Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мико

ModernLib.Net / Детективы / Ван Ластбадер Эрик / Мико - Чтение (стр. 32)
Автор: Ван Ластбадер Эрик
Жанр: Детективы

 

 


      - Возможно, его погубили вторгшиеся к нам варвары полковника Линнера. "Итеки" задушили его. Я начал мстить. Я подложил полковнику яд, который проникает через поры кожи и не оставляет следа. Это медленно действующий яд, убивающий постепенно, день за днем.
      - А что потом?
      Он кивнул.
      - Ты права. Юко должна умереть, но об этом не должен знать мой брат Николас. Пусть это станет для него неожиданным... когда придет час. Тогда я встречусь с ним лицом к лицу и только перед тем, как нанести смертельный удар, расскажу о судьбе его возлюбленной. Так будет исполнена воля беспокойного "ками", который витает вокруг меня и требует возмездия и отдыха.
      Смерть, смерть и снова смерть. Она витала над ними, словно их захлестнула волна в море возмездия. "Гири", который должен выполнить Сайго, казался Акико чрезмерно тяжелой ношей. Неудивительно, что его душа обращена в прах. Как хорошо, что она понимала теперь близость его и своей кармы.
      Она непроизвольно потянулась к нему, провела пальцами по его руке. Он повернулся к ней лицом, во взгляде вспыхнул вызов, и тогда она сказала:
      - Позволь мне прогнать "ками" в мыслях хотя бы ненадолго.
      Что-то в нем смягчилось, преграда рухнула, и гордый воитель замер в ее объятиях, как ребенок, прильнувший к материнской груди.
      Холод не мог загасить огонь, и Сайго впервые в жизни почувствовал горячий прилив крови в своем пенисе от прикосновения женщины. В его отношениях с Юко всегда присутствовало некое насилие, но чаще такое происходило даже не с ней, а с юношами-любовниками, и во всем этом не было ничего, что можно назвать любовью.
      Но с Акико все было по-другому. Может быть, потому, что он позволил Акико смягчить себя и овладеть собой. Да, он отдавался ее ласкам и отвечал на них нежными прикосновениями сильных и огрубевших рук, тех самых рук, которые несли другим боль и смерть, а теперь гладили в долгом легато белое, как снег, душистое тело.
      В то мгновение, когда ее влажные губы коснулись его губ, когда он ощутил прикосновение ее ищущего языка к своему, он испытал возбуждение столь сильное и экстатическое, какое доступно лишь девственнику.
      В искусстве любви он и был девственником. Мягкость и сострадание не находили места в его душе. Любовь была ему неизвестна. "Мити".
      Ее груди отзывались на его прикосновения. Его охватило пьянящее чувство при виде ее отвердевших сосков. Он хотел овладеть ею немедленно, настолько сильно было его желание.
      Но Акико отвлекла его своими губами, движениями рук, опытных в искусстве любви, трепетом бедер.
      Чувствуя приближение разрядки, она удерживала его потенцию как можно дольше, чтобы он не закончил до того, как они захотят этого вместе. Кончиком языка она тронула его соски, поглаживала пальцами его мошонку, сжимала головку члена мягкой плотью внутренней стороны бедер.
      Она охватывала его снова и снова до тех пор, пока напряжение не достигло высшей точки, стало настолько невыносимым, что ей стало жаль их обоих, и она впустила его в свою вагину.
      Он вошел в нее с долгим стоном, веки его трепетали, грудь Дышала тяжело, пока расслабившиеся бедра не замерли в изнеможении.
      Она не позволила ему двигаться, опасаясь, что слишком мощный толчок приведет к эмоциональному срыву. Она обхватила руками его ягодицы и тесно прижалась к нему. Затем она начала напрягать и расслаблять свои внутренние мышцы, и это позволило ему сократить число фрикций до наступления полного оргазма.
      Акико смотрела ему в лицо и видела, что он благодаря ей с упоением витает в облаках. Она сама наслаждалась неповторимыми ощущениями, которые он доставлял ей. К тому же это означало хотя бы временное изгнание "ками", преследовавшего его и днем и ночью. По их спинам пробежал озноб, приятная дрожь, мягкая, словно узор на стекле в морозный зимний день. Их тела соприкасались - упругие, гладкие и скользкие, будто смазанные теплым маслом.
      Глаза Акико выражали лишь упоение своими ощущениями, она замкнулась в себе, блуждая в сладком сне. Она взглянула на Сайго. Он видел и понимал все. Его тело то продолжало стремиться к ней, то на мгновение замирало. На шее напряглись вены, а зубы скрежетали при попытках продлить экстаз. Но он иссяк.
      - О-о, еще! - выкрикнула она, кусая его шею и чувствуя, что и ее вожделение угасает.
      Он все прижимался к ней, дыша тяжело и неровно; потом наступило успокоение. Нужно было одеваться, но он все еще не хотел оставлять ее.
      На глазах у него навернулись слезы; она спросила, чем он огорчен, и он ответил:
      - Я вспомнил тот бамбук, мимо которого мы сегодня проходили. О, как бы я хотел походить на него, оставаться упругим и несгибаемым даже под большим грузом.
      Постепенно он пришел в себя и стал тем Сайго, которого она знала; некоторое время они сидели словно завороженные чем-то, не касаясь друг друга, даже избегая этого. Акико показалось, что по каким-то необъяснимым причинам Сайго смутило то, что произошло между ними, словно он нарушил собственные моральные принципы и только что осознал это. Она хотела сказать, что эти слезы лишь от неловкости и смущения, но удержалась.
      Казалось, его мучает то, что им овладевают те же чувства и желания, какие испытывает любой другой человек. Акико узнала Сайго достаточно, чтобы понять, что он внутренне обосновал для себя свою избранность, свое отличие от всего человечества.
      Если он верит в Бога, то лишь в собственного, предназначенного только для него. Подобно тому как большинство людей получают энергию при общении со Всевышним, он черпал силы в своей избранности. Именно чувство избранности убеждало его в верности и необходимости собственных поступков. Без этой веры он был бы - как священник без Будды - сам не свой.
      Но именно его отстранение сильно задело ее, и она не смогла удержать язык за зубами.
      Глядя прямо ему в лицо, она спросила:
      - Ты не получил удовольствия от нашей близости, Сайго-сан? Ты не почувствовал излияния любви, как я?
      Он скорчил ироническую гримасу.
      - Любовь! Пфф! Ее не существует!
      - Но совсем недавно ты говорил мне, что любишь Юко, - не отставала Акико, хотя и ощущала внутреннюю неуверенность.
      - То, что было у меня с Юко, совсем не похоже на то, что я испытываю к тебе, - произнес он недовольным тоном. - В то, о чем я говорил, я вкладываю иной смысл. Мои чувства к ней нельзя выразить словами. Но это определенно не любовь.
      - А ко мне? - Она знала, что все равно придет к этому вопросу, но боялась, что он не сможет ей ответить и удовлетворить ее настойчивое любопытство. - Что ты чувствуешь ко мне? Неужели это тоже невыразимо?
      - Вопросы, вопросы и снова вопросы. Почему это все женщины только и знают, что задавать вопросы?
      Это вырвалось у него так, словно пробудился долго молчавший вулкан. Он снова принял свой воинственный вид.
      - Я не переношу таких вопросов, Акико-сан. Ты прекрасно знаешь об этом и все-таки продолжаешь задавать их.
      - Но я же человек, - сказала она с грустью, - чего не скажешь о тебе, "оябун".
      Он засмеялся низким гортанным смехом.
      - "Оябун", вот как? Ну хорошо, Акико-сан, очень хорошо. Ты видишь меня насквозь. Как твой наставник, твой повелитель я расскажу тебе об этом, потому что ты умеешь поднять мое настроение.
      Теперь он подозревал, что непоколебимые ранее основы его существования разрушаются под ее влиянием. Ослепительные лучи солнца прорвались сквозь просветы в облаках; чувства переполняли Сайго, и озаренный светом ландшафт показался ему чужим, отгороженным невидимой границей. И словно из глубокой тьмы, мерцая огненными языками, перед ним предстал погребальный огонь.
      Казалось, сейчас, когда он смотрел на Акико, его внезапно осенила мысль, что на самом деле он никогда не любил Юко и не мог понять, что в отношениях между людьми вместо отчуждения и эгоистического удовлетворения может возникнуть особая теплота чувств.
      Он жадно вбирал глазами Акико с глубоким сексуальным волнением. Он не испытывал к ней той агрессивной тяги, какую испытывал к Юко или к многочисленным партнерам-мужчинам. Он ощущал теплоту, которая была для него утешением. Он понял, что говорил ей сегодня не то, о чем думал, причиняя ей страдания, сам того не подозревая.
      Внезапно стало темнеть, небо заволокло пеленой низких облаков. Воздух сделался влажным и тяжелым. Все предвещало скорый дождь или снег. Темный пурпур сумерек опустился на землю.
      - Похоже, что надвигается буря, - сказал он. - Пора уходить.
      Он пытался отвести от нее свой взгляд, но не мог. Сейчас он был похож на ребенка, перед которым поставили вазу со сладостями. И в то же время он хотел оборвать невидимую нить, которая все туже связывала их. Для него было важно вновь вернуть самообладание и доказать себе, что новые чувства не повлияли на систему его ценностей, не изменили их, что непоколебимое воинственное начало все еще бурлит в его жилах.
      Он поднялся и направился прочь, словно забыл о ее существовании. Акико собиралась пойти за ним, но заметила, как он свернул с дороги, будто что-то искал среди сосен.
      В этот момент он повернулся. Левой рукой он держал за загривок мохнатое серое существо.
      - Эй, Акико-сан, смотри кого я нашел! Волчонок!
      Акико осторожно приблизилась к нему. Он весь светился такой беззаботной, почти детской радостью. Она подумала, что приятно видеть его таким восторженным и беззаботным. Как бы она хотела продлить эти минуты! Но тут что-то стремительно пронеслось по воздуху в сторону, где стоял Сайго. Акико хотела крикнуть и предупредить его об опасности, но было слишком поздно.
      Нечто большое и серое, рыча, накрыло Сайго своим телом. Сайго покачнулся и повалился на бок. Он машинально выпустил из рук волчонка. Но волчица рвала человека с беспощадной жестокостью.
      Акико отпрянула, глядя, как два тела - человека и зверя - катаются по заснеженной земле. Она изогнулась, стараясь ухватить волчицу за загривок и освободить Сайго, но тот, отбиваясь, упал и, увлекая за собой зверя, покатился по насыпи вниз к реке.
      Акико побежала к краю насыпи - до берега было в высоту футов двадцать; она увидела, что Сайго весь изогнулся, а лицо его искажено неистовой болью. Цепляясь за что попало, она сползла вниз по насыпи. Приземлившись на ягодицы, начала отчаянно бить зверя ногой, стараясь попасть носком ботинка в морду волчицы.
      Волчица вдруг подскочила в воздухе, взвизгнула и, приседая на бегу, понеслась в сосновую рощу, где остался детеныш.
      Акико стояла на коленях возле Сайго. Его лицо, плечи и предплечья были изранены. Следы от волчьих зубов виднелись повыше левого запястья. Однако все это было не так страшно, как изогнутый под неестественным углом позвоночник. Расширенные зрачки Сайго свидетельствовали о страшной боли, которую он сейчас испытывал.
      С крайней осторожностью она перевернула его на живот. Она сразу поняла, что при падении он повредил верхнюю часть позвоночника об острые камни выступа насыпи. Бережно, словно врач, она провела пальцами по его изуродованной спине. Три, а может, и четыре позвонка были повреждены.
      Она глубоко вздохнула. Помимо всего прочего Сунь Сюнь был сэнсэй "коппо". Двумя пальцами он мог сломать любую кость в теле врага. Это было наиболее распространенной и хорошо известной частью "коппо". Но Сунь Сюнь научил ее и другому виду "коппо": "кацу". Это была форма возвращения к жизни.
      Однажды она видела, как он применяет "сэйкоцу", разновидность "кацу", и попросила его научить ее этому более эзотерическому и сложному искусству. Практике костоправов.
      Акико понимала, что если она начнет лечение и допустит ошибку, то, вероятно, обречет Сайго на жизнь полупарализованного инвалида. А для него это все равно что смертный приговор. Но разве у нее есть выбор? Двигать его нельзя. И нельзя оставить одного даже на то время, какое понадобится, чтобы найти телефон. Он был уже в шоке и потерял сознание, значит, невозможно спросить, согласен ли он; если же она промедлит, его защитные силы могут истощиться, и он умрет.
      Итак, она отбросила все свои страхи и принялась за работу. Двадцать минут она работала с одним лишь небольшим перерывом. Как она и предполагала, четвертый позвонок был поврежден. Она не знала, поможет ли здесь "сэйкоцу айки" и не знала, можно ли продолжать.
      Она закрыла глаза и стала искать то немыслимое, что определялось знамением, голосом Разума. И тут инстинкт и нечто большее - чувство космической гармонии - подсказали ей, что нужно делать. Воздействуя большими пальцами рук на кюсё - жизненные точки - по обеим сторонам позвоночника, она стала нажимать внутрь и в стороны. Услышав звук, похожий на тот, с каким вылетает пробка из бутылки шампанского, она возблагодарила Будду за то, что он дал ей усердие и силу духа.
      Потом она опустилась рядом с ним, сломленная усталостью, но испытывая и огромное облегчение, и ее горячее дыхание растопило ледяную изморозь на обнаженной спине Сайго.
      Затем, приготовившись к трудному испытанию, она взвалила себе на плечи бессознательное тело Сайго, постаралась уложить его поудобнее и понесла домой.
      - Значит, это и привело вас сюда, - сказал он.
      Акико кивнула.
      - Да, Сайго рассказал мне о вас. Это он предположил, что я могу войти туда, куда он не может.
      - Я нахожу это дерзким с его стороны, - заметил он. - Но вряд ли неожиданным. Он не достоин того, чтобы появляться здесь. Я полагаю, что он вообще нигде не может надолго задержаться.
      Эти слова задели ее, ибо она понимала, что Сайго по доброй воле расчищал ей путь, которого искал сам, но не мог обрести.
      Кёки прервал ее мысли.
      - Чего же вы ищете здесь, Акико-сан? Неужели вы думаете, что я смогу дать вам то, чего не дали другие?
      - Я хочу научиться скрывать свою душу, - ответила она, - для проявления совершенного "ва", даже когда я близка к тому, чтобы нанести удар по врагу.
      Кёки налил еще чаю ей и себе. Они сидели друг против друга, скрестив ноги, на вымощенном камнем полу. Замок, в котором они находились и беседовали, был построен Иэясу Токугавой где-то в первой половине семнадцатого века для одной женщины, полупортугалки, полуяпонки по происхождению. Акико решила, что это была необычная женщина.
      Снаружи комусо в тростниковой шапке играл на бамбуковой флейте нечто заунывное.
      - Скажите мне, - заговорил он после паузы, - как это случилось, что у молодой девушки столько смертельных врагов.
      Не было иного выхода, кроме как рассказать ему все об Икан и фуядзё, о Симаде, ее отце, и о тех, кто вложил в его руки вакидзаси, о двух смертельных ударах в живот, уничтоживших его "хара". Его жизнь. Сеппуку.
      Кёки закрыл ромбовидные глаза.
      - Приятно видеть выражение столь благочестивого почтения к старшим со стороны молодых.
      Он взял прошитый золотыми нитями веер, лежавший возле него, и принялся легко обмахивать им лицо. Это было женственно и, как показалось Акико, неподобающе для него.
      Внезапно он перестал обмахиваться и бросил на нее пронзительный, испытующий взгляд. Веер бабочкой замер у его головы.
      - Мое пользование веером беспокоит вас, Акико-сан?
      Она должна была подавить свое желание солгать ему. Сайго предостерег ее от этого. Он говорил, что Кёки-сан сразу узнает и непременно попросит ее покинуть свою обитель. Акико стыдно было сказать правду, она покраснела.
      - Веер кажется неподходящим для великого воина, подобного вам.
      - Или вам.
      - Я вовсе не воин, сэнсэй.
      - Но вы стремитесь быть им.
      - Нет.
      - И вы отвергаете веер.
      - Как женщина, я...
      Она невольно открыла рот, увидев, как веер, гудя, пролетел по воздуху через всю комнату и воткнулся в самый центр сундука из камфарного дерева.
      - Не как женщина, - сказал Кёки, - а как воитель.
      Он глотнул чаю.
      - Пожалуйста, принесите мое оружие, - попросил он, поставив фарфоровую чашку.
      Акико встала и пошла через комнату. Подошла, дотронулась до предмета, простертого словно рука Будды и вонзившегося в дерево.
      Он сказал:
      - Это не оги, не просто веер, выдерните его из сундука, Акико-сан. Это гунсэн, боевое оружие.
      Когда она принесла веер, он сказал:
      - Все десять ребер выкованы из стали, а сам веер - это мембрана из стальной сетки, которая может разорвать на кусочки кожу, мясо, внутренности, а при соответствующем ударе даже кость.
      И гунсэн снова запорхал у его щек, послушная бабочка обернулась куколкой.
      - Ваша комната находится на втором этаже, - сказал он, - прямо под моей.
      "У меня нет родителей; я сделала небеса и землю моими родителями. У меня нет дома; я сделала сайка тандэн моим домом. У меня нет тела; я сделала стоицизм моим телом. У меня нет глаз; я сделала вспышки молнии моими глазами. У меня нет стратегии; я сделала саккацу дзидзай моей стратегией. У меня не было плана; я сделала кисан моим планом. У меня не было принципов; я сделала ринки-охэн моими принципами".
      Акико, одна в Комнате Великих Таинств, встала на колени перед двойной линией жезлов-амулетов и длинных белых свечей. Свечи были зажжены, их запахом полнилась комната. Казалось, что эта атмосфера вбирает ее молитвы, словно сами духи внимают ей.
      Замок Кёки располагался в узкой долине, где росли белые березы и лиственницы, где целые акры заняты были гигантскими азалиями и посадками персиковых деревьев. Тысячи метров над уровнем моря в Асама когэн. Здесь, в горах, было прохладно летом и морозно зимой. До Токио более 130 километров на северо-восток.
      Над долиной царил 2500-метровый Асама-яма, действующий вулкан, близко к вершине совершенно голый из-за частых извержений.
      По другую сторону гор, на северо-восток от тех мест, где стоял замок, простирались черные лавовые поля Ониосидаси, совершенно мертвые - порождение сильнейшего извержения 1783 года, названного впоследствии "Исходом Дьявола".
      Парки и виллы богатых людей разбросаны здесь повсюду, но их не видно из Замка Ямидако, или Змей во Тьме - по желанию Кёки ему было дано это имя вскоре после того, как хозяин обосновался здесь.
      Акико не имела представления о том, когда это было, как, впрочем, и обо всем, что касалось прошлого сэнсэя. Судя по внешности, в нем была часть монгольской крови - об этом свидетельствовали разрез глаз, широкие и плоские скулы, да и цвет кожи. Она могла представить себе его предков, завернутых в волчьи шкуры, отягощенных коваными латами; они примчались на своих конях из степей Китая, неся с собой белые вьюги, примчались, чтобы совершать набеги на деревни равнин.
      Акико и Кёки работали, придерживаясь строго формальных пределов, не отступая от них ни на минуту. Это было нечто прямо противоположное двум годам, .проведенным ею в Кумамото. Каждый момент ее времени здесь, в Асама, был заполнен делом, а безделье наказуемо. Оправдания любого рода нетерпимы, так же как и болезни, которые Кёки лечил различными натуральными припарками и смесями трав. Он был одаренный ёгэн, то есть химик, - Акико, которая болела редко, в любом случае выздоравливала в течение десяти часов. Тем временем ее занятия, даже наиболее сложные физически, шли без перерыва.
      Неделями они жили в условиях дикой природы, далеко от замка. Нередко это происходило в ненастную погоду - в разгар зимы или в конце лета и ранней осенью, когда тайфуны обрушивались на южное побережье острова, посылая один за другим черные шквалы, подобные острым когтям дракона.
      Все это делалось продуманно. Он учил ее, как использовать элементы ниндзюцу и даже во многих случаях подчинять их себе. С собой они брали только рокугу, "шесть предметов для странствий" ниндзя. Пять объединялись в шестом, утитакэ, полом стволе бамбука трехметровой длины. Внутри находились медицинские препараты, каменный карандаш, полотенце, шляпа и мусубинава, восьмиметровая свернутая бечева из женских волос, легче, чем обычная веревка, но также и крепче.
      Они жили среди деревьев и кустарников, возле бегущих вниз альпийских ручьев; на горных уступах у водопадов Сираито, накрывающих тонкой и прекрасной сетью водяных струй поросшие зеленые утесы. Техника цутигумо перешла к нему через его отца от Дзинная Укифунэ, наемного убийцы на службе у Нобунаги Оды, крупного феодала "даймё", единственного в своем роде среди всех ниндзя, так как он был карликом.
      Это была техника, как назвал ее Кёки, "летучей мыши на стропилах". Он учил Акико подниматься к потолку с помощью нэкодэ - кошачьих когтей из закаленной стали. Час за часом они висели в ночной темноте, контролируя дыхание таким образом, чтобы замедлить процессы обмена веществ в организме, и благодаря этому оставались неподвижными до самого рассвета.
      Они могли бы спрыгнуть на каменный пол гибко и бесшумно, без судорог в мышцах и боли в суставах, готовые - если была бы реальная ситуация - нанести врагу неожиданный смертельный удар.
      Однажды вечером, полтора года спустя, после того как она впервые вошла в замок, Кёки позвал ее в комнату, которую она никогда раньше не видела. Это была большая комната с потолком в виде арки, таким высоким, что его свод был погружен во мрак. Она разделялась необычными на вид дверями, сходными с китайскими "лунными воротами", представляющими собой полный круг.
      Здесь были татами, которые в Ямидако она видела впервые. Кёки опустился на один из них возле арки "лунных ворот". Перед ним стоял лаковый чайный сервиз, небольшое блюдо рисовых лепешек.
      Акико низко поклонилась, сняла обувь и опустилась на колени напротив него. "Лунные ворота" подымались над ними и одновременно между ними, разделяя сэнсэя и ученицу.
      Все было тихо в комнате, тихо и безмятежно. Акико, настроив себя так, как он учил ее, чувствовала только гармонию его "ва". Она наблюдала, как он заваривает зеленый чай; она не знала, что он владеет этим искусством. Его движения завораживали ее. Она ощущала расслабленность и покой.
      Кёки отложил в сторону веничек, протянул ей фарфоровую чашку с дымящимся чаем. Он наклонился к ней, и она повторила его движение, склонившись вперед. Ее лоб коснулся татами по другую сторону "лунных ворот".
      Шорох, словно шуршание шелка о плоть... Резкое возбуждение, мощный выброс адреналина. Акико подогнула голову и рванулась вперед, перевернувшись, словно мяч, на татами.
      Позади нее металлическое лезвие упало вниз с вершины "лунных ворот", вонзившись в татами на том самом месте, где секунду назад находилась ее шея. Упало - и ушло в пол.
      Акико вскочила на колени и уставилась широко раскрытыми глазами на своего сэнсэя, который спокойно потягивал чай.
      - Как? - недоуменно произнесла она. - Я не почувствовала ни малейшего всплеска вашего "ва". Там не было ничего... ничего.
      - За этим вы здесь, - просто ответил Кёки, - "дзяхо" прячет мое "ва".
      - "Дзяхо", - отозвалась Акико. - Магия?
      Сэнсэй пожал плечами.
      - Называйте это как хотите. У него много имен. Какое из них вы используете, неважно.
      - Оно существует?
      - Вы знали о моих намерениях?
      - Я могла умереть. Вы допустили бы это?
      - Лезвие высвободилось так, что я не мог больше контролировать его, сказал он. - Вы, как всегда, оказались хозяйкой своей судьбы. И мне приятно видеть вас здесь, рядом со мной. Вы не первая женщина, которая пришла сюда, чтобы найти то, что предназначается для мужчин. Женщина извечно обладает контролем над энергией, таким путем овладевая ею. Это косвенная стратегия; женственная стратегия. Таким образом в нашем обществе мать контролирует сына, а жена - мужа. Гораздо реже женщина ищет более прямые способы, желает получить абсолютное превосходство над мужчинами через собственную силу. Как я уже говорил, некоторые пытались. И ни одна не преуспела. Быть может, ты станешь первой жрицей. - Он встал и поднял руку ладонью вверх. - Идем. Пора начать твое истинное обучение.
      Он был как лицо под дождем. Она смотрела на него - и не видела. Он был рядом с ней и в то же время нет. Быстро, словно "ками", он мерцал, светился, а затем исчезал.
      Она провела с ним годы, он держал ключ к ее миру, проникал к ней с его помощью, но пришло время, когда она начала сомневаться; была ли она вообще в Ямидако.
      Швейцарские Альпы вздымались вокруг большого шале, в котором она лежала, обвязанная чистыми белыми бинтами. Она не могла видеть и большую часть времени не слышала ничего, что могло бы привлечь ее слух. Она жила воспоминаниями.
      Кёки сделался мечтой, невещественной почти как пар, поднимающийся от земли в лесу. Но это не относилось к тому, что она приняла от него.
      Каждый день сиделки в белых одеждах выкатывали ее наружу, на солнце, ровно на сорок минут. Швейцарцы в некоторых вещах были столь же точны, как и японцы. Например, в соблюдении расписания.
      Она вспоминала мгновение, когда разъяренный кабан вырвался из подлеска и бросился на них. Она стояла на ногах, когда яростно хрюкающий зверь налетел на нее. Она видела перед собой его клыки, острые, блестящие, кривые. Они торчали из пасти, готовые вонзиться в нее.
      Она не сделала ни одного движения. Ее душа была подобна гладкой поверхности озера. Она открыла рот. Из него само собой вылетело "киаи", известное как "тоатэ-ноатэ", отзвук удара.
      Зверь развернулся в воздухе, испустил резкий визг и отключился, как если бы что-то мощно сдавило ему глотку. Он грузно повалился на бок и лежал до тех пор, пока, как учил ее Кёки, она не решила прекратить свой крик.
      Она вспоминала прикосновение кимоно Кёки к тыльной стороне ее руки. Ощущение его присутствия в течение долгого послеполуденного сна, когда он, казалось, являлся в ее грезы, словно сон в Ямидако был частью ее подготовки. Ее тянуло к его урокам, как молодого мужчину тянет к сексу; она мечтала о них, это было почти наваждением.
      В их отношениях была целомудренность, которую она не помнила в отношениях с другими мужчинами. Он не был святым, но она не желала его. Потому что искала в нем иное - нечто большее, чем обладал только он. Он имел "дзяхо", и она стремилась к этому до тех пор, пока оно не стало ее любовником.
      Она вспоминала их развлечения. Она провела с ним семь лет, значительный срок для обоих; магическое число. Настал срок вернуться в мир и заявить о своей мести.
      Лицо под дождем, мерцание.
      Она была наполовину уверена, что после ее ухода замок обратится в руины, укрытые зеленью молодой поросли. Дождь падал ей на плечи в одном ритме с мелодией комусо. Перед ней легко и быстро проносились кролики, и одинокий ястреб парил в изменяющихся токах воздуха над верхушками деревьев.
      Спускаясь с морозных высот Асама когэн и смешиваясь с толпой туристов и постоянных жителей Токио, она думала о том, что человек, которого ей больше всего не хватает, - это Сайго и что уроки Кёки на семь лет стали как бы ее возлюбленным, потому что Сайго не может им быть. Она отодвигала мысль о нем в сторону, чтобы не мучить себя.
      Его больше не было в Кумамото, как ей сказали по телефону, и она направилась в пригород Токио, где, как он говорил, жила его семья.
      Она не встречалась с ним семь лет, но, когда рельсы железной дороги повели ее к месту назначения, ей показалось, что с тех пор прошло не больше семи минут. Один вздох времени. Между ними не было преграды, не было чувства отчужденности или перемен.
      Иногда Сайго рассказывал о своих родителях, и, конечно, она замечала выражение опустошенности на его лице, когда он говорил о смерти отца, но он не сказал такого, что подготовило бы ее к великолепию этого дома.
      Прежде всего, он был большой - редкое качество для японских домов; второе - его окружали прекрасные цветники и фруктовые сады. Это свойство ценилось высоко, и Акико была поражена тем, что столько всего принадлежит одной семье.
      Она была еще больше поражена, узнав, что "семья" сейчас состоит из матери Сайго и дюжины слуг. Ни братьев, ни сестер, ни каких-либо других членов семьи.
      Мать оказалась миниатюрной женщиной с удивительно властным лицом истинной жены самурая. Традиции для нее означали очень многое.
      Как желанный гость Акико была встречена у входа служанкой и препровождена в комнату, где другая служанка распаковывала ее сумки, в то время как третья проводила ее в ванную. Потом ее накормили жареным акульим плавником в соевом соусе, восхитительным холодным салатом из морских водорослей, якитогри из цыпленка, рисом и напоили светло-золотым чаем, вкус которого был ей незнаком.
      Между тем дело шло к вечеру. Четвертая служанка появилась, когда она закончила трапезу, и проводила ее обратно в комнату, где постель была уже готова. Таким образом, она провела первые шестнадцать часов в этом доме, не встречаясь с хозяйкой.
      На следующее утро Акико проснулась и оделась в свое лучшее кимоно, которое, поглядевшись в зеркало, нашла не слишком хорошим. Ее жизнь до сих пор оставляла слишком мало места для того, чтобы задумываться о приятной стороне того, что она женщина.
      Концы рукавов кимоно были обтрепаны, а шелк не лучшего качества. Итами же была прекрасно одета. Акико подумала, что она выглядит достойно общества самых знатных дам Японии.
      Они встретились в одной из комнат в шестнадцать татами, куда Акико проводили вскоре после того, как она оделась и тщательно причесалась. Молодая женщина, которая впервые ввела Акико в комнату, теперь очень вежливо и тихо постучала в сёдзи, вошла только после ее разрешения и, опустившись позади Акико на колени, почти час причесывала и укладывала ей волосы, пользуясь принадлежностями, которые Акико передала ей: "куси" из дерева цугэ, в прошлом он принадлежал Икан, и набор кандзаси - подарок Симады.
      Взяв у служанки зеркало, Акико была поражена, как она была похожа на свою мать. Сколько лет прошло с тех пор, когда у нее была такая прическа? Она не могла вспомнить, она не могла даже сказать, нравилась ли она себе сейчас.
      Между ними стоял чайный прибор прекрасной работы из тончайшего полупрозрачного фарфора. Сложность чайной церемонии преследовала двойную цель. Она снимала напряжение и неловкость, неизбежно испытываемые незнакомыми людьми при первой встрече, а к тому же помогала сконцентрировать внимание на дзэн сути гармонии.
      К концу традиционного ритуала если они и не стали друзьями, то по крайней мере не чувствовали себя совершенно чужими друг другу.
      - Я рада, что вы приехали, - сказала Итами.
      У нее был приятный, хорошо поставленный голос, а манеры, хотя и традиционно сдержанные, несли в себе ту искреннюю теплоту, которая помогла Акико чувствовать себя непринужденно и спокойно.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41