Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рассказы

ModernLib.Net / Историческая проза / Ирвинг Вашингтон / Рассказы - Чтение (стр. 8)
Автор: Ирвинг Вашингтон
Жанры: Историческая проза,
Ужасы и мистика

 

 


Все же — и это совершенно бесспорно — там, где горы вплотную подходят к реке, происходили не раз в непогоду странные и необъяснимые вещи, которые, как полагают, находятся в какой-то связи со старинным преданием о «загадочном корабле». Капитаны речных судов сообщают о маленьком приземистом призраке — голландце в коротких штанах и в шляпе, напоминающей сахарную голову, с рупором в руке, который, по их словам, властвует над Дундербергом. Они заявляют, что им приходилось слышать, как среди рева бури он отдавал на нижнеголландском наречии приказание выпустить очередной порыв ветра или дать оглушительный гром. Иногда его видели в окружении стаи крошечных чертенят в широких штанах и коротких камзолах, которые, кувыркаясь то среди бешено мчащихся туч, то в клубах тумана, выделывали в воздухе тысячи забавных прыжков и кружились, точно мушиный рой, около Антонова Носа, и после этого буря неизменно усиливалась. Однажды какой-то шлюп, проходя мимо Дундерберга, попал в сильный шторм, сорвавшийся со склонов этой горы и обрушивший, казалось, всю свою ярость на злосчастное судно. Хотя оно отличалось устойчивостью и шло с хорошим балластом, его качало с такой силой, что вода доходила до самых шкафутов. Вдруг кто-то увидел на мачте белую, похожую на сахарную голову, шляпу, в которой сразу была опознана шляпа «хозяина» Дундерберга. Вся команда была повергнута в величайшее изумление. Не нашлось, однако, никого, кто бы отважился вскарабкаться вверх и освободить судно от роковой шляпы. Шлюп продолжал качаться и переваливаться с борта на борт, так что со стороны могло показаться, будто он стремится во что бы то ни стало окунуть свою мачту в воду. Каждое мгновение он мог опрокинуться или наскочить на прибрежные скалы. Так в отчаянной схватке с ненастьем плыл он мимо гор и оказался вне опасности лишь после того, как миновал остров Поллополя, за которым, как говорят, уже не простирается власть «хозяина» Дундерберга. Едва судно прошло этот рубеж, как маленькая шляпа взвилась в воздух и завертелась, точно волчок; все ближние облака потянулись к ней, закружились вихрем и понеслись назад к вершине Дундерберга; шлюп выровнялся и поплыл дальше так спокойно и тихо, словно двигался по мельничному пруду. Ничто, конечно, не уберегло бы его от ужасной судьбы, не будь к его мачте прибита подкова; это мудрая мера предосторожности с той поры сделалась обязательной для всех капитанов-голландцев, плавающих по этой кишащей нечистою силой реке.

Существует еще один рассказ об этом духе ненастья, исходящий от шкипера Даниеля Оуслестикера из Фишхилла, которого никто никогда не изобличил ни в малейшей лжи. Он заявил, будто однажды, во время отчаянной бури, увидел «хозяина» Дундерберга верхом на бушприте своего судна; тот увлекал шлюп прямо к берегу на Антонов Нос, но его прогнал домини note 35 ван Гизон из Эзопа, который, к счастью, оказался на корабле и затянул гимн святого Николая. При первых же звуках гимна призрак взлетел в воздух, как мяч, и скрылся в вихре, унесшем, кстати сказать, ночной чепец супруги священника; чепец этот в ближайшее воскресенье был обнаружен однако, на флюгере церкви в Эзопе, в сорока милях от места происшествия. После ряда случаев подобного рода шкиперы, регулярно плавающие по этой реке, долгое время не решались проходить мимо Дундерберга, не спустив гафеля в знак приветствия горному духу, и было замечено, что эта дань уважения, по-видимому, удовлетворяла его и обеспечивала им безопасное плавание.

— Вот вам, — сказал Антони ван дер Хейден, — несколько историй о «загадочном корабле», записанных поэтом Селином; по его утверждению, этот корабль доставил из какой-то старой, одержимой призраками европейской страны целую колонию зловредных духов. Я мог бы рассказать вам, если угодно, целую кучу подобных историй, ибо все несчастные случаи, происходящие столь часто на реке возле гор, — не что иное, по-видимому, как злые забавы чертенят Дундерберга; но я вижу, что вы уже дремлете, и потому давайте укладываться.

Луна только что выставила свой серебряный серп над выгнутой спиной Быка, осветила скалы и взъерошенный лес и заблистала на зыбком лоне реки. Выпала ночная роса; еще недавно мрачные горы посветлели: лунный свет окрасил их в мягкие сероватые тона. Охотники разгребли костер и подбросили хворосту, дабы умерить ночную сырость. Для Дольфа они приготовили под нависшей скалою постель из веток и сухих листьев, тогда как Антони ван дер Хейден, завернувшись в огромную, сшитую из шкур шубу, растянулся у костра. Дольф смежил глаза не сразу. Он лежал и рассматривал причудливую, непривычную для него картину: вокруг — дикие скалы, горы, лесные чащи; судорожные блики огня, играющие на лицах спящих индейцев, и гер Антони, бесспорно и вместе с тем так смутно напоминавший ночного гостя в заколдованном доме. Время от времени из лесу доносился крик дикого зверя, завыванье совы или вопль козодоя — по-видимому, их было великое множество в этой глуши; где-то на реке слышался плеск: то был осетр, выскочивший вдруг из воды и снова всей своей тяжестью плюхнувшийся на ее гладкую, без малейшей ряби, поверхность. Дольф сопоставлял все, что видел и слышал, со своим привычным гнездом на чердаке в докторском доме; там он знал по ночам лишь тяжелый бой церковных часов, да сонный крик сторожа, тянувшего нараспев: «все в порядке», да густой храп докторского солидного носа, да осторожную возню какой-нибудь плотничающей крысы, трудолюбиво грызущей деревянную обшивку стены. Мысли его обратились к старой опечаленной матери: чего только не думает она о его внезапном исчезновении, какие только страхи и тревоги не гложут ее старого сердца! Эта мысль помешала ему насладиться до конца непосредственной радостью окружающего; она несла с собою укоры совести и страдание; он заснул с непросохшими на глазах слезами.

Если бы я вел это повествование, следуя прихоти моего воображения, то здесь был бы чудесный случай нагромоздить целую кучу необыкновенных приключений в глуши, среди диких гор, в обществе бродячих охотников. Проведя моего героя через разнообразные трудности и опасности, я спас бы его под конец от всех и всяческих бед с помощью какого-нибудь чудесного стечения обстоятельств; но все, что я пишу, — сама правда; я должен довольствоваться поэтому голыми фактами и придерживаться подлинного хода событий.

Итак, на следующее утро — было еще совсем рано — после плотного завтрака, сняв лагерь, наши путешественники погрузились в пинассу Антони ван дер Хейдена. Ветра не было, индейцы гребли размеренно и спокойно, следуя такту песни, которую монотонно тянул один из белых. Был чудесный безоблачный день; на реке — ни малейшей ряби; суденышко, рассекая зеркальную гладь, оставляло за собою длинный, долго не расходившийся след. Вороны, почуяв, что после охотников осталось чем поживиться, собрались и кружили в воздухе; они виднелись там, где вьющийся над деревьями столбик голубоватого дыма указывал место недавнего лагеря. Лодка плыла у подножия гор. Гер Антони указал Дольфу на орла с белою головой, властелина здешних краев, который пристроился на сухом, склонившемся над рекою дереве; голова его была запрокинута, и казалось, будто он пьет сверкающие утренние лучи солнца. Наши путники нарушили его царственное раздумье. Он неторопливо расправил одно крыло, потом другое, слегка качнулся из стороны в сторону и плавно, со спокойным достоинством, снявшись с дерева, медленно взмыл над их головами. Дольф приложился к ружью и послал вдогонку ему просвистевшую в воздухе пулю, которая срезала в его крыле несколько перьев. Звук выстрела, отдаваясь от утеса к утесу, породил тысячекратное эхо, но властелин неба, поднимаясь все выше и выше, невозмутимо плыл в воздухе; чем выше он поднимался, тем шире становились круги, которые он вычерчивал, паря над зеленой грудью поросшей лесом горы, пока не исчез, наконец, за выступами громоздившихся над пропастью скал. Дольф почувствовал в этом горделивом спокойствии как бы немой укор и стал внутренне упрекать себя за бесцельное в сущности оскорбление царственной птицы. Гер Аитони напомнил ему, улыбаясь, что они еще не покинули территории «хозяина» Дундерберга; старый индеец покачал головой и заметил, что убить орла — не к добру.

— Охотники, — сказал он, — обычно даже оставляют ему долю в добыче.

Ничто, впрочем, не омрачало их плавания. Они благополучно подвигались вперед; величественные и дикие виды следовали один за другим, так что они добрались, наконец, до того места, где, наподобие пловучей беседки, лежит на воде остров Поллополя и кончаются горы. Здесь они сошли на берег, чтобы выждать, пока спадет дневной зной или подует попутный ветер и сменит гребцов. Несколько человек занялись приготовлением пищи, остальные расположились под тенью деревьев. Кругом была разлита летняя беспечность и нега; одолеваемые дремотой, лениво, полусонными глазами любовались они окружающей их красотой. По одну сторону тянулись горные кряжи, суровые, уходящие в беспредельную даль, ощетинившиеся у вершин лесами и отражавшиеся в зеркальной воде, что едва слышно плескалась у их ног; по другую — широкие просторы реки, похожей на большое озеро, ее блистающие на солнце извивы, зеленые-зеленые мысы и где-то в отдалении линия Шауенгенкских гор — подобие волны, застывшей у ясного горизонта, с вкрапленными в нее кое-где клочковатыми облаками.

Я не стану, впрочем, задерживаться на подробностях их плавания по реке; не стану рассказывать об их бродячей, привольной жизни, о том, как они скользили по серебряной глади воды, как высаживались на дикие лесистые берега, об их пиршествах под раскидистым деревом на каком-нибудь мысе; о том, как река взбивала у их ног легкую пышную пену, а далекие горы, утесы, деревья, белоснежные облака, синее бездонное небо соединялись перед их взорами в роскошный летний пейзаж. Ведь все это, открываясь глазам, никогда не вызывает чувства досады и пресыщения, но в описаниях становится между тем скучным.

Высаживаясь на берег, они разбивали лагерь у самой воды, одни уходили в лес и охотились, другие ловили на реке рыбу. Иногда они развлекались стрельбой в цель, борьбой, состязанием в беге, в прыжках; Дольф снискал любовь Антони ван дер Хейдена ловкостью и проворством, которые он проявлял в упражнениях подобного рода и которые в глазах гера Антони были наиболее ценными качествами в мужчине.

Так, медленно, не торопясь, плыли они вперед, они пускались в путь лишь в такие часы, когда это было наименее утомительно, — иногда свежею утреннею зарей, порою в тихие, робкие сумерки или когда сияние луны сыпало блестки на кудрявые завитки зыби, а волны нашептывали что-то свое у бортов их маленького суденышка. Никогда прежде Дольф не чувствовал себя таким удовлетворенным и радостным, никогда не испытывал он ничего, что было бы ему до такой степени по душе, как эта дикая, полная случайностей жизнь. Антони ван дер Хейден со своей страстью к бродяжничеству нашел в нем подходящего спутника; со дня на день его симпатия к Дольфу росла и крепла. Старый бродяга всею душою тянулся к юному другу, в котором подмечал все больше и больше своих собственных черт и склонностей; под конец, когда они были совсем уже близко от цели своего путешествия, он не удержался и расспросил Дольфа о его прежней жизни.

Дольф откровенно рассказал ему о себе, о своих высокоученых занятиях медициной, о ничтожных успехах, достигнутых им в этой области, и о весьма сомнительных видах на будущее.

Узнав, что столь выдающиеся таланты, какими, по его мнению, обладал Дольф, могут увянуть и сгинуть под докторским париком, гер Антони был потрясен до глубины души. Он презирал от всего сердца лекарственное искусство и прибегал к услугам лишь одного-единственного врача — мясника: он возненавидел все до одной науки с тех пор, как его в детстве выпороли за какую-то неудобопонятную книжку. Мысль о том, что молодой парень вроде Дольфа, сильный, ловкий, умеющий стрелять, ловить рыбу, прыгать, бороться и скакать сломя голову на коне, вынужден вместо этого заниматься из-за куска хлеба изготовлением каких-то пилюль и бальзамов, казалась ему чудовищной и не укладывалась в голове. Он начал утешать Дольфа, уговаривая его не отчаиваться и «отправить медицину к чертям собачьим»; молодой парень с такими выдающимися способностями, разумеется, не пропадет!

— Так как в Олбани у вас нет, по-видимому, знакомых, пойдем прямо ко мне; вы останетесь в моем доме до тех пор, пока не оглядитесь вокруг и не привыкнете к новой для вас обстановке; тем временем мы разок-другой постреляем и займемся рыбною ловлей, ибо нельзя допускать, чтобы таланты, подобные вашим, оставались в пренебрежении.

Уговорить Дольфа, всецело зависевшего от милости случая, было нетрудно. Обдумав хорошенько события последнего времени, он пришел к выводу, что гер Антони так или иначе имеет какое-то отношение к «Дому с привидениями» и что столкнувшее их столь необыкновенным образом происшествие на реке так или иначе должно привести к чему-то хорошему, короче говоря — нет ничего удобнее этого так или иначе, чтобы приспособиться к сложившимся обстоятельствам. Это

— главнейшая жизненная опора людей вроде Дольфа, до последней степени беспечных и привыкших жить задним умом; кто способен этим простым и легким способом перебрасывать мост между минувшими неприятностями и нетерпеливо ожидаемою удачей, тот обладает секретом счастья, почти равноценным философскому камню.

Они прибыли, наконец, в Олбани. Возвращение Антони ван дер Хейдена обрадовало, по-видимому, всех жителей города. Его без конца приветствовали на набережной; бесчисленное количество людей здоровались с ним на улицах; вокруг него, восторженно повизгивая, скакали собаки; мальчишки при встрече с ним неистово вопили и гикали — все, решительно все, казалось, знали здесь Антони ван дер Хейдена. Дольф молча следовал за своим спутником; его восхищала чистота этого славного города. И действительно, в те дни Олбани находился в зените славы и был населен почти исключительно потомками первых голландских колонистов; его не открыли еще и не успели заселить неугомонные обитатели Новой Англии. Все было спокойно и на своем месте; все делалось не спеша и размеренно: никакой суеты, никакой торопливости, никакой борьбы за существование. На немощеных улицах бурно росла трава, ее сочная зелень радовала взор. Тонкие высокие сикоморы или плакучие ивы укрывали тенью дома; на длинных шелковистых нитях, свисающих с их ветвей, качались гусеницы, вокруг которых, радуясь своему превращению, порхали щеголеватые мотыльки. Дома были выстроены на староголландский лад, с двумя фронтонами по фасаду. Трудолюбивая хозяйка сидела на скамье у порога в маленьком плоеном чепце, ярком цветистом платье и белом переднике и усердно вязала; на скамье напротив курил трубку хозяин, а маленькая любимица, девочка-негритянка, примостившись у ее ног на ступеньке крыльца, работала усердно иголкой. У навеса крыш сновали взад и вперед или стремглав носились вдоль улиц ласточки; иные из них возвращались с обильной добычей к своим прожорливым, крикливым птенцам; маленький хозяйственный королек без устали то влетал в свой крошечный, приколоченный к стене домик — иногда его заменяла старая шляпа, — то вылетал из него. С пастбища возвращались коровы; они мычали на улицах, требуя, чтобы их выдоили тут же, у порога хозяйского дома; и когда какая-нибудь из них отставала, мальчишка-негритенок с помощью длинного бича учтиво приглашал ее поторопиться домой.

Бюргеры степенно кивали Антони ван дер Хейдену; их жены посылали ему вдогонку какое-нибудь дружеское словечко; все звали его по имени, как было принято в этой твердыне добрых старых обычаев, — ведь они знали друг друга с детства и выросли вместе. Гер Антони на этот раз не останавливался и не отпускал обычных острот и шуток, так как торопился домой. Наконец они добрались до его обиталища. Это было довольно большое здание в голландском стиле, с крупными железными цифрами на фронтоне, сообщавшими о годе его постройки, состоявшейся еще в раннюю пору колонизации.

Весть о прибытии гера Антони предшествовала ему, и домашние уже ожидали его. У дверей толпилась целая куча негров, старых и малых, высыпавших ему навстречу. Седые старики, побелевшие у него на службе, радостно ухмылялись, отвешивали неловкие, смешные поклоны и забавно гримасничали, тогда как малыши вертелись у его ног. Но больше всех обрадовалась его возвращению маленькая пухленькая цветущая девушка, которая была его единственной дочерью и отрадою его сердца. Она выбежала навстречу из дому, но, заметив, что рядом с отцом — незнакомый молодой человек, смутилась и вспыхнула, как подобает воспитанной в добрых нравах застенчивой юной девице. Дольф уставился на нее в немом восхищении: никогда еще, как ему казалось, не видел он столь прелестного существа в образе женщины. Она была одета по старинной голландской моде: на ней были длинный корсаж и пышная короткая юбка, как бы созданные для того, чтобы показать и подчеркнуть линии женского стана. Волосы, прикрытые маленьким круглым чепцом, оттеняли красоту ее лба; у нее были чудесные синие смеющиеся глаза, тонкая, изящная талия и нежная высокая грудь — короче говоря, она была маленькою голландской богиней, и Дольф, который ни в чем не останавливался на полпути, тотчас же потерял голову и влюбился.

Она сердечно встретила Дольфа и пригласила его войти в дом. Внутри все свидетельствовало о вкусах и привычках гера Антони и одновременно о богатстве, оставленном ему предками. Комнаты были обставлены прекрасною старинною мебелью красного дерева. В буфетах и поставцах сияла чеканная серебряная посуда и расписной фарфор. Над камином в гостиной красовался, как полагается, родовой герб, раскрашенный и заключенный в рамку; над ним висело охотничье ружье, а по бокам — индейская сумка и рог с порохом. Комнату украшало множество других предметов индейского происхождения: трубки мира, томагавки, ножи для снятия скальпов, охотничьи сумки и бисерные пояса; кроме того, тут можно было увидеть различные рыболовные снасти и два-три ружья по углам. Хозяйство в доме ван дер Хейденов велось, по-видимому, в соответствии со вкусами самого хозяина, но не без участия мягкой и женственной руки его дочери. Здесь царила атмосфера почтенной патриархальной простоты и благодушной снисходительности. Негры без приглашения вошли в комнату повидаться с хозяином и послушать рассказы о его приключениях; они молча стояли у двери и слушали, пока он не кончил рассказывать, а потом вышли, широко улыбаясь, чтобы повторить слышанное на кухне. Двое негритят — очевидно, домашних любимцев — возились с собаками и делились с ними своим хлебом с маслом. Все слуги выглядели сытыми и довольными, а когда накрыли стол к ужину, разнообразие и обилие домашней снеди и лакомств свидетельствовало о щедрой и широкой натуре хозяина, а заодно и о незаурядных хозяйственных дарованиях его дочери.

Вечером явились многочисленные посетители из числа достопочтенных обитателей города: ван Ренселаеры, Гансеворты, Розебумы и прочие друзья-приятели ван дер Хейденов. Все пришли послушать отчет хозяина о его странствиях, ибо он был местным Синдбадом-мореходом, и его подвиги и приключения служили излюбленной темой для горожан. Пока они сидели в гостиной у открытой двери, беседовали, делились городскими вестями и выкладывали бесконечные таинственные истории, Дольф, уютно пристроившись на скамье у окна, любезничал с молоденькой хозяйкой. Он был откровенен в выражении своих чувств, ибо в те времена ложная скромность и прочие церемонии не были в моде; к тому же в чудесной полутьме долгого летнего вечера есть нечто благоприятствующее любовному объяснению: она придает отвагу самому робкому языку и скрывает краску румянца на лице застенчивой собеседницы. Спускалась ночь, только звезды ярко мерцали на небосклоне; время от времени за окном вспыхивало мимолетно-призрачное сияние светляка, который иной раз, заблудившись, попадал в комнату и носился у потолка, точно искорка.

Что собственно нашептывал на ухо девушке Дольф в этот нескончаемый летний вечер, передать невозможно: он говорил так тихо и так невнятно, что слова его не достигли слуха историка. Возможно, впрочем, что они без промаха били в цель, ибо он обладал способностью нравиться женщинам и когда бывал в женском обществе, всегда воздавал ему должное. Между тем посетители один за другим разошлись; Антони ван дер Хейден, наговорившись до полного изнеможения, клевал носом в своем кресле у двери. Внезапно его разбудил звонкий, от всей души отпущенный поцелуй, которым Дольф неосмотрительно закончил одну из своих пылких фраз и который прозвучал в тишине комнаты, как выстрел из пистолета. Гер Антони вскочил на ноги, протер глаза, велел принести свет и заметил, что пора, мол, и на боковую; уходя к себе, он дружески пожал Дольфу руку, ласково посмотрел ему прямо в глаза и покачал головой с таким видом, будто ему известно решительно все: ведь он помнил себя в свои юные годы!

Нашего героя поместили в просторной комнате с дубовой панелью, где стояли платяные шкафы и вместительные комоды, натертые воском и сверкающие медными украшениями. Здесь хранился обильный запас семейного белья и полотен: голландские хозяйки отличаются похвальным тщеславием и имеют обыкновение показывать гостям сокровища своего дома.

Впрочем, Дольф был настолько поглощен думами, что не обратил внимания на окружающие богатства; тем не менее он не мог не почувствовать различия между непринужденною доброжелательностью и веселостью, царившими в доме ван дер Хейденов, и скудным, пропитанным скаредностью, безрадостным бытом доктора Кпипперхаузена. Но насладиться окружающим по-настоящему ему мешала неотступная мысль, что рано или поздно ему придется все же расстаться с добродушным, сердечным хозяином и прелестной хозяйкою, чтобы снова пуститься в странствия по белу свету. Оставаться дольше было бы непростительной глупостью: он бы влюбился еще сильнее, а для бедного малого, каким он был, домогаться дочери великого Антони ван дер Хейдена — разве это не сумасшествие? Самый отклик, которым отозвалось на его чувство сердце юной девицы, заставлял Дольфа торопиться с отъездом. С его стороны было бы черной неблагодарностью в ответ на гостеприимство хозяина воспользоваться безрассудной любовью, внушенной им его дочери. Короче говоря, Дольф как две капли походил на весьма многих юношей с прекрасным сердцем и ветреной головой, которые сначала действуют, а потом думают, причем действуют совсем не так, как задумали, так что, приняв превосходное решение на ночь, они начисто забывают о нем поутру.

«Чудесное завершение путешествия, лучше и не придумаешь! — сказал он себе, погружаясь в свежие простыни. — Вместо того чтобы вернуться домой с мешком золота, я высадился на чужом берегу с одним-единственным стивером note 36 за душою и, что хуже всего, влюбился по самые уши. Впрочем, — добавил он, вытянувшись и повернувшись на другой бок, — сейчас я лежу в хорошей постели, и это уже немало; насладимся же настоящим и позабудем про все на свете; я осмеливаюсь настаивать, что гак или иначе, а все наладится и устроится к лучшему»

С этими словами он протянул было руку, чтобы погасить оплывающую свечу, как вдруг застыл от ужаса и изумления: ему показалось, что он видит перед собой призрака из «Дома с привидениями», который уставился на него из погруженной в полутьму половины комнаты. Присмотревшись, он понял, что предмет, принятый им сначала за призрак, на самом деле не что иное, как старинный портрет фламандской работы, висевший в темном углу, рядом с платяным шкафом. Это было, однако, поразительно точное изображение ночного его посетителя. Тот же плащ, тот же камзол, перетянутый в талии поясом, та же борода с проседью, тот же устремленный в одну точку взгляд, та же шляпа с опущенными полями и пером, свисающим с одной стороны. Дольф вспомнил о замеченном им сходстве между Антони ван дер Хейденом и стариком из «Дома с привидениями»; сейчас больше, чем когда-либо, он проникся убеждением, что между обоими существует какая-то непонятная связь и что сама судьба руководит им в его странствиях. Он лежал и смотрел на портрет, вызывавший в нем почти точно такой же страх, как и призрачный оригинал, пока бой стенных часов не возвестил ему наступления поздней ночи. Он погасил свечу, долго ворочался, размышляя о странных обстоятельствах и совпадениях, и, наконец, заснул. Во сне его продолжали преследовать те же образы, которые не давали ему покоя и наяву. Ему снилось, будто он по-прежнему лежит, уставившись на портрет, что понемногу портрет оживает; от стены отделяется фигура странного старика; он выходит из комнаты, Дольф — за ним; они оказываются возле колодца, незнакомец указывает ему на колодец, улыбается и исчезает.

Проснувшись, Дольф обнаружил у своего изголовья Антони ван дер Хейдена, который пожелал ему доброго утра и осведомился, хорошо ли он спал. Дольф ответил, что выспался он на славу, и, воспользовавшись случаем, спросил о портрете, висевшим на противоположной стене.

— Это портрет старого Киллиана ван дер Шпигеля,отозвался гер Антони, — некогда бургомистра Амстердама, покинувшего Голландию в связи с народными волнениями и прибывшего в провинцию во времена правления Питера Стюйвезента. Это мой предок по материнской линии; старый скряга, вот кем он был! После захвата англичанами Нового Амстердама — это произошло в 1664 году — он удалился к себе в поместье. Его обуял страх, что у него отнимут богатства и он пойдет по миру. Он превратил свое имущество в наличные деньги и сумел схоронить их в надежнейшем тайнике. В продолжение нескольких лет он скрывался в разных местах, воображая, что за ним охотятся англичане, желающие отнять его деньги; в конце концов однажды утром его нашли мертвым в постели. Так и осталось невыясненным, куда он спрятал большую часть своего состояния.

Спустя немного Антони ван дер Хейден вышел из комнаты; после его ухода Дольф предался размышлениям. Рассказ хозяина засел у него в голове. Ведь его мать — урожденная ван дер Шпигель; больше того, она упоминала о старом Киллиане как об одяом из их предков. Она говорила к тому же, что ее отец был прямым наследником старика, но после него ничего не осталось. Теперь выясняется, что Антони ван дер Хейден — так же его потомок и, пожалуй, тоже наследник этого нищего богача; выходит, стало быть, что Хейлигеры и ван дер Хейдены между собою в отдаленном родстве.

«Вот оно что! — подумал Дольф. — А почему бы в самом деле не истолковать моего сна следующим образом: мне нужно было отправиться в Олбани, чтобы найти свое счастье; что до спрятанных стариком богатств, то я найду их на дне того колодца — на мызе. Но что за окольный способ вести дела! Какого черта старый призрак не мог сразу сказать о колодце? Зачем понадобилось ему гонять меня в Олбани? Неужели лишь для того, чтобы я получил объяснения, которые велят мне возвратиться тем же путем обратно?»

Все эти мысли мелькали у него в голове, пока он одевался и мылся. Он задумчиво спустился вниз, и представшее перед ним веселое, сияющее лицо Мари ван дер Хейден дало ему в руки ключ к разгадке мучительной тайны. «Выходит,

— подумал он, — что старый призрак поступил правильно. Он считает, что если я добуду его богатства и его хорошенькая праправнучка станет моей женой, то обе ветви рода таким образом снова соединятся, и деньги попадут в надлежащие руки».

Мелькнувшая в его голове мысль не давала ему покоя. Он стал торопиться назад, чтобы обеспечить за собою сокровища, которые — теперь он в этом не сомневался — таятся на дне колодца и в любой момент могут быть кем-нибудь обнаружены. «Кто знает, — думал он, — вдруг страдающий бессоницей старикашка имеет обыкновение являться каждому посетителю «Дома с привидениями»? Не найдется ли кто-нибудь посообразительнее меня, способный проложить себе путь к колодцу иначе, чем через Олбани?» Он тысячу раз выражал в душе пожелание, чтобы старый неугомонный призрак поселился поскорей на дне Красного моря вместе со своим непосредственным двойником-портретом. Он жаждал выбраться как можно раньше из Олбани. Прошло, впрочем, два-три дня, прежде чем представился случай отправиться вниз по реке. Эти дни показались Дольфу целою вечностью, несмотря на то, что его услаждали улыбки прелестной Мари, и с каждым днем он все больше в нее влюблялся.

Наконец тот же шлюп, с которого он свалился за борт, приготовился выйти в плаванье. Дольф в сбивчивых выражениях сообщил Антони ван дер Хейдену О своем решении возвратиться домой. Его гостеприимный хозяин был удивлен и огорчен этим известием. Он задумал уже с полдюжины прогулок в лесную глушь; его индейцы деятельно готовились к длительной экспедиции на какое-то озеро. Гер Антони отвел Дольфа в сторону и, пустив в ход все свое красноречие, убеждал его забыть о делах и погостить у него в доме — все было, однако, тщетно, так что в конце концов он отказался от уговоров, заметив при этом, что «бесконечно жалко, когда чудесный молодой человек разменивается на мелочи». Тем не менее он крепко пожал ему на прощанье руку, присовокупив к этому рукопожатию свое любимое охотничье ружье и приглашение посетить его дом, если Дольфу случится побывать снова в Олбани. Прелестная маленькая Мари не сказала ни слова, но когда он поцеловал ее напоследок, ее милые щечки с ямочками сделались бледными, и в глазах заблестели слезинки.

Дольф легко прыгнул на палубу судна. Подняли парус; дул попутный ветер; вскоре в далекой дымке исчез Олбани, его зеленые холмы и покрытые рощами острова. Шлюп благополучно миновал Каатскильские горы, горделивые вершины которых, свободные от облачной пелены, сверкали на солнце. Они проплыли и мимо тех мест, где горы вплотную подходят к реке и где на этот раз их не тронул ни дух Дундерберга, ни кто-либо из его подручных; они прошли Хаверстроу-бэй, Кротонов мыс, Таппан-Зее, Палисады и, наконец, на третий день, после обеда, увидели мыс Хобокен, висевший, точно облако, в воздухе; вскоре за ним из воды поднялись и крыши Манхеттена.

Сойдя на берег, Дольф отправился к матери: его все время мучила мысль о страданиях, которые он причинил ей своим отъездом. По дороге он ломал голову, обдумывая, как бы объяснить ей длительное отсутствие, не выдав при этом тайны «Дома с привидениями». Все еще размышляя об этом, он вышел на улицу, где стоял дом его матери, и вдруг остановился как вкопанный: перед ним была груда развалин.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15