Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Скорость, маневр, огонь

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Иванов Анатолий Степанович / Скорость, маневр, огонь - Чтение (стр. 2)
Автор: Иванов Анатолий Степанович
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      Сам не знаю, как удалось отвернуть от скамеек, от бачка с питьевой водой и автомашины. Всех разогнал и остановился у самого «квадрата». Руки дрожат, в голове какая-то каша. Потом опомнился, немного успокоился и зарулил на стоянку.
      Прибежал инструктор и таких «ласковых» слов наговорил, что я и сейчас их помню наизусть…
      Здорово отругал Николай Сергеевич. И стоило. До слез было обидно, что я так опозорился. Инструктор надеялся как на хорошего курсанта и первым выпустил в самостоятельный полет, а я испортил настроение не только ему, а всей группе.
      Но вот я успокоился. Все постепенно встало на свое место.
      – В чем дело, Иванов? Что с тобой случилось? – спрашивает инструктор.
      – Потерял посадочное «Т» и не знал, как зайти на посадку. Половодье, земля вся в плешинах, ничего понять не мог.
      – Да, земля действительно сильно камуфлирована, – согласился Николай Сергеевич.
      В этот день самостоятельные полеты больше не производились. Но вскоре подморозило, выпал пушистый снег, установилась летная погода. Группа наша продолжала летать. Прошел месяц, мы закончили полеты, предусмотренные программой на самолете У-2. В конце марта приступили к освоению тренировочной машины УТ-2 конструкции А. С. Яковлева. Этот принципиально новый самолет уже давал некоторое представление об истребителе И-16: моноплан, верхнего крыла нет, обзор хороший и скорость чуть больше, чем на У-2. Внимания к себе новый самолет требовал более повышенного.
      К концу апреля приступили к изучению учебно-тренировочного истребителя.
      – Перед тем, как сесть на боевой истребитель, вы должны хорошенько освоить эту машину, – сказал нам Павлов, кивнув головой в сторону самолета с ободранными крыльями.
      Мы с недоумением посмотрели на жалкую машину. Кто-то засмеялся.
      – Напрасно хохочете, – недовольно сказал инструктор. – Этот самолет по технике пилотирования куда сложнее всех предыдущих! Он не прощает не только грубых ошибок, но и малейших неточностей в движениях при управлении. Допустил ошибку – в лучшем случае отделаешься поломкой. Поэтому обращаться с ним надо повежливее.
      – Так на нем же we взлетишь! – послышался чей-то голос.
      – А мы и не собираемся на нем летать. Сначала «побегаем» по земле. Для того и обшивка снята с крыльев.
      И мы начали «бегать». После тебя, без выключения мотора, садится в кабину следующий курсант. Так мы упражняемся до тех пор, пока не выработается горючее. Во время пробежек мотор работает на средних оборотах – дальше не пускает защелка-ограничитель. Но их достаточно для того, чтобы разбежаться до скорости в сто километров. Вот мы и носимся по аэродрому вдоль красных флажков, как на автомобиле, привыкаем. И вот нас начали обучать полетам.
      Итак, я в кабине учебно-боевого, строгого самолета. Сзади – инструктор. Выруливаю на старт. Взмахивает флажком стартер. Даю полный газ. Заревел мотор, самолет набрал скорость… Как был сделан первый полет, так и не понял. Времени не хватило собраться с мыслями, осмотреться. Не успел взлететь, как вот уже и посадка.
      Только с третьего или четвертого полета начал постепенно осваиваться и привыкать к обстановке. Смотрю на самолет, удивляюсь: крылья совсем маленькие, лоб широкий, закрывает значительную часть горизонта.
      Но постепенно все пришло к норме. Стало хватать времени и внимания на все. Полетели с инструктором в зону. Он показал какие эволюции возможно выполнять на И-16: глубокие виражи, снижение, пикирование, боевые развороты, бочки, штопор.
      И вот тут-то я почувствовал каким послушным может быть самолет в руках опытного пилота.
      Провозные полеты давались не легко. Масса новых ощущений, ошибок, неприятностей. Бывало не раз отругает инструктор – человек, который обязан и хочет поскорее сделать из тебя полноценного летчика. Ругали, конечно, за дело.
      Я, как и другие курсанты, не сразу к этому привыкнул. Наконец, обида на инструктора исчезла, но появилась злость на самого себя за каждую сделанную ошибку или промах.
      – Одной злости на учениях или в бою для летчика-истребителя мало, – заметил как-то в разговоре Павлов. – Необходимы знание машины, умение выполнить правильный маневр, а главное – хладнокровие. Курсанты Козлов и Кулькин подломали при посадке шасси только потому, что у них трудно прививались эти качества.
      Поврежденные самолеты пришлось ремонтировать всей группой. Но вскоре инструктор убедился, что мы уже можем приступить к самостоятельным полетам.
      – Курсант Иванов, – окликнул меня Николай Сергеевич, – иди, посиди в кабине, осмотрись хорошенько опробуй мотор, посмотри какой посадочный угол у самолета при стоянке на земле, а потом сделаешь две рулежки и полетишь самостоятельно.
      Все знали, что рано или поздно, а лететь самостоятельно придется. Готовились к этому серьезно. И все же после наказа Павлова екнуло сердце. Вспомнилось, как я однажды оскандалился с самостоятельным вылетом на У-2. Подкрадовалось предательское сомнение. «Спокойно», – мысленно говорю себе. Подошел к самолету, осмотрелся, уселся в кабину запустил мотор, подруливаю к линии исполнительного старта. Вижу, стартер флажком показывает в сторону взлета. Нервы напряжены до предела. Даю газ. Впиваюсь взором в горизонт, смотрю на выбранный ориентир, чтобы точно выдержать направление взлета.
      Чувствую, как самолет оторвался и вот – уже в воздухе. Летит! И позади нет инструктора, ты сам, наедине с машиной. Перевожу самолет в набор высоты, шасси не убираю – так положено при первом самостоятельном полете.
      Делаю два круга и захожу на посадку, но уже без волнения. И все же сел не на три точки, а чуть с полуопущенным хвостом. Но самолет не отделился от земли а плавно побежал по прямой. Первый самостоятельный полет совершён! Настроение приподнятое, радость так и распирает грудь. Четко рапортую инструктору о выполнении задания.
      Все поздравляют, инструктор – тоже. Улыбаясь подходит командир звена и пожимает руку. Я краснею и не знаю, как себя вести…
      Вообще каждый летчик, впервые совершающий самостоятельный полет на новом самолете, стремится сделать его чище. Обычно говорят, что когда курсант летит впервые, он делает «инструкторский полет», или, как его еще некоторые называют, «эталонный». Да оно, пожалуй, так и есть: по сути дела ты еще боишься оторваться от заученного, но уже на восьмом-десятом полете почти у каждого появляется что-то свое, новое. С этим «своим», как правило, и возникают ошибки, неточности. На посадке происходят взмывания, «козлы», перелеты и недолеты. Тогда говорят: «Летчик начинает летать сам».
      В конце концов, каждый находит нечто среднее между инструкторским и своим полетом.
      Так получалось и у нас. Пока выполняли «инструкторские» полеты, все шло как по маслу. Но начались «свои», «курсантские» – и дело ухудшилось! Однако не беда! Каждый нашел самого себя и постепенно начал совершенствовать свои навыки, за которыми и открывался путь к летному мастерству.
      Полеты по кругу освоены. Подошла пора летать в зону. Инструктор показал мне, как надо выполнять фигуры простого пилотажа: виражи, полуперевороты, пикирование, горки. А когда мы вернулись из полета, сказал. – Теперь, Иванов, лети сам в эту же зону и повтори самостоятельно то, что делали вместе.
      Лечу. И очень мне хочется произвести полет так, как с инструктором: сохранить заданную скорость, высоту, точно выполнить виражи. Это у меня получилось. А вот! про наземные ориентиры забыл. Помнилось, только что летели мы над рекой Северным Донцом. Выполнив задание в установленной зоне, смотрю по сторонам, а аэродрома не вижу. Опытный летчик развернулся бы, осмотрелся, а я лечу, куда и сам не знаю. Все наземные ориентиры почему-то перепутались. Даже показалось, что и солнце не с той стороны было. Река проходит вроде правильно, а где восток, где запад – не пойму. И здесь лес, и там лес. Развернусь на 180 градусов – та же картина!
      Куда же лететь? Снижаюсь и пролетаю над лесом, потом вдоль реки. Вижу: населенный пункт, рядом – аэродром. На нем стоят бомбардировщики, Возле летного поля – несколько жилых корпусов желтого цвета, водонапорная башня, Да ведь это же Рогань, куда нас возили на медицинскую комиссию! А вот и дорога на Чугуев, Разворачиваю самолет вдоль дороги, лечу и вскоре попадаю на свой аэродром.
      «Наконец-то, – обрадовался я, – прилетел домой!». Разворачиваюсь вправо и захожу на посадку, но тут же вижу, как на встречном курсе резко отворачивают один, потом второй самолеты. Я понял, что иду против направления старта. Но деваться некуда, захожу на посадку.
      Сел отлично. Вылез из самолета – надо доложить инструктору. Чует сердце недоброе. Иду к квадрату, а ноги сами упираются. Вообще-то, человек он приветливый, когда все идет хорошо. Всех «ребятками» называет, но когда эти «ребятки» чудеса вытворяют. Вобщем, крепко мне досталось на орехи.
      Потом спустя некоторое время, он успокоился. – Этого балбеса в машину не пускать, – ткнул в мою сторону пальцем инструктор, не назвав даже по фами – лии. – Пусть идет пешком.
      – Есть, идти пешком, – козырнул я по всем правилам.
      Инструктор с досады только махнул рукой и полез в кабину автомашины. Курсанты взобрались в кузов, машина тронулась, и я потонул в облаке пыли.
      Идти от нашего аэродрома до казармы пешком не хотелось. Пришлось на попутной повозке добираться до места. Никакого наказания я не получил, но этот полет научил меня многому. Прежде всего, я серьезно занялся штурманской подготовкой. Выучил наизусть расположение пилотажных зон, запомнил характерные ориентиры, в полетах всегда внимательно осматривался.
      Дальше дело пошло лучше. И ребята, и я довольно быстро освоили наш строгий И-16. Инструктор был доволен нашими полетами. Да и сами мы по себе чувствовали, что окрепли, возмужали.
      Попутно с летной учебой мы много времени уделяем физической подготовке, отлично организованной в училище. Многие увлекались волейболом и футболом, были у нас секции гимнастики, легкой атлетики, плавания, бокса, борьбы, лыжного спорта. Физкультура стала и отдыхом, и закалкой в нелегком труде летчика-истребителя.
      Теперь я из щупленького и невзрачного паренька превратился в крепыша. Приятно было ощущать, как на загорелых руках играют твердые бицепсы, а ноги никогда не чувствуют усталости.
      Много свободного времени проводили на Северном Донце. Купались, соревновались в плавании, прыжках в воду. А это тоже неплохая закалка.
      Прошло не так много времени, а мы уже летаем парами, звеньями. Очень интересно выполнять маневры, когда самолеты находятся один возле другого в нескольких метрах.
      Николай Сергеевич всегда с нами: днем на аэродроме, а вечером в казарме разбирает ошибки, рассказывает о тонкостях летного дела, о всяких поучительных случаях из собственной практики и жизни других летчиков. Мастерски он умел рассказывать и курьезные истории, и тогда здоровый смех курсантов потрясал казарму.
      Всем сердцем полюбили мы своего инструктора. Знали; он строгий и взыскательный, порою вспыльчивый, но принципиальный командир, чуткий и заботливый человек. От него ничего не утаишь, даже имена любимых девушек знал.
      Покажет ему курсант фотокарточку своей девушки, а сам краснеет.
      – Ты смотри, любовь надо беречь. Она ведь, как нежный цветок, должна вырасти в большое и красивое чувство.
      Вот он какой был, наш инструктор. Однажды говорит мне:
      – А ты, Иванов, почему не покажешь своей знакомой девчины?
      – Да у меня еще никого нет, – смущаюсь я. Курсанты добродушно подтрунивают.
      – Не беда, придет и твое время, – говорит Николай Сергеевич, – у тебя сегодня другая радость. Отец приехал. Мы сейчас пойдем завтракать, время подошло, а ты иди встречай отца. Приходи с ним в столовую. Я дам команду дежурному по кухне.
      – Спасибо, товарищ старший лейтенант!
      – Скажи отцу, что у тебя все идет хорошо. О недостатках не распространяйся. Днем сходите в город, побудьте вместе. Перед отъездом обязательно познакомь меня с ним.
      Отец пробыл у меня сутки – воспользовался своим отпуском. Мы ушли далеко в поле. Уселись на траве и повели разговор.
      – Дома все благополучно, мама здорова, братья учатся, кроме Леньки – тот еще мал. Ну, а как у тебя дела?
      Я с радостью рассказываю о полетах, учебе, товарищах, о нашем инструкторе.
      – А нельзя ли с ним повидаться?
      – Он, папа, сам хотел с тобой встретиться. Вечером отец познакомился с Николаем Сергеевичем.
      – Ты, Иванов, пойди погуляй, а мы с отцом поговорим.
      О чем они говорили, не знаю. Но уезжая отец сказал:
      – Служи, сынок, хорошо, исправно. Тебя инструктор хвалил.
      Мне было приятно это слышать. Как-никак и мать обрадуется, и братья тоже.
      – Будь дисциплинированным, но не выслуживайся. Исправный солдат всегда хорош, у любого командира.
      Наконец программа обучения закончена. Скоро выпуск. С нетерпением ожидаем этого дня. Со всех курсантов сняты мерки и шьется командирская форма. Ходим в пошивочную мастерскую и любуемся на себя в зеркале.
      Кто-то из ребят раздобыл эмблемы военного летчика, изготовленные из особой золотой канители. Я тоже приобрел такую эмблему и положил ее в чемодан.
      6 ноября 1939 года, в канун праздника Великой Октябрьской социалистической революции, последний раз в парадной курсантской форме мы выстроились в большом зале училища и с волнением слушали приказ Наркома Обороны.
      Итак, мы военные летчики. Двенадцать человек, наиболее успешно окончивших училище, направлялись не в боевые полки, а на курсы усовершенствования командиров звеньев, в город Кировабад. В эту группу был зачислен и я. Для нас это была большая радость, высокая честь, оказанная доверием старших.
      Весело и радостно отпраздновали 22-ю годовщину Октября и уже чувствовали себя «воздушными волками», хотя и были, как в дальнейшем каждый из нас понял, едва оперившимися птенцами, так как научились всего лишь пилотировать самолет-истребитель. А этого слишком мало для того, чтобы стать настоящим боевым летчиком.
      Но сознание того, что мы уже не курсанты, а командиры, давало себя знать. Добротно пошитые и складно сидевшие синие френчи, брюки-галифе, пилотки и начищенные хромовые сапоги неимоверно возвышали нас в собственных глазах.
      Мы знали, что началась война с белофиннами и старались туда попасть. Но ребятам из «кировабадской дюжины» не повезло. Мы поняли, что не только нам, кировабадцам, но и тем товарищам, которые получили назначение в другие боевые полки, надо многому еще учиться.
      Именно это мы поняли, прибыв на военно-авиационные курсы усовершенствования. Прислушавшись к «старичкам», узнаем, что на курсах есть три звезды первой величины: командир нашего отряда старший лейтенант Храмов, командир соседнего отряда капитан Орлов и инструктор старший лейтенант Маскальчук. Хотелось no-скорее увидеть этих летчиков, и прежде всего, командира своего отряда Храмова. Но он пока что находился в отпуске.
      Первым увидели капитана Орлова. По внешнему виду, он действительно был похож на орла: выше среднего роста, стройный, подтянутый с неторопливыми движениями и пронизывающим взглядом. Крупный с горбинкой нос и будто высеченное из камня лицо, с широкими вразлет бровями, завершали это сходство.
      Удивительной противоположностью Орлову оказался инструктор Маскальчук. Это был веселый, жизнерадостный человек. На голову лихо посажена пилотка, из-под которой вьется светлый чуб. Всегда смеющиеся глаза и едва заметные выгоревшие от солнца брови. А голос такой звонкий и задорный. Инструктор сразу всем нам понравился.
      Шли дожди, но Маскальчук не давал нам скучать. Бывало соберет нас вокруг себя и начнет рассказывать всевозможные истории.
      В один из таких дней на улице было грязно, моросил дождь. Через окно мы увидели человека в дождевике.
      – Командир отряда прибыл! – раздался чей-то голос.
      – Где он?
      – А вот, под краном моет сапоги.
      Старший лейтенант Храмов с улыбкой подошел к группе инструкторов, пожал им руки. Одет очень опрятно, туго затянутый пояс подчеркивал стройность его натренированного тела. Голос спокойный и мелодичный, четко произносит каждое слово.
      Много на свете есть людей, с которыми при первом знакомстве устанавливается особый душевный контакт и взаимопонимание. Такими бывают обычно цельные натуры, с богатым интеллектом, скромные, требовательные к себе и не менее к другим. Вот таким оказался и наш командир отряда. Впрочем, никакого сияния звезды первой величины от него не исходило.
      Прошло два дня. Мы выехали на аэродром, находившийся километрах в тридцати от города. Самолеты, на которых предстояло летать, должны были перегонять с центрального аэродрома инструкторы. Приехали, ждем минут двадцать. Наконец, послышался гул моторов и мы увидели летящие в плотном строю пять истребителей. Вел их Храмов.
      Группа низко пронеслась над аэродромом. Четыре самолета сели, а ведущий остался в воздухе. Храмов заходит вдоль старта на высоте метров 10–15 и, поровнявшись с посадочным «Т», начинает выполнять каскад фигур высшего пилотажа.
      Не более 6–7 минут длился этот изумительный по красоте и точности исполнения полет. В воздухе был артист своего дела, летчик высшего класса. Такого великолепного зрелища видеть нам еще никогда не приходилось.
      Сердца наши переполнились неизъяснимым чувством. Мы переглянулись между собой.
      – Вот это да! – выразил общий восторг кто-то из ребят.
      Храмов зашел на посадку, «притер» самолет точно у посадочного «Т», зарулил на стоянку. Потом неторопливо подошел к нем и как-то очень просто, даже буднично, сказал:
      – Ну что ж, товарищи, начнем учиться…
      Группа, в которой я оказался, поступила в распоряжение инструктора Забаштина. Три месяца пребывания на курсах мы занимались с ним только, полетами. Забаштин – человек замкнутый, очень строгий, даже излишне придирчив и педантичен до мелочей. Но все это компенсировалось его добросовестным отношением к обучению нас летному делу.
      После полетов он подробно анализировал ошибки каждого и вдалбливал в наши головы много таких премудростей, о которых мы даже и не догадывались.
      Мы старались изо всех сил освоить новые виды боевой подготовки: стрелять по конусу и наземным целям, овладеть тактикой ведения воздушного боя.
      Были успехи и неудачи. Но усилия наших учителей не пропали даром – Забаштин, Храмов, Маскальчук, Орлов, Ильин, Картузов, Колпачев вложили много труда, чтобы подготовить из нас боевых летчиков-истребителей. Мы уверенно сдали экзамены на земле и в воздухе и готовы были вступить в бой с врагом. Но война с белофиннами закончилась и пришлось нам разъехаться на новые места службы.

За пять часов до войны

      Всего шесть часов езды на поезде и из Кировабада мы прибыли к новому месту назначения. Командир полка Иван Карпович Старостенков встретил нас приветливо улыбаясь, пожал каждому руку.
      – Ну, что ж, молодому пополнению истребителей всегда рады.
      Он был летчиком старой закалки, умудренный большим жизненным опытом. В ряды Красной Армии пришел вместе с ее рождением, в 1918 году.
      Иван Карпович и внешне выглядел маститым авиатором. Ходил чуть опустив левое плечо или, как говорят летчики, с левым креном. Глаза зоркие: глянет и, кажется, видит тебя насквозь.
      – Ну, рассказывайте, кто из вас обзавелся семьей?
      – Пока что мы закоренелые холостяки, товарищ полковник! – за всех отчеканил Алексеев.
      Командир внимательно посмотрел в его сторону и вдруг расхохотался. Засмеялись и мы. Алексеев стоял серьезный, хотя и покраснел до ушей.
      – Значит закоренелый?
      – Так точно, товарищ полковник, – ответил Алексеев.
      Командир смеялся как-то по-особому, покачивая лысой головой от удовольствия.
      – Ну, раз вы холостяки, да еще закоренелые, разместим вас всех в одном доме.
      – К сожалению, такого дома не найдется, – заметил начальник штаба. – В одном подъезде можно разместить.
      – Вот и хорошо, – согласился полковник. – Главное, чтобы все жили вместе.
      Мы очень обрадовались, а Сашка Алексеев чувствовал себя героем дня и даже не обижался, когда его называли «закоренелый».
      Итак, в третьем по счету доме мы заняли весь подъезд с первого до четвертого этажа. Кровати, столы, гардеробы для одежды и стулья получили со склада КЭЧ. Остальную утварь: этажерки для книг, полочки для туалетных принадлежностей, радиоприемники, патефоны купили сами.
      Все бытовые дела были улажены. Жили мы весело и дружно, по утрам звонили будильники. Многие выбегали во двор в одних трусах и делали физзарядку. Все шло по установленному распорядку дня.
      Командир полка бывало встретит:
      – Ну, как дела?
      – Нормально, товарищ полковник!
      – Давай, давай «закоренелые». И глаза затеплятся отеческой лаской. Все летчики любили Старостенкова, как родного отца. А если кому и доставалось – не обижались. Знали, зря ругать не станет. Вскоре полк стал получать новые, более совершенные самолеты И-16, последних серий, с более мощными моторами.
      – Да, этот «ишачок» не тот, что был раньше, – говорили старые летчики, прошедшие жесткую школу войны в Испании и только что прибывшие с Халхин-Гола, – капитан Плясов, старшие лейтенанты Скорняков, Суслов, Спирин, Сычев. Все они имели большой опыт воздушных боев и были отмечены правительственными наградами.
      Нас, новичков, распределили по эскадрильям. Я попал в первую эскадрилью ночных истребителей. В ней были все старослужащие летчики. Они закончили программу дневной подготовки и уже тренировались ночью.
      Командовал нашим подразделением капитан Суворин, худощавый, выше среднего роста человек с цепким взглядом. Я был назначен в третье звено, командовал которым младший лейтенант Баранов. Это был небольшого роста блондин, очень подвижный, физически крепкий, отлично подготовленный летчик.
      Привел меня к Баранову командир эскадрильи и говорит:
      – Вот вам, Василий Иванович, ведомый летчик.
      Звено тогда состояло из трех самолетов. Ведущий – это командир звена, ведомый справа – старший летчик, неофициальный заместитель командира звена. Я был младшим летчиком – левым ведомым.
      Мое появление в эскадрилье опытных летчиков никого из них не удивило. Только я чувствовал себя белой вороной. Старшие товарищи по оружию вели оживленные разговоры о пилотаже в зоне, о групповых полетах и замысловатых маневрах в воздушных «боях», о стрельбах по воздушным и наземным мишеням, о разных непредвиденных случаях в их летной жизни, а я молчал и слушал. Больше ничего и не оставалось. Но никто меня не обидел ни словом, ни жестом. Похоже, что ко мне присматривались. Иногда спрашивали как дела, но безотносительно к полетам.
      – Почему так долго не летаю? – спросил я однажды.
      Товарищи молчали. Я чувствовал, что за меня переживает и сам Баранов, Но он тоже молчал и ждал команды Суворина.
      Ох, как обидно было приезжать на аэродром, выкладывать полотнища на старте и ни разу даже не сесть в кабину самолета.
      – Ну, как, ты уже освоил профессию стартера? – начали подтрунивать летчики других эскадрилий, прибывшие со мной из Кировабада.
      А я молчу. Жду, когда капитан Суворин вспомнит обо мне.
      Внешний вид у старослужащих летчиков внушительный: одеты в кожаные регланы, на ногах меховые унты, через плечо планшеты с картами, Приятно смотреть, когда они идут на полеты. И говорят по-особому, на своем летном языке, которого непосвященный в авиацию и не поймет.
      А мне опять дежурить у посадочного знака «Т». Обидно.
      В марте полк перебазировался в лагеря. Поселились в пионерском лагере, рядом с домом отдыха. Я продолжаю добросовестно нести службу в стартовом наряда и наблюдаю, как совершенствуют свое мастерство летчики нашей эскадрильи. Вот они девятками ведут воздушные бои, упражняются в стрельбах по конусу, выполняют такие задания, о которых в училище и на курсах нам даже слышать не приходилось.
      И так каждое утро.
      – Летный состав на полеты становись! – раздается команда.
      Ко мне это не относится. Команда подана «старикам». Они садятся в автобус и едут к самолетам, а я – с техническим составом. Все улетают, а мне Суворин приказывает:
      – Ты, Иванов, будь возле «Т» и наблюдай, как они взлетают и как садятся. Записывай, кто сел с недолетом или перелетом.
      Проходит месяц, второй, а я все хожу в стартовый наряд и думаю: «Должно быть за какую-то провинность попал я в эту мудреную эскадрилью. Хотя бы знать за что!».
      В конце концов не выдержал.
      – Товарищ капитан!
      – Слушаю вас, товарищ младший лейтенант, – отвечает Суворин.
      – Скоро ли моя очередь до полетов дойдет? Суворин посмотрел, подумал что-то про себя и спокойно ответил:
      – Вам выговор. Кругом! Шагом марш!
      Повернулся я и пошел. Никак не могу понять: за что же объявлено взыскание?
      Смотрю: комэск подзывает командира звена Баранова и делает ему энергичное внушение. Тот подходит ко мне и сердито спрашивает:
      – Ну, что – получил?
      – Так точно, получил выговор.
      – А знаешь за что?
      – Нет, не знаю.
      – За нарушение устава. Ты обязан был сначала обратиться ко мне, к своему непосредственному начальнику, а не через голову. Думать надо!
      Наконец пришел и мой черед. На тренировочном истребителе УТИ-4 со мной полетел Баранов. Задание полет в зону, выполнить комплекс фигур сложного пилотажа.
      Волнуюсь, хочется сделать все так, как учили в школе. Взлетаю, набираю заданную высоту. Выполняю виражи, перевороты через крыло, петли Нестерова, иммельманы боевые развороты.
      Чувствую, что навыки до некоторой степени утрачены, в отдельных элементах допущены ошибки. Баранов молчит, в управление не вмешивается. Закончив пилотаж, снижаюсь, произвожу посадку.
      – Полет выполнен, разрешите получить замечания.
      – А ты сам расскажи о тех ошибках, которые допустил в полете.
      Я перечисляю их по порядку.
      – Ну, что ж, это хорошо: сам заметил свои недоработки. Не беда. Сделаем еще два-три полета, а там посмотрим.
      Самолет подготовлен к повторному вылету. И снова летим с Барановым. После выполненных полетов командир звена докладывает Суворину:
      – Иванова можно выпускать на боевом самолете.
      – Вылет разрешаю, – пряча улыбку, сказал командир эскадрильи.
      Слетал я самостоятельно хорошо. «Старики» поздравляют. Как же! В их коллектив вошел еще один летчик, который будет летать вместе – крыло в крыло. Теперь надо догонять их и оправдать доверие командиров.
      И вот тут мне дали такую летную нагрузку, что я стал мечтать о передышке. За один месяц налетал столько же сколько мои товарищи-кировабадцы за три месяца.
      Вскоре полк перебазировался на другой полевой аэродром, расположенный на берегу Каспийского моря. Километрах в пяти от аэродрома мы разбили лагерь полевого типа и разместились в нем. Летчики – в щитовых разборных бараках, техники – в палатках.
      В лагере ни деревца, ни кустика. Сухой бурьян да камни. С утра до вечера беспощадно палит солнце. Одно спасение – море. Но и в таких условиях наша летная жизнь не замирала. Обычно полеты начинались в утренние сумерки, заканчивались к 10–11 часам.
      Настал август. Меня начали готовить к ночным полетам. Младшему лейтенанту Баранову и штурману эскадрильи Каткову крепко пришлось повозиться. Летчика не положено было допускать к ночным полетам, пока он не научится уверенно летать по приборам днем в закрытой колпаком кабине.
      Дело это было не легкое. Тогда не было таких совершенных приборов, обеспечивающих выполнение полета «вслепую». Истребитель был оснащен всего лишь указателем скорости, барометрическим высотомером, указателем поворота и скольжения, компасом. Пользуясь этими приборами, приходилось осваивать сложные полеты.
      Спустя некоторое время снова подходит ко мне Суворин вместе с командиром звена и спрашивает:
      – Ну, как, Иванов, зачет сдавать можете?
      Догадываюсь: командир звена уже доложил Суворину, что программу закончил и просит проверить меня в воздухе.
      – Готов, товарищ капитан!
      Взлетаю, набрав высоту, закрываю шторки. В кабине хотя и темно, но цифры и стрелки приборов достаточно хорошо просматриваются. По ним определяю положение самолета.
      Выполняю команды, передаваемые через переговорный аппарат, пилотирую самолет вне видимости земли.]
      – Наберите высоту, развернитесь на 180 градусов, Выполняю их точно. После тридцати минут полета спине течет пот – это от нервного напряжения.
      – Открывайтесь! В кабину врывается всем своим ослепительным светом солнце. Впереди, слева – аэродром. Строю маршрут для захода на посадку, рассчитываю и сажусь.
      – Разрешите получить замечание.
      – Суворин произнес лишь одно слово: – Нормально!
      Но я-то знаю, какой ценой досталась мне эта скупая оценка!
      – Вот и все, теперь будем летать ночью, – сказал командир звена после разговора с комэском.
      И я начал летать ночью. Эти полеты давались не особенно трудно. Самыми сложными были полеты строем. Они выполнялись не в разомкнутых боевых порядках, а в плотном строю с малыми интервалами и дистанциями от самолета ведущего. Из патрубков мотора вырывались большие языки пламени, которые сильно ослепляли и затрудняли пилотировать самолет.
      Я очень долго не мог освоить такие полеты. Решил об этом поговорить с товарищами. Мой друг Володя Житейцев уверенно выполнял полеты ведомым в звене лейтенанта Косорукова. К нему я и обратился. Владимир посоветовал:
      – Ты, наверное, обратил внимание, что в темную ночь, когда летишь рядом с соседним самолетом, хотя и не четко, но просматривается его силуэт и аэронавигационные огни. – Конечно, вижу.
      – Так вот, ты левый ведомый. Удерживай конец правой плоскости своего самолета, который обозначен зеленым огнем так, чтобы он проектировался на навигационный огонь хвостовой части фюзеляжа самолета ведущего. Справа, впереди тебя, между крылом и капотом мотора будет проектироваться навигационный красный огонь от левой плоскости самолета ведущего. Таким образом, установив свой самолет на заданные интервал и дистанцию, сохраняй проекцию на самолет ведущего во всем полете. Будь инициативен. Своевременно реагируй рулями управления!
      – Но это опасно, – неуверенно отвечаю я Житейцову.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16