Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Борьба с подземной непогодой

ModernLib.Net / Гуревич Георгий Иосифович / Борьба с подземной непогодой - Чтение (стр. 6)
Автор: Гуревич Георгий Иосифович
Жанр:

 

 


      Из зарубежных писателей Котов выше всех ставил Келлермана за его роман о тоннеле под Атлантическим океаном из Америки во Францию. С восхищением Котов отзывался о русском фантазере Родных, который в начале нашего века выпустил тоненькую книжечку - незаконченный роман в две с половиной главы и в этих главах. описывал тоннель, построенный из Петербурга в Москву по хорде. В таком тоннеле поезда могли бы идти без затраты энергии - полпути катиться вниз, набирая скорость, а на второй половине с разгону подниматься вверх...
      - Мы еще построим хордовые тоннели, - уверял Котов. - Не для поездов. Энергия сейчас не столь дорога. Но таким путем стоит переправлять пресную воду, например, из устья северных рек на юг, в пустыни, туда, где требуется орошение.
      Котов раскладывал карты, исчерченные синими и красными линиями. Синие линии обозначали оросительные тоннели, красные - транспортные. Этот энтузиаст составил план подземного строительства на 300 лет вперед. Кажется, дай ему волю, он на всех заводах строил бы подземные комбайны, все дороги заменил бы тоннелями.
      Подобно матери, которая даже во сне слышит плач своего ребенка, Котов слышал машину всегда, как бы он ни был увлечен. В разноголосом лязге металла он различал голос каждого поршня, каждого шкива, каждой шестерни, безошибочно определял, какая деталь сработалась, какую надо сменить заблаговременно. Котов не терпел, чтобы его машину критиковали, на людях расхваливал комбайн без стеснения, а сам неустанно размышлял о переделках и улучшениях. И часто после смены он говорил просительно:
      - Степан, ты бы остался на часок. Задумал я одну штуку. Понимаешь, если увеличить зазор, подачу сделать свободнее, а зубья чуть поднять...
      Ковалев никогда не отказывался. Он относился к своему начальнику с сочувствием и немножко с завистью. Так пожилые усталые неудачники относятся к юным мечтателям, полным пыла, еще не знакомым с мелями и подводными камнями.
      И Ковалев оставался после смены на час, на два, на четыре. Он помогал увеличить зазор, приподнять зубья и не ворчал, когда на следующий день сконфуженный конструктор чистосердечно признавался:
      - Пожалуй, хуже стало. Заедает чаще. Ты уж извини, Степа, придется остаться после смены, наладить по-старому.
      После неудачной переделки Котов ходил пришибленный, обескураженный. Но проходил день-два, и он готов был к новым опытам:
      - Знаешь, Степан, я понял, почему заедает. Зазор все-таки надо увеличить. Сегодня мы поработаем часок после смены...
      7.
      НАЧИНАЯ со 170 градусов, температура круто пошла вверх. До сих пор за смену комбайн передвигался на один-два градуса, теперь стал проходить по 10 - 12. Котов встревожился, остановил машину, потребовал усиленной разведки. И в тот же день к комбайну пришли два существа в глазастых шлемах - одно в костюме большого размера, другое - в самом маленьком. Они принесли с собой знакомые Ковалеву трехлучевые аппараты. Устанавливал их высокий геолог, а тот, что меньше ростом, указывал и поправлял. Они долго объяснялись между собой, а потом с Котовым, и так как смена уже кончилась, все вместе пошли к выходу. Раздевалка находилась в зоне комфорта - здесь строители лавопровода оставляли скафандры и превращались в обыкновенных людей. Ковалев снял свой костюм, помог отстегнуть шлем низенькому геологу, и вдруг из асбестового шара выглянули черные волосы с прямым пробором и удлиненные глаза.
      - Тася! А я целый час шел рядом и не узнал тебя.
      - А я все время знала, что это вы, Степан Федорович, нарочно говорила басом.
      - Напрасно старалась. Здесь все мы ухаем, как из бочки. Воздух сырой, словно в бане, да еще микрофон искажает.
      - Значит, вы теперь на подземном комбайне?
      Ковалев горестно махнул рукой
      - Приземлился окончательно. Забился в нору, света не вижу. Не помню, какого цвета небо.
      Тася промолчала, понимая, что сочувствие только разбередит рану. Ковалев сам перевел разговор.
      - А ты, я вижу, аппаратчик, как Виктор Шатров.
      - Техник подземной службы.
      - Это хорошо. Нам нужна точная разведка каждый день, даже два раза за смену. Тебя к нам прикрепят?
      - Нет, я наверху буду, с бригадой Мочана. А у вас товарищ Тартаков. Она показала на своего высокого спутника.
      - Жалко, лучше бы ты.
      - Нет, он гораздо лучше. Он настоящий ученый, в Московском университете лекции читал. Сейчас пишет книжку о вулканах, приехал к нам собирать материал.
      - Хорошего лектора из Москвы не отпустят.
      - Какой вы подозрительный, Степан Федорович! Товарищ Тартаков очень знающий человек и культурный, много читал, любит театр, сам играл на сцене...
      - А зачем это геологу?
      Ковалев возражал бы гораздо больше, если бы он вспомнил, что Тартаков это тот самый редактор, который в свое время задерживал статью о Викторе, страховался, интриговал, ставил палки в колеса. Его разоблачили, он вынужден был оставить университет и теперь, по иронии судьбы, строил ту самую вулканическую станцию, против которой так яростно боролся.
      Но Ковалев не припомнил фамилии Тартакова. Мысли его приняли иное направление.
      "Почему Тася так расхваливает этого москвича?" - подумал он. - "А Грибов уже в отставке? Эх, девушки, девушки!" И Ковалев сказал вслух, как будто не к месту:
      - Когда я был в Москве на комиссии, заходил в Гипровулкан. Видел там Сашу Грибова.
      Тася встрепенулась.
      - Ну как он? Спрашивал обо мне? Собирается к нам? Расскажите подробно.
      - Нет, к нам он не собирается. Ему дают большую работу. Сейчас в Москве создается Служба Подземной Погоды - Институт по предсказанию землетрясений. Директором будет профессор Дмитриевский, а Саша - его заместителем по Кавказу и Средней Азии.
      - Значит, не приедет. - Тася поникла головой. Ковалев пытливо заглянул ей в глаза. - Вот что, девушка, - сказал он. - Я человек одинокий и в летах, и этих ваших сердечных тонкостей я не понимаю. Саша ждет тебя, томится, тоскует. Объясни мне, почему он там, а ты здесь? Что тебя держит?
      - Никто, я сама, - возразила Тася запальчиво. - Родное село меня держит. Вы приезжаете сюда на три года по контракту, а я здесь родилась. Эта электростанция для моей Камчатки, для меня лично, а я вдруг брошу стройку на кого-то и уеду.
      - Это заскок, девушка. Здешняя электростанция - не только для твоего села. Родина - это не село у реки. Я сам челябинский, а контузили меня под Клайпедой. В Литве сражаются за Челябинск, в Москве работают на Камчатку. Я бы на твоем месте не сомневался. Если любишь, поезжай к нему, а не любишь - напиши прямо, откровенно. Не только о себе думай, о других людях тоже. Есть приятное, есть и обязанности!.. (Вздохнув, Ковалев подумал, что для него приятное кончилось, остались только обязанности.)
      - Непонятливые вы, мужчины, - сказала. Тася совсем тихо. - Александр Григорьевич зовет, сердится и вы тоже сердитесь. А если я все брошу, чтобы варить ему обеды, он сам меня уважать не будет. Привыкнет и начнет скучать. Пусть подождет год, я хоть на стройке побуду, немножко поумнею. Не так это просто, сберечь любовь, Степан Федорович.
      - Не так просто... - Ковалев задумался. - Да, не все получается в жизни просто.
      Девушка Тася любит, хочет на долгие годы сберечь любовь и ради этого продлевает разлуку. Летчик Ковалев хочет летать, умеет летать, а здоровье не позволяет. И доктора не научились пока вылечивать болезнь, которая называется старостью. Да, конечно, не все получается просто.
      8.
      ТРЕХЛУЧЕВАЯ съемка выяснила, что подземный комбайн вступил в зону трещин. Горячие пары пробивались по ним из недр вулкана, накаляя окружающие породы. Неизвестно, когда возникли эти трещины образовались они недавно или прежняя разведка упустила их. Так или иначе, обходить эту зону было нельзя, ибо лавопровод должен быть прямым, как луч, чтобы никакие повороты не задерживали лаву. Котов вынужден был продолжать путь, идти с опаской, но все-таки идти прямо вперед.
      В эти дни подземная съемка проводилась ежесуточно. Каждый день в восемь утра в тоннеле появлялся Тартаков и очень часто вместе с ним приходила Тася. Обычно Тартаков был мрачен, разговаривал нехотя, охотно намекал, что работа в лавопроводе - для него падение. Но в присутствии Таси он оживлялся, подробно рассказывал ей про московский балет и оперетту, напевал арии, называл ее Эвридикой, томящейся в подземном царстве, в ожидании своего спасителя певца Орфея. (Очевидно, Тартаков подразумевал, что Орфей это он.)
      Но как только Орфей-Тартаков принимался за съемку, Тася подсаживалась к Ковалеву и обиняком наводила разговор на одну и ту же тему - посещение Гипровулкана.
      Ковалев описывал ей просторные залы, заставленные чертежными досками, огромные лаборатории, где под прессами, в едких парах, в электрических печах испытывались модели турбин, труб, детали вулканических установок. - Не лаборатория, а цех, научно-исследовательский завод, - рассказывал Ковалев. - И Саша Грибов там полный хозяин.
      - Почему же он уходит оттуда? - удивлялась Тася.
      - Представь, я сам не понимал сначала. Так и спросил напрямик: "Как ты можешь бросить Вулканстрой? Ты же затеял это дело, идея твоя, твой замысел". А Саша ответил так: "Это верно, идея моя, но я высказал ее давно и больше не нужен. Я - геолог, а работа пошла строительная. Меня уважают, считаются со мной, спрашивают мое мнение, но решают все-таки инженеры, потому что я не знаю, как надо укладывать бетон и чеканить трубы, а они знают это. Я не обижаюсь, так и должно быть - лесоруб валит сосну, столяр делает из нее шкаф. Если я хороший леооруб, зачем мне лезть в столяры? Если я специалист по разгадке недр, зачем мне переучиваться на строителя, пойду разгадывать землетрясения". Так рассуждает Грибов. Как по-твоему, правильно?
      - Я думаю - правильно, - согласилась Тася. - У каждого должно быть свое место в жизни. Только я одного не понимаю. Почему вы одобряете Грибова, когда он ищет свое место, а меня ругаете за то, что я ищу свое?
      Ковалев неожиданно вспылил:
      - Свое, свое! У каждого свое место. А если тебя со своего места пинком, со всех лестниц, да носом в землю...
      - Степан Федорович, простите. Я не хотела вас обидеть. Не волнуйтесь так, не надо...
      Но Ковалев уже взял себя в руки.
      - Пустяки. Нервы, - пробормотал он. - Ошалел от этой жары. Ты не обращай внимания, Тася.
      Но Тася обратила внимание и через несколько дней решилась возобновить щекотливый разговор. Она приступила издалека - пожаловалась, что на вершине вулкана слишком много работы: 12 буровых, даже за два дня их не обойдешь. Она уже просила себе помощника, но его еще надо обучать. Потом припомнила, что Виктор управлялся и без помощника, когда у него был вертолет, и под конец сообщила главное: вертолет ей могут дать, потому что в прошлом году в техникуме она занималась в авиакружке и получила любительские права.
      - А если бы вы, Степан Федорович, согласились со мной работать, вы помогали бы мне аппараты ставить ...и вертолет водили бы.
      Ковалев невольно рассмеялся.
      - Что выдумала, хитрая девчонка! Мне же нельзя летать, у меня в левом глазу 20 процентов зрения.
      - Степан Федорович, я не посторонний человек, я отлично знаю, что с вашими 20 процентами в двадцать раз безопаснее летать, чем с моими новенькими правами.
      - Значит, летать под твоей маркой? Ну, нет, летчик Ковалев - ветеран, у него свое имя есть.
      Но когда Тася ушла, Ковалеву страстно захотелось принять ее предложение. Так ли важно - своя марка или чужая? Пусть будет ветер в лицо, облака под колесами, темно-синее небо, скорость и простор. Пусть это будет один единственный раз, один час счастья. За этот час можно отдать десять лет жизни в жарких норах, пробитых котовскими комбайнами.
      И в тот же вечер Ковалев снес в контору заявление:
      "Прошу освободить меня от должности машинисга подземного комбайна. Я пенсионер, инвалид 2-й группы и по состоянию здоровья не могу работать на вредном производстве."
      9.
      В ЭТИ дни комбайн пересекал опасную зону. Неприятности ожидались ежеминутно, Котов был настороже, и все же беда пришла неожиданно.
      Было около трех часов дня, смена подходила к концу. Ковалев сидел слева за управлением. Котов стоял справа у смотрового окошечка и с энтузиазмом рассказывал, что слегка переделанный комбайн можно направить отвесно вниз и произвести очень важную для науки разведку на глубину до 70 и даже до 100 километров. Это было интересно, но сомнительно, и Ковалев слушал невнимательно, он разомлел от жары и поглядывал на часы чаще, чем нужно.
      И тут грянул удар. Но какой! Как будто паровой молот рухнул на комбайн. Металл загремел оглушительно. Так гремит пустой котел под ударами клепальщиков.
      Ковалев кинул взгляд в окошечко. Кварц помутнел, каменная стена была застлана дымкой. Ковалев понял: впереди открылась трещина, из нее бьет горячий пар, кто знает, под каким давлением. Герметическая кабина пока в безопасности, но под машиной пар выбивается на конвейер и в лавопровод. Хорошо, если все рабочие в скафандрах, а если кто-нибудь вздумал снять шлем...
      И Ковалев дал сигнал тревоги. Завыла сирена, покрывая колокольный гул металла и свист пара. Послышался топот ног - рабочие спасались в укрытие. Ковалев положил руку на тормоз и вопросительно взглянул на Котова. При катастрофе самое важное - дисциплина. Если нужно прыгать с парашютом, командир корабля сам подаст команду.
      Но Котов не думал о бегстве. Он потянулся к кнопке с буквой "Ц" включил насос цементного раствора. К сожалению, это была попытка с негодными средствами. В стенку комбайна ударил каменный дождь. Газы легко выдували цемент, вышвыривали подсушенные комья и брызги, забивая глотку цементного насоса. Снова комбайн наполнился звоном, лязгом, щелканьем, гулом избитого металла. Конструктор крикнул что-то. Ковалев разобрал одно слово: "Телом!"
      Мгновение Ковалев недоумевал. Что значит "телом"? Вылезти и заткнуть трещину телом, как пулеметную амбразуру? Но ведь здесь давление десятки атмосфер, его не удержишь, пар отшвырнет, разорвет на части... Потом он понял - речь идет о теле комбайна Его стальными боками Котов хотел загородить выход пару.
      И Ковалев снова взялся за рукоятку. Раздумье заняло две секунды. Снова зажужжали, застрекотали проворные искры. Да, это было правильное решение, единственный выход. Нельзя было отводить комбайн, отдавая лавопровод горячему пару. Даже если бы этот пар позже удалось использовать, поставив у выхода турбины, вся работа была бы загублена, для выпуска лавы пришлось бы строить новый тоннель.
      Только выдержит ли комбайн, выдержат ли домкраты, продвигающие его, выдержат ли гнезда, в которые они упираются, выдержат ли швы облицовочных плит? Если что-нибудь сомнется, погнется, застопорит, если пар пересилит, - машина превратится в груду лома, а каждый рычаг в смертоносный клинок, и люди будут искромсаны в хаосе рухнувшего металла.
      Кажется, начинается... Вот уже струйка пара с шипением бьет сверху из невидимой щели. С герметичностью покончено... Грохочущие удары... Нет, все в порядке . Это сорвался срезанный искрой камень, за ним другой, третий... Выступы сбиты, теперь предстоит самое трудное. Перед комбайном освободилось пространство, пар ринулся туда. Нужно продвинуться на 20 сантиметров и вытеснить пар... Рычаг вперед... Машина дрожит, напрягаясь, Ковалев ощущает эту дрожь. Как это непохоже на воздушные катастрофы, где все решают секунды. Воздушный бой напоминает фехтование, этот подземный похож на схватку борцов-тяжеловесов - двух почти равных по силе богатырей, которые стараются сдвинуть друг друга.
      Кто возьмет: вулкан-богатырь или люди со своей богатырской машиной?
      Кажется, машина сильнее. Дрожа всем корпусом, она продвигается вперед сантиметр за сантиметром. Но вот ответный выпад. Ковалев видит, как в замедленной съемке, что правое окошечко вдавливается внутрь, металл вздувается пузырем, расходятся пазы... Котов пытается удержать его наивный человек! Что он может сделать со своей мышиной силой там, где сдает сталь? Ковалев отталкивает его вовремя. Кварц вылетает и разбивается вдребезги о заднюю стенку. Кабина тонет в густом желтоватом дыму. Ковалев успевает открыть герметическую дверь, и пар устремляется туда. Теперь нельзя его удерживать, пусть выходит наружу. Дверь открыта, но давление в кабине все еще велико... Пар пробивается через выдыхательный клапан, щекочет ноздри едким сернистым запахом. Глаза слезятся, в горле першит, очки запотели... Ничего не поделаешь, надо терпеть... 20 сантиметров выиграны, но они не принесли победы. Трещина еще не закрыта, может быть, удастся закрыть ее, сделав еще один шаг. Значит, приступаем к новому циклу. Зубья вперед... Искра!
      Котов исчез из поля зрения. Радиомикрофон доносит хриплые вздохи. Включив искру, Ковалев отправляется на поиски. Конструктор сидит в углу, словно прижатый силой пара. Но, видя машиниста, он машет рукой вперед... только вперед...
      Слезы заливают глаза, от кашля нельзя вздохнуть. Ковалев щедро выпускает кислород. Что получится в скафандре из кислорода и горячего сернистого газа? Некогда думать об этом. Снаружи треск. Что такое, гнутся зубья? Значит, они уже прикрывают трещину. Тогда надо подать их назад, чуть-чуть, иначе будет худо. Продвигаться не по 20, а по 10 сантиметров. Так дольше, но надежнее. Терпеть и не торопиться - таков стиль работы в подземном комбайне.
      Только бы не потерять сознание - вовремя включать и выключать. Нужно вытерпеть еще 6 минут, или 12, или 18. Сколько прошло? Одна минута! Терпи Ковалев, глотай кислород, кислорода хватит. Во рту кисло, в голове шумит. Какой-то настойчивый голос входит в сознание. Запрашивают по радио: "Котов, Котов, слышите ли вы меня? Что у вас случилось?"
      И Ковалев кричит, что есть силы:
      - Котову худо. Присылайте за ним носилки. У нас прорвался горячий пар. Сдерживаю натиск. Сдержу...
      Трещину удалось закрыть через полчаса.
      10.
      ДЕЖУРНЫЙ врач грустным тоном сказал, что положение Котова серьезно. Тяжелые ожоги на левом боку и на спине в пожилом возрасте и с утомленным сердцем - вещь опасная. Оказалось, что у Котова был пробит скафандр осколком кварцевого стекла или болтом, вылетевшим из рамы окошка. Хорошо еще, что Котов прижался к стенке, он мог бы свариться заживо.
      Ковалев вошел в палату на цыпочках, приготовился к самому плохому. Но, увидев Котова, он успокоился. Котов мог лежать только на животе, но неподвижность его не устраивала. Каждые четверть минуты он пытался перевернуться, охал от боли, морщился, приподымался на локтях, снова падал, вертел головой, двигал ногами. Завидя Ковалева, он закричал, не здороваясь:
      - Хорошо, что ты пришел, Степан, я уже послал тебе два письма. Сейчас нужно работать во всю. Всякие маловеры будут хулить комбайн, надо доказать им, что для нашей машины не страшны такие передряги. День даю тебе на ремонт, а послезавтра ты должен выдать 150 процентов плана. Надо будет добавить тяжелый тормоз, я уже говорил Кашину - он закажет. И еще поставим коробку скоростей, чтобы на легком грунте идти быстрее. Я напишу, чтобы сюда прислали чертежницу. Эти бюрократы-врачи не понимают, что такое план. Им попади в лапы...
      Котов был полон энергии и надавал Ковалеву десяток поручений, записок, советов. Но задерживать его не стал, сам сказал: - Иди скорее, принимайся за дело, тебе теперь работать за двоих.
      В коридоре Ковалев встретил начальника строительства Кашина. Ковалев поклонился издали, он не любил навязываться в знакомые начальству, но Кашин подозвал его.
      - Как состояние? - спросил он, бровью показывая на палату.
      - Лучше, чем говорят доктора.
      - К сожалению, доктора правы. Человек живет на нервах, а здоровье у него неважное. Боюсь, что он уже не вернется под землю.
      "Вот еще один летчик потерпел окончательное крушение", - подумал про себя Ковалев.
      Кашин между тем взял его под руку и отвел в сторонку.
      - Ко мне поступило ваше заявление, - сказал он, вынимая бумажник. - Я не буду держать вас насильно, здоровье надо беречь. Вообще, мы дали маху с этим лавопроводом. Следовало добиваться полной автоматизации, не отправлять людей в эту огненную печь. Но что поделаешь, работа сложная, конструкторы требовали два года на один проект, а сколько еще на испытания и освоение. А тут пришел этот фанатик Котов со своим комбайном, мы поверили ему. В общем, сейчас отступать поздно, надо пробиваться вперед. Но вот беда, товарищ Ковалев: Котов слег, вы уходите, кто будет работать на комбайне? Может быть, вы потерпите месяц-полтора, пока мы подготовим машинистов на три смены? Я напишу на вашем заявлении - уволить с 1 октября. Не возражаете?
      А Ковалев забыл про свое заявление. Голова у него была занята катастрофой, болезнью изобретателя, его поручениями, новым тормозом и коробкой скоростей... Он взял свое заявление из рук Кашдна и спокойно разорвал его.
      "Не бывает нелетных погод" - с этими словами когда-то он отправлялся на вершину горы, чтобы доставить туда Виктора. С этими же словами сейчас он пробивается внутрь вулкана. Он сидит в железной кабине, изнывая от жары. Над его головой миллионы тонн камня. Если они сдвинутся, от него не останется мокрого места. Вулкан коварен и активен. Он встречает пришельца духотой, зноем, горячим паром, он может обрушиться каждую секунду. Но летчик Ковалев не подведет. Он не сбежит, никому не уступит своего почетного, самого опасного на стройке поста. "Надо пробиться вперед", - сказал Кашин. Сделаем, товарищ начальник. Для Ковалева не бывает нелетных погод.
      "Если надо пробиться вперед, не бывает нелетных погод". Получилось под рифму, как в песне. Можно напевать эти слова, сидя за рычагами. Пусть песня нескладная и не подходит для подземного машиниста, но это первая песня, которую Ковалев напевает с тех пор, как он оставил небо.
      11.
      Письмо со штемпелем "Вулканстроя".
      Здравствуйте, уважаемый Александр Григорьевич! Пишет Вам Ваша старая знакомая Таисия Вербина. Вы, наверное, совсем забыли меня, писем не присылаете, и я узнаю о Вашей жизни только из газет. Когда беру центральную газету, первым долгом смотрю, нет ли на последней странице сводки: "по сведениям Бюро Подземной Погоды новые толчки в Армении не предвидятся", или же "по сведениям Бюро Подземной Погоды в период от 25 до 30 сентября ожидается землетрясение в районе Северного Памира силою до 5 баллов". И я уже знаю, что в эти дни Вы сидите над картой Памира, считаете, проверяете, чертите, думаете. Недавдо в "Огоньке" я читала очерк о вашем Бюро и вырезала фотоснимок. Там Вы стоите у стола я смотрите на чертеж через плечо какой-то девушки. Что это за девушка? Вы не писали про нее ни разу. Хорошо ли она чертит? Лучше меня? Верно, после работы Вы занимаетесь с ней математикой. А потом Вы провожаете ее? Как полагается в Москве?
      Теперь напишу Вам о себе. Я по-прежнему работаю на вулкане, обслуживаю бурильщиков мастера Мочана. Я писала Вам про него - такой кудрявый, веселый, шутник. Говорят, лучше его нет мастера на всем Дальнем Востоке, на пульте работает, - заглядение. Как на рояле играет. Но на всех не угодишь. Многие обижаются - "ругает, а не учит. Если что не так, столкнет, и сам за рычаги". А Мочан им: "Вас учить, время терять, а Степа проценты набирает". Степа - это Степан Федорович Ковалев. У них с Мочаном соревнование - кто скорее гору пробьет. Мочан обучал его, теперь, конечно, не хочет уступать ученику.
      Степан Федорович кланяется Вам. Сейчас он и машинист и бригадир всех рабочих лавопровода. Я была у них недавно в забое. Ужасная жара, температура грунта - градусов 750, через окошечко видно, что базальт светится красивым таким темно-вишневым светом. Работают все в несгораемых костюмах, похожи на водолазов. Кругом вода, пар. Жару сгоняют водой и забой поливают, чтобы камни трескались, тогда легче их выламывать.
      Я бываю у них не так часто. В Духовке (так у нас называют лавопровод) свой подземный разведчик, даже не техник, а геолог - Вадим Георгиевич Тартаков, может Вы его знаете, он из Москвы, был доцентом в Университете.
      Я иногда спускаюсь в Духовку, чтобы выручать Вадима Георгиевича, потому что он никак не привыкнет разбирать снимки на глаз. Я советовала ему упражняться, но он махнул рукой и сказал, что снимки - тлен, как только кончится стройка, он уедет в Москву и никогда не возьмет аппарат в руки.
      Он часто вспоминает Москву, но совсем не так, как Вы или Виктор Шатров. По Вашим рассказам Москва представлялась мне сплошным Институтом, где по кабинетам сидят ученые люди и задумывают новые машины, книги, проекты, законы, чтобы всем лучше жилось. А Вадим Георгиевич пересчитывает рестораны, где подают мороженое в горячих сливках, и комиссионные магазины, и залы для танцев; объясняет, где можно достать ковры, где редкие книги, где старинный фарфор. У него получается, что в Москве никто не занимается делом, а все рыщут по магазинам и думают, как бы обставить свою квартиру.
      Мне очень хочется знать, какая же Москва - всамделишная. Скоро у нас кончается стройка, и все разъедутся. Меня зовут на Курильские острова, в Петропавловск, и здесь тоже можно остаться, потому что за Горелой сопкой надо следить, проверять, что там творится внутри. Но останусь ли я или уеду куда-нибудь, это зависит от одного человека.
      Приезжайте обязательно, Александр Григорьевич. Если приедете заблаговременно, не в самую последнюю минуту, я постараюсь взять отпуск, чтобы встретить Вас. Возьмите с собой шубу потеплее, в ноябре у нас уже зима.
      Остаюсь, помнящая Вас всегда
      Таисия Вербина.
      12.
      ОТКРЫТИЕ станции было назначено на 7 ноября. 2-го вечером Ковалев дал задний ход и отвел комбайн от пышущего жаром светящегося забоя. Работа Ковалева была кончена. Последние 20-25 метров полагалось пробивать уже после того, как наверх будут выпущены газы и давление в центральной камере упадет.
      А Мочан еще работал. Мочан отстал на целых три дня. Это были самые позорные дни в его жизни. Подумать только: стройка ждет, пока он кончит. Мочан не ел, не спал, издергался сам и измучил всех рабочих. Но что делать, скважину нельзя было провести так же быстро, как пунктир на чертеже.
      Между тем Вулканоград готовился к празднику. На домах вывешивались флаги, портреты, украшенные хвоей и красной материей. Красные полотнища ярко рдели на фоне дымчатого бело-серого, как фотография, зимнего ландшафта. Вокруг портретов монтеры ввинчивали цветные лампочки. Их должен был зажечь вулкан 7 ноября.
      В Вулканоград съезжались гости - из Петропавловска, Хабаровска, из Москвы и даже из-за рубежа, больше всего из далеких земель, богатых вулканами - Исландии, Италии, Индонезии, Мексики, Японии... Японский геолог - коротко остриженный и в очках, с преувеличенно-вежливой улыбкой задавал каверзные вопросы - все хотел выпытать: сколько было катастроф на стройке, сколько загубили оборудования, сколько перерасходовали миллионов, сколько жизней стоила борьба с вулканом. Ему рассказали про Виктора Шатрова, других жертв не было. Японец спрятал записную книжку в карман и сказал со вздохом:
      - К сожалению, моя маленькая бедная страна не может строить таких роскошных сооружений.
      В кабинете Кашина - два письменных стола. Появился новый хозяин директор будущего энергокомбината. Сейчас у него гость - представитель Министерства электростанций. Они разложили на столе цветные диаграммы, директор водит по цифрам авторучкой и говорит с возмущением:
      - Смотрите на цифры. Где у меня резерв? На горе 12 турбин, по 100 тысяч киловатт каждая. Я снабжаю Петропавловск, районы, рыбный комбинат, леспромхозы с их лесокосилками, завод Электроцинк, Камчаталюминий, даю сто тысяч киловатт на освоение следующего вулкана, и теперь еще передача в Магадан. А нужды города? А на эксплуатацию вулкана по законным нормам? Где вы нашли остатки? Считайте сами. - И в голосе у него раздраженное недоумение. Дескать, рвут энергию, ограбили, ничего не оставили!
      У директора свои заботы - хозяйственные, у Кашина свои - строительные. После 7 ноября их будет совсем немного, но сейчас - самые горячие часы. Кашин не отходит от видефона. То и дело слышится: "Покажите, что у вас там в правом углу. А в левом? Отодвиньтесь, не заслоняйте. А кто вывезет этот мусор? На праздник оставляете? Возьмите 10 машин и чтобы через 2 часа было убрано. Я проверю".
      Он крутит ручку видефона, мелькают на экране корпуса, дома, мачты, дороги. Сейчас все нарядное, свежевыкрашенное. Где были кучи глины, выросли здания. Вот жилой городок, вот лаволитейный завод... оранжереи...
      Оранжереи тянутся на много километров. Сейчас это пустые застекленные сараи. На крышах - снег, внутри - голая заиндевевшая земля. И странно, даже дерзко выглядят вывески над дверями: "Бахча", "Ранние овощи", "Вишневый сад", "Яблони и груши", "Камчатские цитрусы".
      Только в одном здании зелено. Оно уже получает тепло от горячего источника, того, в котором купался Виктор в день приезда на вулканологическую станцию. В этой опытной оранжерее - густая зелень, рассада для ранних овощей, саженцы, ожидающие, когда прогреется почва в других строениях, вязанки черенков, даже пальмы в кадках. Здесь всегда много посетителей, ведь это единственный зимний сад и вообще пока единственный сад в Вулканограде. Сюда в свободное время охотно заглядывают строители погреться, подышать ароматом зелени, вспомнить о минувшем лете, помечтать о грядущей весне Вулканограда.
      Но, кажется, эти двое совсем забыли, где они находятся - мужчина в очках и черноволосая девушка с прямым пробором. Вот уже час они стоят возле кадки с лимонным деревом. За это время можно было сто раз прочесть все, что написано на дощечке по-русски и по латыни.
      - Мне так много нужно рассказать вам, Александр Григорьевич, - говорит девушка. - Я совсем изменилась, стала другим человеком. Раньше я была девчонкой. Что я понимала? Ровно ничего. Здесь на стройке столько нового, столько интересных людей...
      - Вы мне писали только про "одного" человека, - говорит Грибов с ударением.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8