Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сказание о кентавре Хироне

ModernLib.Net / История / Голосовкер Яков / Сказание о кентавре Хироне - Чтение (стр. 4)
Автор: Голосовкер Яков
Жанр: История

 

 


      Жужжат мошки, комары, жуки. Вьют пауки паутину. Шумит кедровый бор. Собрались лапиты на сход. Вдруг,
      откуда ни возьмись, набежали, закричали - кто, где, не поймешь:
      - Нашли, нашли!
      И обратно в лес. Кинулись вслед за ними те, кто помоложе. Бегут. Видят - прогалина. На прогалине обгорелое место от костра. На нем пепел, весь серебряный, с черными чурками. И валяются кругом, тлея, головни и головешки.
      Страшно. Кто совершил такое дело? Кто здесь жег? И хотя никто не знавал тех, кто жег и кого жег, а уже все наперебой кричали:
      - То кентавры жгли в лесу лапитов!
      - Ополчайтесь, древолюди! Жгут лесных древолюдей кони-люди лесные.
      Зашумел кедровый бор, загудел - так зашумел и загудел, как еще никогда не шумел даже под грозовым ливнем Зевса.
      Завопило все лесное племя:
      - Эй-го! Хирон в ответе. Пусть несет он кару за все племя кентавров. Эй-го! Изгнать Хирона с Пелиона: он - кентавр. Эй-го! Пусть старый Питфей скажет свое слово. Эй-го!
      И пошло "эй-го" по всему бору гоготать:
      - Эй-го! Эй-го! Эй да го!
      Тогда поднялся над толпами древолюдей-лапитов их старый вождь, муж-сосна Питфей.
      Прям и сух он, словно мачта корабельная. Много ран на нем покрылось корою. Весь рогами увешан. Грозен. Во все стороны торчат эти рога, словно не рога они, а голые сучья. В рыжей шкуре прямой его стан. Чуть алеет эта шкура под лучами. А сверху, на его лесной шапке-макушке, всё колеблются боевыми перьями иглы, и звенят на них тонко колокольцы его древнего шишака.
      Старый вождь, старый - дед Тезея.
      Стали слушать древолюди Питфеево слово:
      - Много есть древолюдей-лапитов. Есть в Магнезии лапиты Офридские. Вождь над ними был Кайней, сын Элатона. Пал Кайней под руками кентавров. Высокий над ним курган из трупов. Лежат трупы лапитов стволами. На ланитах кентавры табунами. Горе павшим! Слава живым! - таково слово живой жизни. Не по титановой правде Живут кентавры. Эй-го! Эй-го!
      И ответил Питфею могуче сход:
      - Эй-го! Эй-го! Говорил Питфей:
      - Всех славнее лапиты Пелиона. Всех выше среди них Питфеево племя мужей-сосен. Великаны мы, великаны!
      Солнечнее всех вождей-лапитов был Иксион, сын Фле-гия-титана. И от Иксиона-титана родила Нефела диковину: не людину, не коня, не дерево, - не титана, не бога и не зверя, а и то, и другое, и третье: был он - конь, и людина, и дерево - кусок зверя, бога и титана.
      Был он смертен и был бессмертен. То одно в нем умирало, то другое, испаряясь, как облако, на небе, а он жив: ржет, и скачет, и хохочет, и листвой шелестят его хвост и грива. Прозвали это чудище кентавром. Не похож он был на лесных собратьев, не похож был ни на что земное. Только облако порой на небе примет вдруг его образ и исчезнет. Лют он был, смесь огня с водою, вспыхнет злобой, страшно полютует и обмякнет разом, весь раскиснет. Пасся он на горах с табунами Магнезийских кобыл зеленых. И пошли от него, от Чудища, не кони - а копытные кентавры, коненогое людское племя.
      Вот откуда лесные кентавры, племя яростное на Пелионе. Неповинен в их делах кентавр, сын Крона...
      - Неповинен! - кричали старые лапиты.
      - Повинен! - кричали молодые. - Он кентавр, и значит, он повинен.
      А третьи кричали всех громче, что повинен он и неповинен: со старыми кричали "неповинен", с молодыми кричали "повинен".
      - Эй-го! Эй-го!
      Долго, долго шумел сход в кедровом бору на Пелионе. Пришла ночь, и лапиты уснули. Где и как кто стоял, так там и уснул. Не уснул только старый вождь, муж-сосна Питфей, давний друг кентавра Хирона.
      Зашагал он, прямой и высокий, к другу Хирону на поляну. Шел он медленно, шаг за шагом, не сгибаясь под ночным Ветром, и качались иглистые перья на его голове, древомужа.
      Высоко в воздухе замелькали смолистые факелы в руках у кентавров, беглецов с кровавой свадьбы Пейрифоя и Гипподамии, озаряя их дикие лица. Еще хмель от вина и битвы не вышел из их звериного тела. Бурно дыша, в ранах, покрытые кровью - своей и лапитов, метались они буйной ватагой по поляне, взывая к Хирону. Вихрятся во мгле огромные тела, пламя и дым. Сверкнут белки обезумевших глаз. Упадет блик на конский круп или руку, сжимающую камень. Беспощадной отвагой и смятением звучали в ночи их голоса.
      Гонятся за кентаврами лапиты. Ведет их вождь лапитов Пейрифой. С ними полубоги-герои и Гипподамия на своей белоногой кобылице, - словно амазонка на Пелионе.
      Мало уцелело кентавров. Кто не пал на свадебном пиру, тот лежит на тропах и в лощинах, истекая кровью и грозя в предсмертной тоске небу Кронидов. Мчатся одинокие исполины, мчится громокопытная гурьба по равнинам Фессалии, через Истм - туда, на остров Пелопа, на Фолою, где в пещере живет благой кентавр Фол.
      Истребили древолюди-лапиты и полубоги-герои титаново племя кентавров, изгоняют их с Пелиона. Свершилась воля Кронидов. Скажут боги: само себя погубило свирепое племя. Кто же напомнит богам, что они, победители древних титанов, изгнали с золотых феакийских полей титаново племя когда-то благих кентавров? Одичало блаженное племя, озверело, и только мудрый Хирон и Фол-гостеприимец два образа высокой жизни стоят пред богами как упрек земли высокому небу Кронидов.
      - Бегите и вы на Фолою, - сказал Хирон. - Здесь задержу я преследователей. Не пройдут они мимо Хирона. Не глыбами камня, не ясенем пелионским, не титановой рукой сына Крона - правдой титановой, песней и струнами задержу я лапитов и героев. Бегите!
      И умчалась последняя ватага, уцелевшая от племени кентавров, со склонов лесных Пелиона. Остался на всем Пелионе из кентавров один Хирон. И долго смотрел он вдаль, на мелькающее в ночи пламя факелов в руках беглецов, провожая глазами остатки изгнанного племени титанов.
      Еще Эос-Заря не умылась, еще только выводила пурпурного коня на небесную дорогу, бросив на ветер багряную хламиду, утопающую в пурпуре моря, когда вышли из лесов на поляну к пещере Хирона древолюди-лапиты во главе с Пейрифоем. А за ними на коне - Гипподамия.
      Был свободен вход в пещеру пелионского врачевателя. Не раз он спасал здесь лапитов от болезни, беды и смерти.
      У самого края скалы близ пещеры, высоко над долиной, именуемой Думы Пелиона, стоял хозяин-кентавр и смотрел на далекий Олимп. Рядом на камне лежала лира из рогов неведомого ланитам зверя. Тихо пел он привет рассвету, и с далекой окраины неба обернулась к нему титанида Заря-Эос, держа руку на гриве коня.
      Одинок был Хирон. Ни друга рядом с ним, ни питомцев-героев, ни Меланиппы. Ушли герои.
      Не знали полубоги-герои, что пойдут лапиты с Пейрифоем к Хирону. Не было с ланитами и Тезея: амазонки грозили героям - и ушел Тезей поспешно с Пелиона на борьбу с титановым племенем амазонок.
      Раз решив, не умел перерешать Пейрифой. Что сказал, то тотчас и выполнит. Тверд был в слове, и в деле, и в дружбе. Спустится ради друга в преисподнюю, хотя бы его там навек приковали. Поднимется ради друга на небо даже под копьями молний. И, когда он слышал слово "измена", из его сердца уходила пощада.
      Говорили: жесток он в дружбе. Не прощал он другу даже колебания. Если скажет другу: "Прыгай в пропасть" - должен друг, не мешкая, прыгнуть в пропасть. Если скажет другу: "Ввергнись в пламя" - должен друг, не мешкая, ввергнуться в пламя. Раз он крикнул: "Я бы срубил мысль, если б мысль мне поперек дела стала!" А другой раз сказал: "Смерть стоит не за спиной героя впереди бежит она от страха перед героем".
      Стремительным прозывали его лапиты - так быстр он был во всяком деле. А герои называли его Испытанный.
      Все было в нем по титановой правде.
      И, как все титаны и герои, чтил и Пейрифой Хирона. Но сказал он лапитам в пылу битвы с кентаврами: "Всех кентавров изгоним с Пелиона. Ни единого здесь не оставим". И не мог он теперь не выполнить слово, не изгнать с Пелиона Хирона: ведь и мудрый Хирон был кентавром.
      Не умел Пейрифой слова мазать маслом. Сурово сказал сыну Крона, врачевателю и спасителю лапитов:
      - Уходи с Пелиона, Хирон.
      И за ним повторили угрюмо воины-лапиты:
      - Уходи с Пелиона, Хирон. Спросил Хирон Пейрифоя:
      - За вину изгоняешь?
      И ответил Хирону Пейрифой:
      - Изгоняю, хотя ты и неповинен. Ты - кентавр.
      Помолчал Хирон и снова спросил, пристально смотря в лицо Пейрифою:
      - Изгоняешь друга, Пейрифой?
      И стал бледен Пейрифой лицом, до того стал бледен юный вождь лапитов, что снега на дальней вершине Олимпа показались тогда Заре покрасневшими.
      А поодаль на белоногом скакуне сидит Гипподамия и все слышит.
      Взялся Пейрифой руками за сердце, сжал его, чтобы оно само не выпало: друга он, Пейрифой, изгоняет, друга, праведного Хирона. Этого Пейрифой не вынес. Выхватил он адамантовый нож и хотел пронзить им свое сердце: друга предает он, и какого! Но ведь он дал слово лапитам, и оно неотменно. Должен он изгнать кентавра Хирона, но не может он изгнать друга Хирона. Стало сердце поперек дела - так убить надо это сердце.
      Но читал Хирон его думу. Стерег каждое движение юноши.
      Только выхватил тот нож, как уже стоял возле него Хирон и бессмертной рукой титана вырвал нож из руки героя.
      И уже Гипподамия соскочила с белоногого коня, кинулась к новобрачному, к мужу, - и упало ей на руки бездыханным тело неодолимого в бою Пейрифоя. Словно громом сразила его правда.
      Как мертвое, лежало на земле могучее тело юноши, и ни мысль, ни слово, ни дело не тревожили его больше правдой и неправдой.
      Пораженные бедой и чудом, стояли полукругом у тела вождя древолюди, и шумели на их головах пучки листьев. Смотрели тревожно на сына Крона: от него эта властная сила. И не знали они, унести ли им тело вождя или вступить в гибельную для них битву с бессмертным титаном.
      Тогда вынес врачеватель из пещеры зелье, влил его в рот сраженного правдой и снова сел на краю поляны, только сказалг
      - Пусть он спит.
      А затем обратился к Гипподамии:
      - Ты не раз скакала с Меланиппой-подругой. Расскажи мне о свадебном пире.
      И хотя все уже знал Хирон-прозритель, но хотел он услышать слово лапитов.
      Вот что знал он, и вот что он услышал.
      Был вожак у табуна кентавров - Эвритибн, по прозванью Мститель. Страшен силой. Даже муже-сосны великаны не отваживались с ним бороться. Он ударом переднего копыта откалывал глыбу от утеса и метал ее на бегу ладонью. Хоровод горных нимф двадцатирукий сажал себе на конскую спину и носился с ними, словно без ноши. Или впрямь ореады - пушинки? За львами гонялся, и какими! Ухватит, бывало, зверя за шею вместе с его львиною гривой и скачет, держа льва на весу, а тот только царапает когтями воздух. А не то подставит вепрю-секачу под удар свою человечью руку, когда тот клыками таранит, стиснет ему клык и отломит на ожерелье лукавым наядам. Вепря же с хохотом отпустит.
      Ну и хохот же у Эвритиона! Будто пляска медных бочек по медному помосту, будто крик новорожденной пещеры в бурю.
      Дерзок был он, дик и бесстрашен. И жестоко ненавидел богов Кронидов. Говорили: титан он, оборотень; мощью равен самому Хирону.
      Но не мерился Эвритион с Хироном силой.
      Только раз случилось прежде не бывалое: ответил он дерзостью спьяна Хирону. Спокойно положил тогда Хирон ему на плечо руку, и упал Эвритион на колени. А Хирон, чтобы не конфузить его перед всем табуном кентавров, сказал силачу с улыбкой:
      "И сильны же у тебя, Эвритион, ноги! Только вот споткнулся ты о корень".
      Был он в буйстве пьянее всех буйных. Ничем не мог утолить свою пьяную волю. Жаден был к вину - до того жаден, что, хохоча, говорили кентавры:
      "Вот бы водопадам Пелиона вином свергаться в рот Эвритиону!"
      Нарушать любил все запретное в жизни: любил там пройти, где прохода нет; спрыгнуть с высоты головоломной в упрек каменному барану; прямо в пламя кинуться и с гиком проскакать сквозь лес при лесном пожаре с опаленными волосами и шерстью.
      До того был дерзко-отважен, что взобрался раз высоко на склоны Олимпа, презирая гибель от молний. Только спас его титан Гелий, прикрыв от стрелы Аполлона, и велел спуститься к подножию Оссы.
      Пировал Эвритион на свадьбе Пейрифоя под высокими сводами пещеры, где некогда бывали и боги. Много было
      гостей у лапитов - весь цвет племен Пелиона: и сами древолюди-лапиты, и лесные кентавры, и герои.
      Пир так пир - как у предков, могучих титанов! Тут и туши звериные, и клубни овощей в меду, и плодов обилье. И не просто лежат они горою, а стоят на столах с корнями деревья, и свисают с них тысячи яблок, смокв, айвы, гранатов, апельсинов. Тут и пифосы, каменные бочки вина. Утонули бы в вине гости, если бы так жадно не пили!
      Были гости на пиру - племена людские: ни богов, ни нимф, ни сатиров.
      Ели, пили. Но не было песен, - ни бубнов, ни струн, ни свирелей. Лишь в рога боевые трубили, и ходили по пещере громы от гостей к гостям - друг к другу в гости. Столько кликов, столько труб и струн в каждом горле.
      Пьет Эвритион-кентавр - так жадно, как река пьет вешние потоки. Велика в нем жажда опьянения. Но не может утолить он этой жажды. И взыграло в нем Вакхово зелье.
      Много жен, серебряно-березовых лапиток, на пиру. И всех превосходит ростом, станом и горящим взором новобрачная Гипподамия: сидит между Пейрифоем и Тезеем. . Что ей боги, титаны и кентавры, когда рядом с нею Пейри-фой, вождь лапитов.
      Вдруг рванулся Эвритион. Зверино озирает он гостей. Тяжко дышит. Разом вздыбился над столом и прямо встал во весь свой конский рост и человечий. Опрокинул стол копытом и за плечи ухватил Гипподамию, сорвал с места и, взметнув под своды пещеры, дико крикнул пьяным кентаврам:
      "Похищайте дев березовых, кентавры, и скачите с ними в горы вольной Оссы!"
      Сам же давит гостей копытами, рвется к выходу из пещеры, на волю. А кентавры кинулись к женам.
      Но не робки ланиты и герои. Нашлась и на Эвритиона сила. Ухватил его за конский хвост Тезей рукою, и от рывка полубога-героя осел Эвритион на задние ноги. Держит в левой руке над головой, как былинку, Гипподамию, а правой отбивается от Пейрифоя. И копыто занес над лапитом.
      Трудно от Пейрифоя отбиться. Разом бьет он и в голову и в ребра: держит конскую ногу за бабку, не дает себя рассечь копытом. И все же не могут одолеть Эвритиона даже двое - Тезей с Пейрифоем.
      Тогда встал старый вождь лапитов, сам Питфей, муж-сосна, высотою превышающий всех на Пелионе. Звенят на его шишаке колокольцы. И достали руки великана к небу поднятую Гипподамию. Пейрифой ее перенимает и выносит из пещеры и боя. На коне уже она на белоногом, и за ней кентавру не угнаться.
      А в пещере длится бой.
      Вот Орей, Конь-гора, уносит серебряно-березовую деву из пещеры в горы Пелиона. Вот Петрай, Конь-скала, валит наземь двух мужей-великанов. Уже у Дриала Дубоватого вырывает из рук Кайней Осиною, пригнув ему к земле голову, а Пелей бьется с Гнедым-Пйррием. Не один раз состязались они в беге и в игре на веселой свирели, а теперь бьются насмерть, как чужие. Уже двинулись братья Гилей стеной-чащей, рука об руку. Стали - заградили беглецам дорогу на Оссу.
      Вырвался Эвритион из рук Тезея. Кровью залиты его глаза, ослеп он. Втянул воздух дикими ноздрями и унесся в леса, на кручи.
      Жесток бой лапитов и кентавров! Где тут люди, где звери, где герои? Вся пещера ржет, рычит и стонет. В клубок сбились лапы и копыта. Слов не слышно. Рев стоит. А все же племена они людские - с речью. Устлана пещера телами. Выбились на воздух. Бой все жарче: на юношу Кайнея целым скопом напали кентавры. Жен серебряно-березовых немало вырвал он из их рук озверелых. Не страшится Кайней неуязвимый ни копыта, ни камня, ни дубины. Пригибает головы кентаврам, крушит конские хребты ладонью. Тут кентавры, вздыбясь, ухватили поперек тела мертвых питфеев, валят мужей-сосен на Кайнея. Завалили трупами лапитов. Сами сверху полегли издыхая. И задохся Кайней неуязвимый.
      Всё редеют табуны кентавров. Всё лапитов толпы прибывают.
      И бежали свирепые гости, устилая трупами дороги. Мало их, беглецов, уцелело. Пало почти все титаново племя...
      Выслушал рассказ Хирон сурово. По титановой все рассказано правде.
      Сказал воинам и Гипподамии:
      - Сами себя истребили кентавры, как огонь, нападая
      на воду. Не надо огню звать в гости воду. И воде не надо звать в гости огонь. Унесите вождя Пейрифоя. Проснется он у себя в пещере.
      Ушли древолюди с телом. Пришли новые древолюди. Отовсюду толпы лапитов. Окружают поляну. По лесам слышны окрики и клики. Ищут всюду беглецов-кентавров. Не укрыл ли их Хирон в пещере?
      Еще пьяны они от битвы и хмеля.
      Кричат новые толпы лапитов:
      - Уходи, кентавр, с Пелиона!
      Нет близ Хирона питомцев-героев - не то было бы горе ланитам.
      Говорят посланцы Хирону:
      - Древолюди мы коренные. А кентавры - бродяги и уроды. Чудище их облачное породило. Пусть их скачут в облаках с ветрами. Пусть там грозы в небе похищают, а не жен серебряно-березовых на Пелионе. Хотя б они были нашему племени сродны, не потерпим их разбоя: изгоним. Мы и с бурями лесными воевали. От тех битв у нас по лесам буреломы. Справимся и с племенем буйным.
      Выслушал Хирон жалобу лапитов. Был он весь как листопад осенний.
      Сказал:
      - Верно, вороны накаркали вам на древнее племя. Журавли, верно, рассказали вам в небе об облачном Чудище-кентавре, а синицы на земле подхватили. Не от Чудища ведут свой род лесные кентавры. То преданья конских табунов на Пелионе. А лапиты поверили копытным. Были некогда кентавры благим народом, как киклопы, феаки, амазонки, до великих битв Уранидов с Кронидами-богами. Среди нив самосейных, рощ плодовых жил блаженно народ кентавров. С ними жил и я, Хирон, сын Крона, по соседству с золотыми полями феаков, блаженного титанова народа. Были вольны благие кентавры, как нереиды и тритоны, как пучины и волны морские, как титаны солнц в игре лучами.
      Еще не был Вакх им врагом-другом. Дружен был Посейдон ' с кентаврами, и часто из глубин земли конем гривастым выходил он для веселой скачки.
      (Первоначально Посейдон был богом земных недр. Он - пра-Посейдон. Владыкой вод он становится при разделении мира олимпийцами между собой.)
      Поделили мир меж собой Крониды, Не признали их, победителей, кентавры ни богами, ни владыками мира. Хитрый ум их, жало-молний не признали: для игры живут зарницы в небе.
      И Крониды изгнали кентавров с феакийских полей, из рощ плодовых, с самосейных нив высоко в горы, где звериное металось племя, пожирая друг друга. Только жадность, только страх и лютость им встречались. Одичали в тех горах кентавры. Заглушали храпом голос утра. Ночью день будили, спьяна спутав мглу ночную с дневным чистым светом. Стали племенем лесным, свирепым. Потеряли, озверев, бессмертие, всё числом умаляясь, всё редея. Смертными сделали их боги.
      Мне же дали Пелион Крониды - сыну Крона. Мир себе - мне гору и пещеру. Поклялись мы друг с другом не спорить, битв вовек не вести на Пелионе. Кто же вправе изгонять с Пелиона сына Крона, врачевателя-кентавра? Или жил Хирон не по титановой правде? Или боги позабыли о великой клятве - клятве Стиксом - между мною и Олимпом? Но Хирон той клятвы не нарушит.
      Мне ли с вами биться, лапиты? Сами себя в битвах побьете.
      Не лапиты - вы, Крониды-боги, вы изгнали кентаврово племя с Пелиона. Ваше молчание в небе, слепота ваша лукава, боги. Что укрылись вы за облаками? Что Ириды-мировестницы не шлете? Вы хитрите, Крониды: будто не Хирона ныне изгоняют, а безумное племя кентавров. Что ж, уйдет Хирон с Пелиона. И уйдет с ним правда титанов. Но оставил он смертным корни знания. Берегитесь тех корней, Крониды!
      Опустив головы и плечи, слушали лапиты Хирона. А по лесным тропам шаг за шагом шел Питфей, старый вождь лапитов, к другу Хирону на поляну. Труден путь и далек для ног Питфея. Старый вождь, старый воин, старый, старый...
      Зато скоры на руку молодые.
      Понуро ушли посланцы. Не хотелось им, чтобы покинул Хирон пещеру Пелиона. Но ведь быть тому, как решил сход!
      Простился Хирон с Пелионом. Что он взял с собою: какие зелья и коренья, какие камни, не узнали ни лапиты, ни кентавры. Только знали: взял он с собой в чашечке
      бессмертника каплю заветную амброзии и нес ее бережно до самой пещеры на Малее.
      На острове Пелопа гора Малея. Есть и там высоко над морем пещера.
      Скоры на руку молодые.
      Говорили, спорили, кричали. И казалось, будто двинулся лес со всех скатов, и вершин, и ущелий к пещере Хирона, на поляну. Отовсюду двинулись лапиты: снизу, сверху, с боков - всюду листья шелестят воинственных шлемов,
      - Уходи, Хирон, с Пелиона!
      Но уже не было в пещере Хирона. Далеко ушел он.
      И увидел издалека Хирон высоко над своей пещерой на утесе тьму древолюдей. То Гилей шли на подмогу - изгонять Хирона с Пелиона. Навалились древолюди на утес, нависающий над пещерой, ухватились за него сотнями рук, уперлись сотнями ног в камни, раскачали утес и сверху обрушили на пещеру Хирона. Всю поляну загромоздили обломки. Дождем камней оросили в глубине под нею долину Думы Пелиона. И одним обломком, утесом, забили древолюди вход в пещеру.
      Так был изгнан Хирон, сын Крона, кентавр, учитель героев.
      Только далеко за полдень дошел старый Питфей до поляны. Смотрит - нет поляны. Нет пещеры. Нет Хирона.
      Стал Питфей, муж-сосна, перед забитой пещерой. Тяжки сделались ему старые, усталые ноги. Не сошел он больше с того места.
      Так стоит он одиноко и грозно, весь рогатый, старым великаном на заваленной обломками поляне, и смолистая слеза каменеет на користой груди сосны-великана. И качает он старой головой, на которой иглистые перья:
      - Где же ты, титанова правда!
      Опоздал старый вождь Питфей. Подвели его старые ноги.
      Часть III
      СКАЗАНИЕ ОБ ИСТРЕБЛЕНИИ ГЕРАКЛОМ КЕНТАВРОВ
      НА ГОРЕ ФОЛОЕ И ГОРЕ МАЛЕЕ, О РАНЕНИИ БЕССМЕРТНОГО КЕНТАВРА ХИРОНА И О ЕГО ДОБРОВОЛЬНОЙ СМЕРТИ (Пелопоннесская кентавромахия)
      Сказание о гостеприимном кентавре Фоле и о битве Геракла с дикими кентаврами на горе Фолое и горе Малее
      Еще молод был тогда Геракл, когда отправился он на гору Эриманф искать свирепого вепря-дракона, пожирателя людей и стад. Шел он кружным путем и зашел по дороге на Фолою - тоже гора Пелопоннеса недалеко от Малёи, - где в пещере жил гостеприимный кентавр Фол, носивший прозвище Пещерный. Таким другом был Фол Хирону, что называли его даже братом Хирона. Родила же кентавра Фола наяда, ясная Мелйя, у подножия горы Фолои от коненогого Силена.
      Две конские ноги у Силена и конский хвост сзади, но торс и голова у него человечьи; только еще уши у него конские, и двигает он ими, как конь, и такой у него тонкий слух, что не только звук, но и запахи умел слышать Силен.
      Различал он голоса любой струи в том ключе под горой Фолоей, где жила наяда Мелия, и мелодии его водяной арфы, и умел играть на сюринге тростниковом плотике-свирели - все ее ключевые песенки: и нежные вечерние песенки, и веселые утренние, и призывные песенки полудня, и звонко-говорливые ночные. И так умел он играть на сюринге, и так умел он слышать и слушать арфы струй и все струны и свирели мира, что полюбила его ясная наяда, хотя жил вблизи пастух, полубог-красавец Дафнис.
      Красив был Дафнис! Недаром говорили, что иссохла по нем от любви нимфа Эхо - до того иссохла, что остался от нее только голос: эхо. Но куда дудочке пастуха Дафниса до сюринги Силена!
      Полюбила Силена наяда, хотя дружил Силен с юным богом - безумящим Вакхом. Пил он с Вакхом вино от первых Вакховых целебных лоз, пил и утром, и в полдень, и вечером, как только оба сойдутся, и тогда пел он грозные песни-рыки и песни-ревы барсов, и львов, и водопадов, заглушая голоса струй, и носился по горам с табунами диких кентавров.
      И впрямь, чем не кентавр Силен, когда встанет он на задние ноги и выпрямится во весь свой конский и человеческий рост!
      И от коненогого Силена родила ясная Мелия сына - кентавра Фола. Передал Силен пещерному отшельнику Фолу в дар сосуды с вином от первых лоз бога Вакха. Попробовал Фол вино: да вино ли это? Откупоришь сосуд - и такое разольется по пещере и кругом в воздухе амброзийное благоухание далеко по лесам, до самых горных вершин, что опьянеют от него даже высокие ветлы.
      Сидит Геракл гостем у кентавра Фола. Полна пещера благоухания, щекочет оно ноздри героя. Рад Фол попотчевать гостя вином, но опасно открыть сосуд: сбегутся на запах вина лесные кентавры; и быть тогда бою за напиток бога. Озвереют кентавры, обезумеют от запаха вина. А у Геракла колчан полон стрел, омоченных в яде Лернейской Гидры. Да и страшен он в гневе. Ни богу, ни самому Хирону не спасти того, кто ранен такой стрелой.
      - Не бойся, - говорит хозяину сын Зевса, - только разожги очаг. Отразит Геракл дикий набег без стрел - огнем очага.
      Вскрыт сосуд. Пригубили гость и хозяин. И шумит напиток богов дивным огнем в голове полубога Геракла,
      разливается по его телу, мешается с кровью: будто вдвое стало силы у Геракла. Только некуда ему деть эту силу.
      - Пей, добрый гость, - говорит хозяин. - Выпьем за мудрого сына Крона, Хирона. Твой он друг и мой.
      И пригубили Фол и Геракл, сын Зевса, в честь кентавра Хирона.
      Слышат - буря у входа в пещеру. Будто обвал за обвалом грохочет. Будто водопад низвергается градом камней и потоков. Вот рухнут с громами в пещеру, завалят громадами!
      Крики ярости со всхрапом у входа,
      - Кентавры!
      Кто тут крикнул: гость или хозяин? Не ошиблись: они! Кентавры прибежали на запах вина.
      К очагу протянул руку Геракл. Мех набросил на сосуд с вином Фол.
      Ворвались в пещеру, друг друга тесня, дикие лесные кентавры. Камни, ели, дреколье в руках. Впереди Анхиос и Агрий, две громадины, кони-люди:
      - Вина!
      Встал Геракл. В руке у героя головня, и не головня, а бревно раскаленное, все в огне и дыму. И летит оно, бешено крутясь, в Анхиоса, Другое за ним гремит прямо в Агрия.
      Дымом застлало пещеру. Видят кентавры: стоит перед ними исполин в дыму и в руках у него огненные палицы.
      Отшатнулись кентавры, попятились ко входу в толчее ног и рук, человечьих и конских тел. Рухнул у входа Анхиос, весь опаленный. Страшным голосом кричит Агрий под копытами табуна, ослепленный горящей головней. Валит дым из пещеры. А в нее летят камни и дреколье, и шумят, крутясь со свистом над головами наступающих кентавров, ели.
      Снова ринулись со звериным воем кентавры в пещеру, призывая на помощь древних титанов. И снова, давя друг друга, отхлынули прочь на уступы.
      Опрокинут в пещере сосуд с волшебным напитком. Еще сильнее кругом благоухание. Безумит оно кентавров и Геракла. И вот стоит уже на пороге пещеры Истребитель чудовищ, и в руке его лук, бьющий без промаха, и лернейские стрелы.
      Говорит ему что-то хозяин, хватает за руку. Не слышит Фола Геракл перед глазами у него чудовища: гидры,
      львы немейские, вепри-драконы, а не просто кентавры. Истребить их! И уже на тетиве роковая стрела: летит - и падает кентавр, один, и другой, и третий... И опять стрела за стрелой.
      Устлал Геракл трупами кентавров уступы и дороги.
      Не могла богиня облаков Нефела видеть их гибели. Ведь и она, титанида, мать кентавра-урода, чудовищного сына Иксиона. Слышит она издалека жалобное ржание - плач зеленых кобыл Магнезийских по кентаврам.
      Хлынули из облаков дождевые потоки. Размякла почва. Скользят по ней ноги Геракла.
      Бегут кентавры, мчатся во все стороны с диким воплем. Ищут спасения: кто - в Малею, к Хирону; кто - в море: пенит воду к волшебному острову Сирец, где ждет их погибель; кто - к потоку Эвену. А кого укрывает Посейдон далеко от Фалеи, в горных лощинах Элевсина.
      Гонит Геракл стрелами буйную гурьбу кентавров к Малее. Шагает, но скользят его ноги, хотя шаг у него - как у бога. Шумит в голове дивный напиток Вакха, безумящий смертных.
      Что-то помнит он - только смутно помнит.
      Всех отважнее был кентавр - слепой Эвритион, похититель Гипподамии. Он один не бежал от стрел Геракла.
      Отступил близ пещеры в тень, решил сразиться с сыном Зевса. Но от глаз Геракла не укрылся.
      Прицелился герой в Эвритиона и не видит, что на пороге пещеры стоит ее гостеприимный хозяин, друг Геракла, благой кентавр Фол. Поскользнулся Геракл на вымокшей от дождя почве, и мимо: угодила стрела не в Эвритиона - угодила в кентавра Фола.
      Крепко вино первых лоз Вакха. Смутно в памяти Истребителя чудовищ. Не помнит, что там было.
      Уже близко пещера на Малее, где живет изгнанник Хирон, учитель полубогов-героев.
      Снова перед пещерой Хирона ошалелая толпа беглецов. Нет им пути на Пелион: там ланиты. Нельзя им укрыться внутри пещеры: всех перебьет там обезумевший Геракл. Жмутся кентавры друг к другу стадом. Мало их уцелело кучка. Последние из титанова племени.
      А Геракл уже на Малее, Водит дико глазами. Лук в руке.
      И прикрыл Хирон своим телом ищущих у него спасения, смотрит ясно и гневно на Геракла, видит стрелы в колчане.
      Но что за сила в тех стрелах? Отчего так бегут от них кентавры, не страшившиеся любого бога? Что кричат они в ужасе Хирону: "Стрелы! Стрелы!" Покрыл их крики его голос:
      - Брось, сын Зевса, лук и стрелы на землю! У Хирона - ты сегодня гость.
      Знал, что чтит его Геракл. Но не слышит его одержимый. Летит стрела, одна и другая, мимо Хирона и падает кентавр, один и другой.
      Понеслась дикая ватага обратно на Фолою, мимо Геракла. И Геракл без привета хозяину повернул за ними, шагает и поет:
      - Тё-не-ла! Тё-не-ла!
      И снова стрела за стрелой в спины скачущих по уступам чудовищ.
      Падают в корчах кентавры. Прыгают в смятении в пропасть. Всюду стрелы и "Те-не-ла!", "Те-не-ла!"
      Истребил их всех безумный от напитка бога Вакха герой. И тогда ушло от него безумие.
      Вернулся он на Фолою. Озирает поле битвы. Что за труп перед входом в пещеру? Мука на лице старика-кентавра, и в плече у него стрела.
      Узнал Геракл доброго Фола. Тогда всё припомнил Истребитель чудовищ и застонал от горести: друга убил он. Истребил изгнанников, древнее племя. Заплатил гость хозяину за гостеприимство! О, безумящий Вакха дар! Не забудется это Гераклу. Не забудет этого Гераклу и сам Геракл.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8