПГГ) разные были. Допустим моделированные биотоксины с них же распылялись. Моделированный токсин это чуть-чуть измененный естественный токсин. За модель брали формулку какой-нибудь природной гадости и на её основе создавали что-нибудь новенькое — изменяли, чтоб покрепче было, для усиления «отравных» и боевых свойств: ботулотоксин — 21 миллион жизней на грамм, батрахотоксин — 19 млн, рицин — 1500 (совсем слабый), стафилотоксин — 59 млн (самый сильный), стрептотокс — 2 млн, тетродотокс — 16 млн и т.д. и т.п. Из тех же машинок можно было распылять кристаллическое ЛСД (ДЛК-25 по-русски), или Би-Зед (ПСТ-40, как его советский аналог назывался). Эти травили не насмерть — до психоза, но от этого были не менее эффективны. Чтоб каким-нибудь древним зарином полк уничтожить, то надо потравить процентов шестьдесят бойцов. А психотропами можно и тремя процентами управиться — когда в тылу измена, и ближний твой тебя в упор расстреливает с диким воем и ненавидящими глазами, то воевать с противником становится трудно. Приходится воевать со други своя.

Так что, как ни крути, а газогенератор, какую бы химию не распылял, являл собой весьма эффективное средство доставки и по праву считался неотъемлимой частью химоружия, как оружия массового поражения номер два. То есть после ядерного фугаса скромный газогенератор был наиболее грозной убивалкой, способной косить жизни миллионами. Номером три за ним шел эр-бэ-а (РБА) — распылитель биологических аэрозолей, чем-то похожая на ПГГ штука для применения биологического оружия — кристаллических вирусов, сухих бактериальных спор, а то и самого микробного концентрата. А вот на контейнеры с насекомыми-носителями или диверсантов отравителей-заражателей всегда смотрели, как на дополнительную экзотику. Хотя тоже весьма эффективную в перспективе. В конце XX-го века в реальных военных планах и документах эти методы на ведущих позициях тотальных конфликтов отнюдь не фигурировали. Им место было предпоследнее, где-то перед вилами крестьянской войны 1812-го года.

Конечно, распылить грамм стафилотоксина на 59 миллионов мирных, или каких других, жителей была несбыточная мечта военного токсиколога. В организм попадали тысячемиллионные части излитых в атмосферу ядов. Ну эту проблему тоже решили весьма просто — количеством. При массивном применении всей этой дряни по площадям (не по городским площадям, а по площадям в тысячи квадратных километров на карте) создавались необходимые концентрации, гарантировавшие стопроцентное отравление, или как это культурно называлось — боевое поражение всех людей, ну и всяких там птичек-зверушек до кучи. Поэтому в реальности получалась мертвая зона, сквозь которую с громадными потерями могла продраться только сама армия, затянутая в защитные костюмы и противогазы. Но в таком случае имелись свои сюрпризы — химсмесь легировалась специальными веществами-пенетрантами, способными растворить химагент в себе, а затем самим раствориться в резине. Например мирный, используемый в медицине ДМСО (диметилсульфоксид) при смеси с ФОВ (фосфоротравляющими веществами, типа VX или даже примитивных зомана-табуна) за минуты проводил их к коже лица прямо через резину противогаза. А колеса автомобилей? Положи на такое колесико ладошку, и будешь трупом минут через десять-пятнадцать! Хотя с бактериальным и иным химоружием белковой природы такие фокусы было делать сложнее — молекула слишком большая, через резину не пролазит.

Это сейчас Россия всякие там договора о хим-токс-бак-био запретах соблюдает. Толи у власти моралисты, толи денег нет. СССР на договора в этой области ложил с прибором, хотя подписывал их с похотливой улыбкой по первому предъявлению. Логика была простая — пусть им, врагам, с их сенатскими комиссиями по контролю за военным бюджетом трудно будет. В Стране Советов с этим было куда проще — дал подписку о неразглашении, а дальше уже твой личный выбор как жить — за колючей проволокой в виде учёного на спецпайкЕ, или за той же проволокой в виде зека на зоновской пАйке. Конечно нормальные люди выбирали спецпаёк со спецсанаториями. Были и дураки, но с ними система быстро разбиралась. Росли и множились на Руси филиалы всяких там биоцентров да пущиных-на-оке, номерных ленинсков да свердловсков, загорсков да арзамасов, ангарсков с приозерсками да островами возрождения.

Подобно тому, как Новая Земля из ведомства романтичных географов-полярников перешла в ведомство ядерных физиков-полковников, Чёрные Земли и близлежащая Голодная Степь совершили очень похожую трансформацию. Если раньше они были известны больше как кладбище сайгаков в казахских преданиях, то в период развитого социалистического застоя они стали вполне передовой в технологическом плане кузницей диссертаций по спецтемам в области химии и военной науки, молекулярной и генной инженерии, а также микробиологии и биотехнологии, вирусологии, эпидемиологии и прочая, прочая, прочая смежныя специальность. Помню, в начале 1990-х все американские журналы облетели фотографии — доктора химических, медико-биологических, просто биологических или просто медицинских наук работают чернорабочими в Казахстане по разрушению собственных лабораторий. Махают кувалдами в смысле. Сейчас уже Конгресс за эти дела денег платит мало — что надо ещё при Боре Ельцине порушили. Ныне в Голодной Степи и на Чёрных Землях одни фундаменты остались — всё оборудование по производству самых сильных токсагентов давно уже в виде металлолома переплавлено и народу продано в виде всяких Вольксвагенов да Хонд. Да и сами фундаменты основательно тротилом подпорчены. Мертва система, в том виде, каком мы, старики, её помним. Конечно, кое-что кое-где до сего дня осталось, но масштабы явно не те — как детская модель самолета и сам самолет. Ну вот, собственно, и конец нашей научо-популярной лекции из области военной токсикологии и иного неконвенционного оружия массового поражения, что было в закромах у СССР. Можно приступать собственно к историям.


— Чёрные Земли (Глава 2)


А они совсем не чёрные. Они — белые! Белые от соли, выступившей на засохшей глине. А сама глина к концу апреля растрескивалась на неровные плиты, размером со здоровую суповую тарелку, а кое-где и около полуметра. В трещину между ними запросто входит ладонь до запястья. Куда не глянь — мёртвый солончак до горизонта, где ничто, кроме вибрирующего миражного марева, не дает и намёка на движение. В полдень жара лезет к сорока пяти и навевает на странности — звон крови в ушах начинает казаться галлюцинаторным стрекотанием далёких цикад, как и иллюзорные ртутные «лужи» над небольшими ложбинками, где раскалённый сухой воздух глючит настоящей водой. Кое-где видны небольшие холмики высотой по колено, а то и ниже, но на некоторых растёт малюсенькая убогая солянка — смешное горько-кисло-солёное растеньице, похожее на гибрид кактуса с полынью. Местами соль слегка вымывается весенними и осенними скудными дождиками, но кроме солянки там всё равно ничего вырасти не может.

В трещинах же жизнь есть. Солдаты, устав от безделья, запросто вам покажут с десяток примитивных способов ловли громадных щетинистых фаланг, кажущихся существами не из мира сего. Чем живут эти желто-серые, как бы покрытые стекловатой, «инопланетяне» для меня осталось загадкой — в солёной глине жрать им определенно нечего. Фаланга, как и солянка, тоже походит на некий странный гибрид — смесь паука-тарнтула и скорпиона. Километров двести на юг или север (без разницы) казахи, или колбиты на древне-советском военном наречии, именно к результату таких бездумных половых связей и причисляли возникновение подобных arachnida. Скорпионьего хвоста нет, а клешни прижаты к головогруди, ноги в волосках, на которых у самок может сидеть многочисленное потомство. Что касается «прародителей» — то эти тоже водятся, правда не в изобилии. В изобилии на Чёрных Землях только военные из войск химзащиты водились.

Тарантулы — это громадные темно-серые мохнатые пауки. Эти соваются медленно, и ловить их одно удовольствие, однако ели укусят, то мало не покажется — при достаточной чувствительности к их яду будешь биться в судорогах, танцуя испанскую тарантеллу (откуда и название). Казахстанские скорпионы напротив, мелкие, но бегают быстро. Укус их далеко не смертелен, может как пяток обычных ос. Скорпионы — это любимая добыча солдат. Их ловят и заливают эпоксидкой — чуть полировки, и зрелище достойное музея, прям тебе доисторическое насекомое в янтаре, хороший сувенир на дембель.

Изредка встречаются каракурты — самая ядовитая паукообразная тварь. Тонконогий паучок с пятачок, весь чёрненький, на брюшке мелкие красные точки. Красивой концентрической паутины эта зверюга делать так и не научилась, как попало оплетет солянку здоровой редкой сеткой, напоминающей потерянную тонюсенькую леску, и всех делов — по видимому сказывается наследственная эволюционная бездарность с конца силурийского периода, когда предки aranei первыми вылезли из древнего океана на сушу. Ну сами посудите, что можно взять с членистоногого, установившего полнейший матриархат с каннибализмом? Как только мальчик каракуртик подходит к девочке каракуртихе, та радостно ему отдается, а потом его же и съедает — два плотских удовлетворения за раз. По-тюркски «кара курт» — «чёрная вдова», что весьма точно. На вид мирное насекомое, кушает одних малюсеньких мушек, а характер, не приведи Господь — ядовиты не по размеру, верблюды от их укуса обычно дохнут. Поэтому военный токсиколог каракурта уважает — нравится ему такой подход, любит он маленьких да удаленьких. Один капитан медицинской службы наводил порядок на вверенном ему складском помещении. Вооружившись баллончиком с дихлофосом, он двигал ящики и коробки, а при обнаружении паучков попрыскивал на них отравой. Так вот перед каждым пшиком он говорил им уважительное «извини, коллега». Во истину каракурт тотемное животное военной токсикологии.

Можно плюнуть на однообразие ландшафта, сесть на мотоцикл с коляской и бездумно погнать на север, ориентируясь исключительно на свою тень. Часа через полтора плавной тряски, как бы по окаменевшим морским волнам, но с хрустом солонца под колесами, вы вдруг вылетаете на настоящую мокрую глину. Первые секунды не можете понять, почему вас занесло, и почему белесый бетон-монолит неожиданно превратился в тонюсенькую корочку, скрывающую нечто стеклоподобно-склизлое, постепенно переходящее в настоящее илистое болото. Ну вот мы наконец и застряли — мотоцикл больше не заносит, он плотно сидит по ось колеса в только что казавшейся плотной, как взлетно-посадочная полоса, почве. Перед вами Лысый Лиман — здоровый, изрезанный, заиленный и залитый мутной, горькой рапой залив солёного Балхаша. Кое где от Лимана отходят небольшие мелкие рукава-протоки. Почему «протоки» я не знаю — все они слепо упираются в Чёрные Земли как некие флегмонозно-гангренозные аппендиксы. Хотя если протоки достаточно отделены от самого лимана мелкими бугорками наносной глины, то ветер не гонит в них солёную волну. А это значит, что там соль слегка разведена талым снегом (которого очень мало) или весенним дождём (которого ещё меньше). А это в свою очередь значит, что там есть жизнь! Там растёт знаменитый балхашский камыш. Только если на плавнях пресного Балхаша камыш достигает 3-4-х метров, то в протоках он достигает 2-3-х малюсеньких листков. Этакий бонсай-тросничок, размером с авторучку и хохолком с акварельную кисточку.

На Лимане бывает водоплавающая дичь, а весной и осенью, так её даже очень много. Гуси, утки, чайки и даже фламинго с пеликанами! Правда пеликаны редкие залетные гости — им на Лимане делать нечего, рыбы там нет, а вот фламинго до самого ноября торчат тут и там сюрреалистическим дополнением унылого пейзажа. Птица до ужаса имбицильная — часами топчется на одном месте, как новичок на бальном танце. Намутит ила, запустит свой уродско-согнутый крюк-клюв и чего-то там фильтрует с негромким щёлканьем. Гуси и лебеди поумнее — любят плавать с подветренной (или надвтренной?) стороны — ну, куда ветер дует, и кушают себе калорийную зеленую накипь из согнанных волной одноклеточных водорослей. Утки глупее — те задирают задницы кверху и жрут дно. А дне — «та це ж гимно, шо други птыци насралы», как сказал один мудрый прапорщик советских войск химзащиты. Чайки — те вообще клинические идиоты. Летают за жратвой или к нам на помойку (километров пятьдесят), или на большой Балхаш (тоже не близко). За каким им возвращаться на Лиман и носиться там целый день с заунывным кваканьем? Самые умные из чаек — мартыны. Они размером с хорошую курицу и одеты в светло-коричневое оперение. Эти жрут чужих птенцов. Мартына всякая другая тварь боится, а гнездятся они прямо на грязнючих глиняных холмиках посередине лимана. Птица ленива и гнезда не строит — кидает свои длинные яйца, похожие на коричнево-серый фарфор в крапушку, прямо на засохший ил.

Ещё есть мухи, живущие большими стаями у самой кромки воды, они взлетают мелкодисперсной кучей при малейшем движении. Твари многочисленные, но безобидные. Благодаря этим насекомым над водой постоянно носятся ласточки с открытыми ртами, пожирая с аппетитом всё, что туда влетело. Но где они гнездятся для меня осталось неразрешимой загадкой, вроде ласточки не водоплавающие, правда ведь? Да, ещё есть там комары — эти тоже дебилы, похлеще фламинго. Я не знаю, на каких дураков рассчитывают сии кровожадные насекомые — млекопитающие с вкусной тёплой кровью в этих местах появляются крайне редко, в основном вида homo sapiens подвида военнослужащих сверхсрочной службы.

А вот с иными зверями настоящая трагедия. Помню, в одну студёную зимнюю пору, когда снега нет, а мороз под сорок, зашло на Чёрные Земли стадо сайгаков из нормальной казахской степи. Врядли ветер их сбил с толку, скорее всего их вожак был проповедником из секты массовых самоубиств, ибо казалось, что они пришли к нам с единственной целью — коллективно умереть. Побродили сайги по промёрзшей солёной глине, да и околели все до одного. Низкокалорийная глина оказалась, не смогла компенсировать антелопьи потребности в пище. Потом до весны несколько гектаров степи напоминали мясохладобойню — среди кочек густо валялись кудлатые сайгчьи туши. Этот холодильник разведали вездесущие чайки и коршуны. Последние нажирались так, что не могли летать. Кроме суицидально настроенных парнокопытных, других теплокровных животных нет, если не считать десятка бродячих котов в Городке, да немногих собак и крыс, что живут на помойке. Ещё в домиках и казармах встречаются мыши и тараканы, да кое где под крышами живут воробьи и голуби. Но это так сказать, антропозависимые биоценозы, порожденные исключительно советской военной цивилизацией. Главным источником существования этих биологических сообществ является деятельность прапорщика-хозяйственника. От них, благодетелей, пополняется помойка отходами со столовой и мусором из домиков, в которых всегда имеется приличное содержание белков, жиров, и углеводов. А что ещё для счастливой жизни надо?

Но вот солнце садится за горизонт, рисуя флаг Японии в белесом от соленой пыли воздухе. Быстро смеркается, и гигантский термостат резко континентального климата переключается с жары на мороз. Апрельские плюс сорок за минуты падают ниже нуля, и вскоре можно отыскать иней на старых металлических бочках из-под солярки, разбросанных тут и там по степи. Вы уже забыли, что недавно снимали рубашку, вы торопливо одеваете ватник или кутаетесь в шинель. Круглым куском теста восходит громадная луна, и в её ртутно-люминисцентном свете становится отчетливо виден пар вашего дыхания. Вы опять ёжитесь и направляете свой взор на родную цитадель, из трубы которой также валит пар, отчетливо выделяясь на потемневшем горизонте кудлатой белой бородой гигантского Деда Мороза. Это горячее дыхание образуется после катализного пережога и выброса внутреннего воздуха — единственное, что разнообразит унылую пыльную серость пустынных сумерек. Наконец диссонансом к монотонному пейзажу и словно с пожеланиями доброй ночи, в холодной, но все же южной темноте, зажигает свои квадратные жёлтые огни Лобок.


— Лобок (Глава 3)


Когда его строили, то назывался он ЛК-3 — прозванный третьим или главным ЛабКа, чтобы отличать от уже существующих ЛК-2 и ЛК-1. Ну какой нормальный человек будет так говорить? ЛабКа — это лабораторный корпус, а ЭлКа — это тоже лабораторный корпус. Корпус ЛК-2 когда-то тоже был главным лабораторным, но потом стал мал, и рядом построили другой, но старое название сохранилось — его по-прежнему называли Элкой. А новый ЛабКа быстро перекрестили в Лобок. К такой трансформации приложили руку выпускники Военно-Медицинской Академии, в Лобке их много водилось. В ВМА тоже было похожее здание — УЛК, или Учебно-Лабораторный Корпус, вместилище кафедр микробиологии, эпидемиологии и военной гигиены, которое также обзывалось Лобком. Вот из-за подобного тематического родства и перенеслась ностальгия по Ленинграду на Чёрные Земли. Старпёрам-полковникам такое понравилось, и они комплекс маленьких старых зданий ЛК-1, соединявшихся с громадиной ЛК-2, прозвали Элкин Лобок, видимо с ностальгией по молодости, когда были Берия и Сталин, плюс некие эллочки рядом с молодыми тогда лейтенантами, а также малюсенькие трёхэтажные лаборатории, вместо нынешних монстров. Эллочки давно развелись и убежали на Большую Землю, а те первые здания сохранились, но там сейчас какая-то подсобка, мастерские и виварии.

Итого в центре стоял Лобок, рядом Элка, соединенная с Лобком подземным переходом, а с фланга к ней примыкал Элкин Лобок — хаотичное нагромождение соединенных флигелями трёхэтажных строений, выдержанных в советском научно-индустриальном стиле позднего репрессанса, где конические шиферные крыши и белые колонны у главного входа запросто соседствуют с глухими стенами красного кирпича и навесными блестящими наружными трубами воздухоподачи для принуждённой вентиляции. Рядом с Элкиным Лобком стояла Ада или Адок, или официально АК — Административный Корпус — неприметное четырёхэтажное здание за забором со специальной проходной, напоминающее типичное заводоуправление какого-нибудь периферийного предприятия. Однако в табеле о рангах Ада была самой главной — там был штаб части, научный и особый отделы, строевой и секретный отдел, а также отдел кадров. Ещё там получку выдавали, финотдел там тоже был. Ну и тыловики в отделе мат-тех обеспечения там же сидели. Короче, когда за зарплатой — то этот казённый домик нам был милой цыганкой Адой, а когда к начальству, то сразу Адком становился.

Рядом с Адой стояло трёхэтажное старое длинное здание склада, где выдавали обмундирование и хранили всё необходимое для жизни Лобков и Элки, а за складом находилась маленькая двухэтажная Секретка — секретная библиотека со специальным и общим читальными залами. Непонятно кто обозвал спецзал залом — мы её называли «Изба», а большой зал «Читальней». «Изба» состояла из десятка малюсеньких комнаток, где можно было читать «два нуля», «совсек» и «госваж». «Читальня» тоже была оборудована определённым образом — её зал был забит нагромаждением клетушек, отделяющих каждый стол лёгкими перегородками от любопытных соседских глаз. Там читалось ДСП и «один ноль», а также секжурналы (сек-, а не секс!). Для непосвященных в сакральные тайны режима обеспечения секретности в СССР поясню — ДСП (для служебного пользования) это ерунда, доступная почти всем, а «совсек» и «госваж» (совершенно секретно, государственной важности) тоже ерунда, только считай никому не доступная. Рядом с Секреткой была Научка — похожее здание, но с одним нормальным читальным залом и абонентским отделом, словом самая обычная научная библиотека, аналог имеющимся в каждом солидном НИИ или ВУЗе.

Потом был белый длинный забор из слегка рифлённых бетонных плит, какими обычно огораживали воинские части в СССР. В заборе имелись два разрыва в виде зелёных ворот с красной звездой и будочками КПП (контрольно-пропускных пунктов). Эти места назывались «На Городок» и «На Землю». Если поехать прямо по асфальтовой дорожке из Лобка через «На Землю», то через час начнет появляться полынь, а потом упрётесь в шлагбаум, где вас остановят. Выйдет солдат, будет рассматривать ваши документы, что-то писать в свой журнал От шлагбаума в обе стороны уходит ряд колючей проволоки, впрочем весьма чахлой и кое-где порванной. На столбах тут и там висят таблички «Стой! Запретная зона». Но вот вас выпустили, вы лихо катите ещё минут пятнадцать по хорошему асфальту, как тот внезапно переходит в плохой. Всё, дальше армия не при чём — обычная казахская дорога на Алма-Ату. За неё мы не отвечаем, о выбоинах и колдобинах пожалуйста жалуйтесь в Миндорстрой Казахской ССР.

А если поехать через «На Городок», то хороший асфальт Вас приведет к ещё одному забору — к «Части», отдельному полку химзащиты и трём батальонам спецобеспечения. Там три КПП, похожих на наши, они называются «Первое», «Второе» и «На Поле». Через «Первое» едут к Лобку, через «Второе» в Городок, а через «На Поле» на поле. На лётное поле. Один из отдельных батальонов носит не чёрные погоны, а голубые, да и вместо круглых блямб химзащиты у них лётные эмблемки. Авиаторы они, и офицеры там под стать — много лётчиков, есть даже испытатели. Второй отдельный батальон весь «красный с капустой» — в смысле красные общевойсковые погоны с пехотными эмблемами «сижу в кустах и жду героя» — звезда в капусте. Офицеры там самые обычные — это батальон охраны. Полк и третий спецбат чёрные. Спецбатовцы носят скрещенные пушечки, артиллерийские эмблемки, хотя сами ракетчики. Ну а полк… Полк войск химзащиты. С виду обычный, однако случись чего, то по мобилизационному плану на его базе можно развернуть три линейных дивизии этих же войск. Сказка? А вот и нет — необходимое оборудование на длительной консервации рядом в капонирах зарыто, а экскаваторы в полуподземном гараже стоят. Ну и нам, конечно, этот полк здорово помогает науку делать и обороноспособность советского государства поддерживать.

Если поехать от Части через Второе КПП, то через пару километров вы попадёте в Городок. Вообще расстояния здесь не случайны — от Лобка до Части шесть километров, от Части до лётного поля пять кэмэ, от Части до Городка ещё четыре. Точнее два, если до знака «Городок», а там ещё два, если до моего домика — лётное поле в стороне получается, но от дома номер 36 до Лобка пёхом полных два часа длинными ногами по хорошей погоде — двенадцать километров не шутка. Но ногами здесь редко топают — зимой ждут автобуса, а летом ездят на мотоцикле или машине. Зарплаты хорошие, машин у офицеров и «сверчков» много. «Сверчки», это сверхсрочнослужащие, те кто изъявил желание остаться в армии после положенных дух лет. Все мы живем в домиках и по советским понятиям очень комфортно. Домики в Городке хороши — двухэтажные коттеджи, каждый этаж (три комнаты, кухня и санузел) даётся на семью, а если холост, то три комнаты на двоих. Заборов нет — кому придёт в голову пустую глину огораживать? Да и расстояния между домиками солидные — от ста до двухсот метров от угла до угла. Сделано такое не случайно и обусловлено исключительно «рассредоточением личного состава и семей на случай утечки или выброса». В смысле, чтоб пореже люди были, если гадость с неба закапает. В Городке есть детсад, школа, Дом Быта, Военторг и Спецгостиница. Ещё есть цветы. Они есть исключительно у того, кто женат — перед домиком кладутся разрезанные пополам шины от грузовиков, туда насыпается привезённая земля, и сажаются цветы. Потом надо ежедневно поливать, а это уже удел жён. В обычную землю их сажать бесполезно — всё убьёт соль.

Конечно же далекий Лобок был сердцем всего Городка. Мы все здесь жили ради него. Он походил на громадную бетонную коробку с множеством сравнительно небольших квадратных окон. Эти окна имели тройные алюминиевые рамы с толстенными стёклами и плотными резиновыми прокладками. Открывать окна было строжайше запрещено, да похоже, что они с момента строительства никогда не открывались. Я понятия не имею, откуда берется грязь и пыль между герметичными рамами, но она там берётся — окна выглядели несколько грязно, хотя изнутри в Лобке все сияло чистотой и стерильностью. Внутри Лобка были лаборатории. Разные лаборатории — патогистологические, иммунохимического анализа, химической масс-спектрофотометрии, гелиевой газхроматографии, анализа ультраследовых остатков, гельэлектрофереза и т.д. и т.п. Много лабораторий — пара десятков на этаж, а этажей — двенадцать вверх и семь вниз. Между первым и минус-первым стояла «переборочка» — громадная монолитная шестиметровая железобетонная плита, что должна была спасти Минуса при воздушном ядерном взрыве. Лифты сквозняком через неё не ходили, надо было делать пересадку с верхних на нижние, пройдясь через «переборочку» по закрученным ступенькам.

Вообще на Минуса было ходить проблема — туда требовался или спецдопуск с красным пропуском, или разовый пропуск, что оформлялся в строевом отделе штаба части, или тут же, в Лобке, в отделе временных пропусков. А ведь порой приходилось бегать на Минуса по три раза на дню — вот мы и матюкали три раза в день нашу Семёрку — 7-й «Секретный» Отдел, главной и единственной задачей которого было обеспечение режима секретности нашей воинской части. Но режим секретности худо-бедно соблюдался, на наши матюки секретчики не обращали никакого внимания, но и пропуска выдавали особо не вникая в причины. Да и невозможно было им эти причины объяснить!

— Товарищ старший лейтенант, зачем вам во вторую нейрогистологию?

— Как зачем?! Мне вот это по Нислу и Гольджи-Коксу прокрасить надо… Я им Джи-Ди-Эм-Эс, а они мне классику!

— А-а-а… Ну ладно — разовый до 12-00.

И что вы думаете, этот дурак вообще хоть слово понял? Да ничё он не понял, а если мне надо, то по Нислу я и сам у себя там на верху прокрашу, вот уж невелика наука. А вниз на Минуса мне надо о рыбалке с друзьями потрепаться, такая вот у нас тут секретность — все про всех всё знают, и тот словесный понос про тканевые исследования пустая формальность, галочки ради.

А вот в Элку и Элкин Лобок я могу ходить без проблем — кроме Ады и Минусов мой доступ и синий пропуск это позволяли. Правда войти в корпус ещё не означало войти в лабораторию. Вообще-то в чужую лабораторию можно легко проникнуть, если там работает твой друг, который своим перфоключом откроет тебе двери. Перфоключ — это такая квадратная пластмассовая карточка с дырочками. Тогда магнитных полосок ещё не было, вот и писалось фломастером на куске пластика воинское звание, фамилия-имя-отчество, отдел и личный номер, а потом этот кусок перфорировали, делая из него ключ. Замки были электронными, как всунешь туда ключ, так примитивный компьютер-бегемот в 7-м Отделе фиксирует, что мол такой-то во столько-то вошел туда-то. А если двери не открылись, значит такой-то за каким-то пытался войти куда ему не положено. Потом вызывают и спрашивают, за каким? Ну и на этажах стояли вахтенные контролеры — прапорщики с пистолетами да солдаты с автоматами, которые просто смотрели твой обычный пропуск, книжечку-разворотку с фотографией и печатями допуска. По началу такой контроль создавал ощущение значимости собственного дела, однако за месяц это приедалось, и мы на все эти меры смотрели как на некую дурь, не только мешающую нормально работать, но и как на неизбежную необходимость вроде снега зимой.

Была б моя воля, то я бы Лобок построил между Адлером и Сочи. Но его построили на самых гадких землях Советского Союза. Может вечная мерзлота и хуже нашей глины, но там холодно, и это плохо для особоопасных микробов и ядов — при низкой температуре они долго сохраняются, а вот под казахстанским солнцем совсем наоборот, быстро распадаются. Приходится нам тащить службу не в курортной зоне у синего Чёрного Моря, а в закрытой зоне на белых Чёрных Землях. Нас тут много, и все мы чем-то схожи. О себе я рассказывать не буду — рассказывать особо нечего, да и судьба заурядного кэ-эм-бэ-эна, кандидата медико-биологических наук, не интересна в силу своей типичности. У меня много друзей, и жизнь некоторых поинтересней моей будет. Взять хотя бы Фила. До последнего времени он был обладателем такой же банальной судьбы, как и моя, разве что жена его работала в Лобке, как и он сам. Мне легче, у меня жены не было, а значит и личной драмы быть не может. А у него была, вот и вышла драма. Вот уже какой вечер подряд мы выезжаем на моём чахленьком «Юпитере» на берег Лысого Лимана и сидим там бесцельно. Точнее у меня цель есть — я хочу чуть-чуть помочь Филу, а главное послушать его рассказ. Я люблю слушать чужие рассказы, не только Филовы, а любого, кто готов мне их рассказать. Я слушаю, а потом плюю на ведомственные инструкции — я их в тайне записываю в свой дневник. Дневники вести строжайше запрещено, всё что касается научной деятельности необходимо фиксировать в прошитых рабочих журналах, а потом отражать в квартальных и годовых отчетах под грифом соответствующей секретности. В моих дневниках ежедневной работы мало — это копилка интересных моментов из людских судеб трудяг ЛК, наших моментов из нашей жизни.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КУРСАНТЫ-МЕДИКИ

— Во солдаты (Глава 4)


В школе Феликс Феликсович Рутковский считался очень прилежным учеником. Он всегда исправно делал уроки, получал пятёрки, участвовал в разных умных олимпиадах городского уровня и не совершал плохих поступков. К десятому классу перед ним стал вопрос «куда дальше?» Мать Феликса на этот вопрос отвечала весьма демократично — куда хочешь, а лучше у отца спроси.

Отца Феликса звали Шапкин. Вообще-то Шапкин был родным Феликсу и официально его звали Феликс Войцехович Рутковский, но так как он был хорошим подпольным скорняком, шившим отличные меховые шапки, то народ и окрестил его Шапкиным.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9