Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Маськин (№2) - Маськин зимой

ModernLib.Net / Юмористическая проза / Кригер Борис / Маськин зимой - Чтение (стр. 10)
Автор: Кригер Борис
Жанр: Юмористическая проза
Серия: Маськин

 

 


Есть и другая крайность, когда чёрт дёргает нас предоставить воспитание наших деток хитрому и мстительному обществу. А общество и радо. Оно тут как тут! И воспитает нам новых павликов морозовых в гремучей смеси с иванами сусаниными… Что с него, подколодного, взять, с этого нашего общества… Мы ведь не доверяем воспитания потомства палачам-убийцам? Как же мы можем доверять его государству, по сравнению с которым любой душегуб – чистый ангел в тапочках!

Все эти мысли волновали Маськина и Плюшевого Медведя по мере того, как они начали замечать, что Кашатка вырастает, а потом пришёл день, когда она вдруг выросла, и это стало очевидно даже ей самой. Маськин и Плюшевый Медведь сказали ей, что сами мало понимают в этой жизни, и всё, чему могут её научить, так это в точности скопировать их плюшево-масечное существование. А посему она свободна попробовать всё, что только ей заблагорассудится, прежде чем решить, какая именно жизнь подходит именно ей.

Кашатка, конечно испугалась, но, к удивлению Маськина и Медведя – согласилась! Вместо того чтобы объездить белый свет, она съехалась с влюблённым в неё литератором Стивенсоном, который стал еженощной жертвой её бандитского кота. Сам он, правда, пока ничего не писал, но всё время собирался, от чего создавал ощущение молодой курицы, которая вот-вот должна снести яйцо, но на поверку всё время оказывался петухом.

Вот тебе и на… А Маськин с Плюшевым Медведем думали, что испугается… и не уедет. Но прошло время, и стало казаться, что иначе и быть не могло. Кашатка оставила иллюзию, что настоящая жизнь начнётся когда-нибудь потом. С такой иллюзией жил даже великий знаток душ Оноре де Бальзак, женившийся на любви своей жизни г-же Ганской только за три месяца до смерти, хотя добрую половину взрослой жизни провёл в ожидании счастья, которое должно будет посетить его в этом долгожданном браке… Если великий мэтр так заблуждался, то куда до него наивной девочке двадцать первого века?

Однако Кашатка догадалась, что её настоящая жизнь не начнётся никогда, потому что уже давно началась! Она перестала скрытно и явно, сознательно и бессознательно бороться за свою свободу, ибо больше свободы, чем она получила, представить себе было невозможно, и все усилия своей прежней борьбы она приложила к обустройству своей взрослой жизни.

Мало найти себе надёжный источник пропитания, хотя этому поиску многие безуспешно посвящают всю свою нехитренькую жизнь. Самое главное – найти своё высшее, особое предназначение, а это так непросто, так непросто… что многие даже и не пытаются.

У каждого должно быть своё предназначение! Господь затем и дал нам свободу выбора! Вот у Маськина, например, было чёткое и простое предназначение. Он был – Маськиным. Если вы попросите пояснить одним словом, что именно входило в его обязанности, то я всё-таки отошлю вас перечесть все предыдущие главы этой книги и первую книжку тоже. А как иначе? Чтобы описать всю многосторонность Маськиных предназначений, нужно просто снова в точности повторить всё, что уже было сказано до сих пор. Плюшевый Медведь был при Маськине и служил по совместительству великим плюшевым мыслителем и потребителем манной каши. Гипнотизёр служил на кухне мебелью. Шушутка был источником шушуточных идей, Тыркин – воришкой, Барабуська – весельчаком и заводилой, и так далее по списку.

Кашатке же ещё только предстояло найти своё новое предназначение, о чём и шла речь в этой главе. Вы спросите: «А при чём тут Версачи и Тамагучи?» А ни при чём. Все эти глупости выветриваются из головы, как только у тебя ни за спиной, ни впереди нет ничего, кроме безбрежного океана свободы!

Глава 28

Шушутка и премия Пукера

Корни письменного литературного творчества надёжно сокрыты в недрах веков, когда беспокойные доисторические подростки разрисовывали наскальными граффити стены глубоких пещер точно так же, как их нынешние несовершеннолетние коллеги размалёвывают стены подземных переходов, да и доисторические дискотеки не претерпели никаких изменений и в наши дни. В те времена, как и сейчас, не всем был дан талант изобразительного искусства, и когда обделённые оным первобытные шалопаи рисовали нечто малоузнаваемое, им так хотелось поставить стрелку и подписать: «Это – бык» или «Это – я, а это – опять бык». Но письменность ещё не возникла, и несчастные довольствовались приглушёнными стенаниями, сменяющимися дикими воплями, столь обычными для молодёжи в состоянии нереализованного пубертатно-творческого порыва во все времена.

В Древнем мире тоже было несладко. Представьте себе перевод «Войны и мира» Льва Николаевича Толстого на древнеегипетский язык. Бедным египтянам, пожалуй, не хватило бы наружной поверхности пирамиды Хеопса, чтобы изложить столь объёмный труд, даже покрывая своими соколами, львами и руками каждую каменную глыбу в отдельности.

Вот так выглядело бы имя Льва Толстого, написанное по-древнеегипетски. Кстати, обратите внимание на явное преобладание львов в этой надписи.



Однако не слишком удобно, не правда ли? В своё время Маськин, пользуясь стиральной машиной, переделанной Эйнштейкиным в машину времени, посещал Древний Египет с целью обмена опытом по консервированию помидоров с чесноком методом мумификации, от которого впоследствии пришлось отказаться, потому что конечный продукт был всем хорош и мог сохраняться тысячелетиями, но жевать его было невозможно.



Маськин, сдружившись с тамошними жрецами (жрецы – это такие люди, которые много жрут), поднаторел в египетской письменности и потом любовно рисовал иероглифы на всём, что только подворачивалось под его вечно ищущий творческий порыв. Маськин разрисовал ушастыми фараонами свой гараж, и Маськина машина даже стала воображать, что сама отчасти фараониха, и часами стояла неподвижно, пока Маськин её не заводил. Древнеегипетские письмена Маськину нравились за то, что можно было безнаказанно рисовать огромное количество животных, в то время как они к тому же ещё и обозначали всякие разные слова.

Слава богу, нынче мы овладели менее заковыристыми буквочками. То, как печатают и читают сегодня, нам кажется само собой разумеющимся удобством, однако пятнадцать веков назад, с окончанием «bonae literae»[31] древних римлян, наблюдалась полная неразбериха в рукописях, которые сначала неумело переписывали с греческих и римских оригиналов, а после друг у друга. Ко времени правления династии Меровингов письменность, как и мыслительный процесс, упала до самого низкого уровня. В течение этого периода невежества Средних веков письменность сохранялась только в монастырях и – в очень примитивной форме – при некоторых королевских дворах. Каждый монастырский сверчок заимел собственную манеру письма, которую чаще всего только сам и мог понимать. Переписчики с пером в руках, склонившись над кусками выскобленной овечьей шкуры в плохо освещённых помещениях, естественно, создавали то, что им было легче писать, а не то, что было легче читать другим. Когда Маськину доводилось разбирать манускрипты кулинарных рецептов того времени, ему всё время приходилось залезать в свою стиральную машину и отправляться в прошлое, и, подкупая нерадивого писца когда яблочком, а когда огурчиком, выспрашивать у него, что же всё-таки там было написано. А фруктово-овощные запасы Маськина, как вы понимаете, особенно в зимнее время, были не безграничны.

Но нынче эти тяжёлые для писательского творчества времена позади. Правда, литература, едва снова сделавшись в последние века благородным занятием, вдруг стала скатываться на задворки человеческой культуры, уступая место говорливым негритянским куплетам в стиле «рэп», широкоэкранным художественным канителям и телеинтернетной дребедне.

Так что в нашем компьютерном бедламе уже несколько поздно становиться властителем дум и душ посредством живого литературного слова. Хотя по старинке люди всё ещё печатают книги на бумаге и чрезвычайно гордятся своим писательским счастьем, ощупывая долгожданный сигнальный экземпляр.

Литература стала старомодной девой, нашёптывающей своим воздыхателям нелепые обещания, а эти неудачники верят, распустив уши, и пишут, и пишут, и пишут… Дудки. Наше писательское время кончилось, потому что писателю необходимо, чтобы население, по крайней мере, имело желание читать, а в наш электронный век можно прожить с весьма ограниченными навыками чтения.

Гибель письменности вообще кажется неизбежной. Нет, конечно, в далёком будущем будут встречаться особо утончённые рестораны с изысканными письменами, красующимися на салфетках, которые будут восприниматься столующимися, скорее, как старинный бессмысленный орнамент, точно так, как нынче в некоторых кафе зажигают на столе свечку, как перед образами, хотя меню прекрасно просматривается и при электрическом свете, бьющем, как в операционной, с потолка, да и официантку тоже видно без свечи насквозь, и она тоже явно не сошла с иконы.

Таким образом, ориентировать молодое поколение на писательскую деятельность может только маньяк или выживший из ума литератор, который сам всю свою жизнь разменял на уничтожение лесопосадок, ушедших на производство бумаги для его книг, а теперь он ещё и отпрысков своих норовит пристрастить к тому же неблагодарному занятию. Ремеслом сей труд, завещанный от Бога, назвать, увы, нельзя, ибо ремесло предполагает оплату, а нынче чаще всего платят не писателю, а писатель сам должен платить, и немало, чтобы его прочли.

Так что обучение «книжному искусству» теперь равносильно проклятию, и за него уже не принято благодарить ни Бога, ни чёрта. Кстати, нечистая сила тоже потеряла интерес к литераторам и нынче ошивается всё больше среди кинорежиссёров, телеведущих и звёзд эстрады. Предложение явно опережает спрос, когда речь идёт о продаже писательских душ, и черти более не проявляют к ним былого интереса. Душу стало ещё сложнее продать, чем авторские права, и писатели по старинке пьют горькую и лезут в петлю, но теперь на это уже никто не обращает внимания. Команды пустозвонов пишут серийные детективы под раскрученной маркой, и не менее серийные болваны продолжают по старой привычке читать их в общественном транспорте. Вот вам и вся литература.

Серьёзные книги скоро вообще запретят печатать, и не только из соображений сохранения лесов – зелёных лёгких планеты (хорошо же состояние её здоровья, если лёгкие у неё аж позеленели…). Макулатуры нынче много, и её можно использовать для производства новой бумаги, не вырубая лесных гигантов. Следует только дождаться очередной обвальной инфляции, и деньги можно будет с выгодой сдавать в макулатуру. Нет, серьёзные книги запретят из-за их чрезвычайной вредности. Дело в том, что, читая, человек может размышлять, ну, знаете, как говорится – «сидя с книгой, погрузился в думы». В современном мире мыслящий человек страшнее террориста, и это твёрдо установленный факт. Даже самый страшный теракт может уничтожить многих, но он никогда не сравнится с разрушающей силой мысли, никогда он не подорвёт самые устои ни одного ублюдочного государства. А вот мысль – свободная, толковая, трезвая мысль на это способна. Поэтому, запретив читать, людям автоматически приостановят мыслительный процесс, потому что размышлять во время просмотра телевизора не удалось бы даже Юлию Цезарю, ибо мелькание омерзительных картинок настолько увлекло бы императора-многостаночника, что он напрочь позабыл бы свои притязания на место в истории.

Маськин знал Юлия лично, и они нередко, если тот не был в походе, перезванивались на мартовские иды, потому что эти дни приходились примерно на то же время, когда Маськин справлял свой знаменитый праздник Мартозайца, на который он всегда лепил огромное количество пельменей с длинными ушами и варил свежее варенье из зимней земляники. О празднике Мартозайца в этой книге ещё пойдёт речь отдельно. В те последние печальные иды Цезарь не позвонил, а вместо него позвонил Брут. Маськин поднял трубку и сказал: «А, это ты, Брут?! А где же Юлик?», и тот соврал, что Цезарь в командировке. Маськин расстроился, потому что обычно Цезарь по телефону обучал Маськина варить варенье и лепить пельмени одновременно, однако из этого так ничего не выходило, потому что у Маськина либо пельмени получались сладкие, либо варенье – с пельменным тестом. А Маськину ведь так хотелось всё поспевать! Телевизор тоже в своё время отнимал у него слишком много драгоценного времени, пока он его не выбросил.

Вообще тот досуг, который был украден у человечества телевидением, уже ничто не сможет восполнить. Тысячи прекрасных дел и мыслей сгорели, не родясь, в лучистых волнах, исходящих от наших голубых экранов… Сколько ненаписанных и непрочитанных книг… А вы говорите, что рукописи не горят! Увы, теперь они сгорают, не родившись!

Несмотря на всё сказанное юный Шушутка так же гневно отвернулся от телевизора и твёрдо постановил себе стать писателем, принявшись за роман под слегка старомодным названием «Бесконечное путешествие в чёрную дыру». В романе было всё – погони, геройство, предательство и даже любовь. Закончив свой труд, Шушутка отослал работу на конкурс Пукера и, к своему удивлению, победил! Его наградили, но после этого Шушутка заскучал и решил оставить карьеру писателя, ибо в столь раннем возрасте уже всего добился и в принципе в своём романе уже сказал всё, что хотел сказать.

Вы знаете, так бывает, что есть авторы, у которых всё, что имеется сказать, с удобством займёт от силы полстраницы, но они всё пишут, и пишут, и пишут… А приглядишься – всё об одном и том же. То с одной стороны подойдут, то с другой. Вот я, например, такой автор. Сколько бумаги перевёл?! Ведь страшно подумать! А сколько ещё собираюсь перевести… А мыслей-то всего на пол странички. И чего вы меня читаете? Видимо, вам просто нечего делать. Вы спросите, а чего я тогда пишу? По той же причине, по которой вы читаете. Мне тоже просто нечего делать. Нет, конечно, и у вас, и у меня полно дел, но все они какие-то скучные и делать их совсем не хочется. А тут вам попалась моя книжка с картинками, вот вы и читаете, а я по той же самой причине её и пишу… не то чтобы для вас, но и не то чтобы для себя… Вот и поговорили. Вот и признались друг другу в никчёмности нашего обоюдокислого занятия: я пишу – вы читаете… И не о чём больше говорить!

Вы спросите, и чего это я таким отступлением скосомырлился куда-то в сторону? Да так, просто захотелось пооткровенничать. Я вам не помешал? Как – чему? Вашим думам над книгой? Нет? Ну, на всякий случай, извините.

Смешно и зябко смотреть на современных литераторов. Носятся по издательствам, отпихивая друг дружку, будто им там мёдом намазано… А мёдом-то давно совсем в другом месте намазано. Опустите ваши перья, опустите занесённый палец над клавиатурой с в доску родной кириллицей. Всё. Антракт. Наши письмена никому не нужны. Книги продвигаются не те, в которых совесть и смысл, а те, которые должны продвигаться в коммерческих амбициозных, да и просто политических интересах. И чем больше такого силоса скармливается сократившемуся поголовью читателей, утративших доверие к упакованным в красивые обложки минам, тем скорее из разряда читателей они перейдут в ряды телезрителей – убеждённых литературоненавистников, полных разочарования и холодной тоски, буквально по десять лет не открывших ни одной книги.

Мы научились у американцев делать яркие обложки и придумывать завлекательные названия, но позабыли о том, что сами американцы читают только под страхом смерти, и книги им служат, скорее, кирпичами в усыпальницах их мозгов.

Возрождающейся России нужны новые авторы, которые воспели бы её с новой силой, старые песни про тюрьму народов устарели, и теперь нужны новые, про новую тюрьму…

Теперь культурой занимаются на самых высших уровнях. Снова стало дурным тоном писать с ошибками, возникли какие-то конкурсы с привкусом пионерских и прочих лагерей. Возродилось забытое чувство отеческой руки, ласково подталкивающей нас в нужном направлении и легонько шлёпающей нас по нашим писательским попам, если мы бредём в направлении противоположном.

Русскоговорящий Интернет аккуратненько подчищен, всё в нём положительно и правильно. И как в старые времена, можно ругать всех, но только не Его Величество. Трудно вдоволь нарадоваться на обретение Россией прежних супостатных черт. Вот-вот, гляди, проклюнутся новые Пушкины, и понесутся шпионить за ними новые бенкендорфы… Одна забота, чтоб не вышло сразу вместо неопушкиных – неомандельштамов с неоворонками… Но, кажется, до этого ещё далеко, и конкурсы проводят совершенно объективные и ни в чём не запятнавшиеся лица – и исключительно на свои средства.

Ну представьте себе, пошленький иммигрантишка в одной европейской столице (да и есть ли у него вообще вид на жительство?) вдруг затевает международный конкурс поэзии. Его немедленно поддерживает в этом начинании официальная Россия. Побольше таких инициатив! Именно на этих конкурсах и будут назначаться будущие пушкины, тусоваться будущие мандельштамы и вербоваться будущие дантесы.

Вообще нет ничего благонадёжнее простодушной человеческой инициативы. Господа! Проявляйте побольше хороших инициатив, и вас обязательно поддержит возрождённая из пепла Россия! Она скоро станет чистой, как чисто вымытая посуда! Осталось ждать совсем чуть-чуть!

Но увы, у России есть только два состояния: либо это бардак, либо – тюрьма, причём переходный период от бардака к тюрьме настолько короток, что разглядеть его практически невозможно. (Если, предупреждённый о моей неблагонадёжности читатель всё ещё надеется, что я употребил слово «бардак» в смысле «беспорядок», то спешу его разуверить, как бы больно и неудобно мне это ни было).

Дали русскому человеку отведать «свободы» в форме крутого всеобщего бандитизма. Что, не нравится? А мы предупреждали. Ладно, так и быть, пожалуйте теперь обратно в кандалы. Лицензии, справки, инструкции, циркуляры, постановления, аресты, обыски, протоколы, приговоры… Пошла писать губерния…

Это то же самое что, достав из горящего дома погорельца, сразу утопить его в проруби для его же собственного блага, при этом упорно скрывая от него существование возможной безопасной, разумной середины! Россия мучает своих граждан не потому, что ей это нужно для успешного ведения хозяйства, не из экономии и не от врождённого садизма, а просто для порядка, для острастки, по традиции. Например, в Голландии по народной традиции носят деревянные башмаки, а в России, также по традиции, носят кандалы. Ну, такая уж у нас национальная обувь. Лапти все закончились (мы их слишком интенсивно применяли для хлебания щей), остались одни кандалы, и те тридцать восьмого размера. Мало того, что в кандалах, так они ещё и жмут!

Тут мне давеча рассказывали, что мормоны организовали в Ростове бесплатные курсы английского языка. Посадили. За что? У них не было лицензии на преподавание.

Сталин вообще был каким-то недоразвитым. И зачем он устраивал громкие политические процессы? Нужно было просто сажать за нарушение правил дорожного движения, за употребление нецензурных и цензурных слов в общественных местах и по месту жительства, за распитие пива в подворотнях, чая на кухнях, кефира в детских учреждениях, за курение крепких папирос, вредящих окружающему населению, и, конечно же, за неуплату с особо мелкой зарплаты налогов в особо крупных размерах. И комар бы носу не подточил! Сталин мог бы открыто заявить, что в его России полная свобода слова. Кто-то рассказал политический анекдот – а его расстреляли за попытку перехода улицы на красный свет. Ну не на тот свет хотел перейти товарищ, а перешёл на тот – спасибо, товарищи поправили.

Вообще, если кто-то будет заявлять, что у ищеек нет прогресса, – плюньте ему в лицо. Ищейки – самые продвинутые правдоборцы, и в этом отношении прогрессивнее их не найти. Помнится, некоторые пытались применить подобные методы в школе, наваляв тумаков сопляку под предлогом того, что он не выучил урок по физике. Видимо, такие методы наконец пробрались и повыше, и теперь мы можем быть совершенно спокойными за будущее свободы слова. Свобода слова останется навсегда! Её никто и не собирается отменять. Просто по разным посторонним причинам рано или поздно на свободе не останется никого, кто был бы способен это слово произнести, а также никого, кто мог бы это слово услышать…

Глава 29

Маськин и анархия

Нам, дорогой читатель, необходимо прояснить один очень немаловажный вопрос. Вот я, а вместе со мной и Маськин, и многие его домочадцы, повсюду ругаем государство. Называем его разбойником, душегубом, ублюдочным и так далее. Может сложиться мнение, что мы анархисты. Ну, во-первых, между работами Кропоткина и убеждениями пьяного матроса с лозунгом «Анархия – мать порядка!» связи не больше, чем между лампой дневного света и паяльником. Во-вторых, мы с Маськиным вовсе не анархисты. Мы не против государства как единственно возможного образа цивилизованного существования людей. Мы против существующей его формы.

Мы убеждены, что государство призвано решать хозяйственные потребности своих жителей, чтобы им не было голодно, холодно, боязно и вообще противно на душе. Государство – это слуга народа, который должен обслуживать и вытирать крошки у рта каждого, пусть последнего доходяги. А выходит вовсе иначе.

Представьте себе, что немощная, но богатенькая старушка наняла домработницу, в обязанности которой входит за ней ухаживать, а домработница власть в доме захватила, старушку заперла в туалет, сама жирует, ссорится вдрызг с соседями, которые периодически приходят, злые, в квартиру и дают тумаков, – только почему-то не домработнице, а запертой в туалете старушке, потому что именно народ ответствен за тех домработниц, которых он выбирает себе в правители.

Вот что такое государство в его современной форме. И различия между разными государствами состоят лишь в том, насколько бесчеловечно они грабят и унижают старушонку, пользуясь её жилплощадью и деньгами.

Причём учтите, что старушка маразматическая, с катарактой и плохо соображает, кто она, кто кого нанял, и вообще домработницы боится пуще смерти и дрожит, сидя запертая в туалете. Домработница намеренно держит старушенцию в таком состоянии, потому что если бы старуха хоть на миг прозрела, то от домработницы-садистки не осталось бы и следа.

Беда любого правительства состоит ещё и в том, что это не какая-то отдельно взятая, отвлечённая субстанция, а просто банда, состоящая из таких же маразматических подслеповатых старушек, которые сами от себя страдают, карабкаются друг на друга и опустошают холодильники и закрома как саранча.

Скажите, если бы разумный, трезвый и неслепой человек посетил такую квартиру, как бы он поступил? Он попытался бы поговорить с хозяйкой, павшей жертвой такого возмутительного отношения со стороны своей прислуги. Он бы аккуратно, пока домработница жрёт бабкино варенье на кухне, постучал в дверцу туалета, и тихим, но твёрдым голосом сказал: «Народа Населеевна (так, скажем, зовут несчастную старушку по имени-отчеству), как же вы, голубушка, такое допускаете?» А из-за двери послышался бы невразумительный лепет вперемешку со стонами: «Что ты! Что ты! Я без неё, домоправительницы, шагу не могу ступить. Вон у меня какие соседи – враз убьют. Да и поесть я сама не могу, и переодеться помочь некому!»

Что же у нас такое население беспомощное? И если оно превратилось в немощную старушку, значит, когда-то оно было молодым? И где её родные дети?

Ах, милый мой читатель. Бабка в молодости из детской немощности сразу перешла в старческую, всю жизнь сильно пила, детей своих била по голове и вырастила дебилами, а внуков сдала в детдом. А домработница проживала в квартире с самого старушечного детства. Вот вам и история отношений государства с его народом.

Прикрепление ярлыков – это самая любимая тактика плохих людей против людей хороших, которым ничего не остаётся, как отвечать взаимностью. Вот и ходит весь мир в ярлыках. Этот – идиот, тот – неудачник, Маськин – анархист, автор – еврействующий антисемит, зазнайка с ложной скромностью, богобоязненный безбожник и вообще ценный отброс общества.

Повесили ярлычок – и порядок! Ну ты, Боря, самый умный! Мы тебя поздравляем! Все кругом сидят довольные – тебе одному неймётся! А я робко: «Так ведь Толстой говорил…», а мне: «Да твой Толстой такой же дебил, как и ты…» А я растерянно: «Галилей доказывал…», а мне: «Так ты у нас Галилей? Поздравляем!»

Маськин тоже устал от обвинений в анархизме и решил повстречаться с князем Петром Алексеевичем Кропоткиным непосредственно. Вновь воспользовавшись своей стиральной машиной как машиной времени, он отправился в путь, прихватив только свои тапки.

Маськин долго разыскивал Петра Алексеевича по годам и заграницам. Маськин не хотел попасть к бедному мыслителю после его разочарований в российских революциях, произведших столь тягостное впечатление, и после его встреч с настоящими анархистами – грубыми, развязными молодыми людьми, принявшими за основу принцип вседозволенности. Маськин решил поискать Кропоткина до этого времени. Ведь тот провёл в эмиграции более 40 лет. Маськину посчастливилось застать его в Лондоне, как раз после того, как тот отсидел за проповедь анархизма три года во французской тюрьме и уехал в Англию по амнистии.



Пётр Алексеевич встретил Маськина ласково и напоил его чаем из самовара, угостил блинами, вареньем, и они чаёвничали с сахаром вприкуску и лимоном, наливая душистый чай в стаканы в подстаканниках.

Лишь выпив половину самовара, князь Кропоткин осведомился о причине Маськиного интереса к его скромной личности.

– Дело в том, Пётр Алексеевич, – обратился к корифею анархизма Маськин, – что меня стали частенько обвинять в анархизме, потому что я всё время выступаю против государства в его уродливых формах. Хотя Западная Сумасбродия, где я проживаю со своими тапками, представляет собой, можно сказать, образец государства наименее вредоносного и весьма терпимого к своим гражданам, это скорее исключение из правил, подтверждающее само правило, что всякое государство – чудовище… Вы знаете, анархизм часто воспринимается как вздорное учение, и я решил побеседовать с вами непосредственно, чтобы разобраться, в чём же тут соль…

Князь Кропоткин довольно почесал бороду и вежливо ответил:

– Милый мой Маськин, анархизм слишком долго оплёвывали, чтобы его возможно было принять благоразумному человеку, именно из-за дурных ярлыков. Однако он происходит из простого людского недовольства существующим положением вещей. Новый общественный строй видится ему как вольный федеративный союз самоуправляющихся единиц (общин, территорий, городов), основанный на принципе добровольности и «безначалья».

– Надо признать, что такая форма управления очень напоминает систему власти в нашей Западной Сумасбродии, – удивлённо промолвил Маськин, который и не знал, что вообще-то живёт при анархизме.

– Я пытаюсь подвести под анархизм научную основу и аргументированно показать его необходимость. Мне анархизм представляется естественной философией нормального человеческого общества. Я основываю анархическое общество на едином для всех законе – законе солидарности и взаимной помощи и поддержки. Я стремлюсь доказать, что перенос теории Дарвина на человеческое общество вздорен и абсурден, ибо дарвинское положение о борьбе за существование следует понимать как борьбу между видами и взаимопомощь внутри видов, а человечество, слава богу, невзирая на расовые различия принадлежит к одному биологическому виду, не так ли?

Маськин принадлежал к биологическому виду маськиных и поэтому промолчал… Хотя с князем был совершенно согласен.

– Взаимная помощь и солидарность – двигатели прогресса, – продолжал учёный. – Мной была исследована взаимопомощь среди племён бушменов и эскимосов, я выявлял её роль в создании таких форм человеческого общежития, как род и община; в период Средневековья – цеха, гильдии, вольные города; в Новое время – страховые общества, кооперативы, объединения людей по интересам (научные, спортивные и другие общества). В Германии существовала школа писателей, которая смешивала государство с обществом, которая не могла представить себе общества без государственного подавления личной и местной свободы. Отсюда и возникает обычное обвинение анархистов в том, что они хотят разрушить общество и государство и проповедуют возвращение к вечной войне каждого со всеми. Но государство – лишь одна из форм, которые принимало общество в течение своей истории.[32]

– Я совершенно с вами согласен, Пётр Алексеевич, – заявил Правый Маськин тапок, которого тоже напоили чаем, и он пришёл в своё наиблагодушнейшее состояние, – совершенно недопустимо отождествлять правительство и государство, ведь последнее включает в себя не только существование власти над определённой частью общества, но и сосредоточение управления, общественной жизни в одном центре. Наличие государства, помимо всего прочего, предполагает возникновение новых отношений как между различными группами населениями, так и между отдельными членами общества.

– Да, да, – подхватил князь Кропоткин, – я смотрю на историю, как на две параллельные враждебные традиции: римская и народная, императорская и федералистская, традиция власти и традиция свободы, – и когда возникает вопрос о выборе, мы пристаём к тому течению, которое ещё в XII веке привело людей к организации, основанной на свободном соглашении, на свободном почине личности, на вольной федерации тех, кто нуждается в ней. Пусть другие пытаются держаться за традиции канонического императорского Рима, которые до сих пор лежат в основе любого современного государства. В обоснование этого я могу заявить, что в XII—XVI веках Европа была покрыта множеством богатых городов, их ремесленники, учёные, зодчие производили чудеса искусства, открывали многое в различных областях знаний, их университеты закладывали основу науки, караваны, пересекая океаны, не только пополняли казну, но и возлагали новые знания на алтарь географии. Современное же искусство, по моему мнению, превосходит средневековое только в скорости, в динамике своего развития, а отнюдь не в качестве.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20