Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дорога в Сарантий

ModernLib.Net / Фэнтези / Гэвриел Гай / Дорога в Сарантий - Чтение (стр. 15)
Автор: Гэвриел Гай
Жанр: Фэнтези

 

 


      — Мать считала, что у нее… больше шансов выйти замуж. Учитывая то, что ей нечего предложить, кроме себя.
      — А как ты считала?
      Касия снова глотнула. За бородой и в тусклом, неровном свете трудно было понять выражение его лица.
      — Почему… какая разница? — осмелилась спросить она.
      Он вздохнул.
      — Ты права. Никакой. Хочешь домой?
      — Что?
      — В свою деревню. Я тебя собираюсь отпустить, знаешь ли. Мне совершенно не нужна девушка в Сарантии, а после того, что произошло с нами сегодня, я не хочу искушать никаких богов, пытаясь на тебе заработать. — Голос родианина, комната, освещенная горящим очагом. Ночь, начало зимы. Мир создается заново.
      Он продолжил:
      — Я не думаю, что… то, что мы сегодня видели… оставило тебе жизнь для того, чтобы ты убирала дом или грела воду для моей ванны. И я понятия не имею, почему пощадили и мою жизнь. Так что, если ты хочешь вернуться в свою… о, Джад! Кровь Джада! Прекрати это, женщина!
      Она старалась, кусала губы, терла испачканными в саже ладонями лицо. Но как не плакать, столкнувшись с этим? Вчера вечером она знала, что сегодня умрет.
      — Касия, я серьезно. Я спущу тебя с лестницы и разрешу солдатам Карулла развлечься с тобой по очереди! Ненавижу плачущих женщин!
      Она знала, что он преувеличивает. Он только притворялся сердитым и злобным. Касия сама не знала, о чем еще она думала. Иногда все происходит слишком быстро. Как может расколотое дерево объяснить удар молнии?

* * *

      Девушка уснула возле очага, греясь у остатков тепла. Она осталась в тунике, завернулась в плащ, под голову вместо подушки подложила другой плащ и накрылась одеялом. Он мог бы заставить ее лечь на кровать, но привычка спать одному после смерти Иландры уже глубоко укоренилась, стала чем-то мистическим, наподобие талисмана. В этом есть нечто болезненное, неправильное, сонно подумал Криспин, но он не собирался освобождаться от этой привычки сегодня ночью, с помощью рабыни, купленной вчера вечером.
      Хотя называть ее рабыней, пожалуй, несправедливо. Год назад она была так же свободна, как и он, и стала жертвой той же чумы, которая разрушила и его жизнь. «Жизнь может быть разрушена по-разному», — подумал он.
      Линон обозвала бы его недоумком за то, что он позволил девушке спать у очага. Но Линон здесь нет. Сегодня утром он положил ее на мокрую траву под мокрой листвой леса и ушел. «Помни обо мне».
      Что происходит с лишенной пристанища душой, когда тело и сердце приносят в жертву богу? Знал ли Зотик ответ на этот вопрос? Что происходит с душой, когда бог в конце концов приходит за ней? Мог ли алхимик это знать? Ему предстоит написать нелегкое письмо. «Попрощайся с ним за меня».
      Ставень стучал в стену. Сегодня ветреная ночь, на дороге завтра будет холодно. Девушка пойдет с ним на восток. Кажется, они оба пойдут с ним. Так странно, какие круги и петли появляются в узоре жизни. Или так только кажется. Может быть, люди стараются составить эти узоры ради утешительной иллюзии порядка?
      Однажды он подслушал разговор мужчин в харчевне, когда еще был мальчиком. Голова его отца, говорили они, была полностью отделена от тела. Ударом топора. Она отлетела в сторону, а из падающего, обезглавленного тела хлынула кровь. Как красный фонтан, рассказывал один мужчина другому испуганным голосом. Такая смерть была трагичной и пугала даже солдат, она стала легендой: смерть каменотеса Хория Криспина.
      Криспину было десять лет, когда он ее услышал. Топор инициев. Племена, которые ушли на запад, к Фериересу, были более дикими. Это все говорили. И девушка так сказала сегодня ночью. Они постоянно вторгались с юга в Батиару, не давали покоя северным фермам и деревням. Анты посылали армии, в том числе и городское ополчение, в Фериерес почти каждый год. Обычно эти походы были успешными, появлялись так необходимые им рабы. Но были и жертвы. Всегда. Иниции, даже при численном перевесе врага, умели драться. Красный фонтан. Не следовало ему этого слышать. Тем более в десять лет. После этого ему долго снились сны, и он не мог рассказать о них матери. Даже тогда он был уверен, что те мужчины в харчевне пришли бы в ужас, если бы узнали, что сын Хория их услышал.
      Когда слезы перестали литься, Касия вполне доходчиво объяснила: дома для нее теперь нет места. После того как ее продали, сделали рабыней, которую посылали в комнаты ко всем мужчинам на постоялом дворе, у нее не осталось никаких шансов среди собственного народа. Невозможно вернуться назад, выйти замуж, создать семью, соблюдать обычаи племени. Среди этих традиций нет места таким девушкам, в какую ее превратили, кем бы она ни была раньше, до чумы, когда ее могли защитить отец и брат.
      Захваченный в плен и превращенный в раба мужчина мог убежать и вернуться в деревню с почетом, он сохранял свой статус, становился живой эмблемой мужества. Но не девушка, проданная в рабство за хлеб для зимы. Деревня ее детства теперь была для нее закрыта на замок со стороны прошлого, и ключ потерян.
      На многолюдных, шумных улицах Сарантия, среди аркад, мастерских и церквей, где столько людей из многих стран, она, возможно, могла бы начать жизнь сначала. Для женщины это нелегко, и ни в чем нельзя быть уверенным, но она молода, умна и отважна. Не обязательно кому-то знать, что она работала на постоялом дворе в Саврадии, а если и узнают… Что ж, сама императрица Аликсана в свое время мало чем от нее отличалась. Стоила дороже, но занималась тем же, если верить слухам.
      Криспин подумал, что за такие слова человеку могут вырвать ноздри или сделать кое-что похуже. Снаружи дул сильный ветер. Он слышал, как стучит ставень, как пронзительно воет ветер. День Мертвых. А ветер ли это?
      Очаг немного смягчил холод в комнате, и Криспин лежал под двумя теплыми одеялами. Он внезапно подумал о царице антов, юной и испуганной, о ее ладони на его волосах, когда он преклонил перед ней колени. В тот раз ему тоже разбили голову, как сейчас. Он устал, челюсть болела. Ему не следовало пить сегодня вечером с солдатами. Исключительно глупо. Кое-кто сказал бы — кретинизм. Честный человек, однако, этот Карулл, трибун Четвертого легиона. Что было неожиданностью. Он любит слушать самого себя. Лицо бога на куполе церкви. Его создали мозаичники, художники, как и сам Криспин. Но нет. Они — нечто большее. Жаль, что он не знает их имен, что никто их не знает. Он напишет об этом Мартиниану. И постарается привести в порядок свои мысли. И сейчас он видел мысленным взором глаза бога совершенно ясно. Утром был туман, совсем ничего не видно, все цвета в мире исчезли. Голоса преследователей, собаки, мертвый человек. Лес и то, что увело их в лес. Он с первого взгляда начал бояться этого леса, еще тогда, у границы, и все же вошел в Древнюю Чащу: черные, густые заросли, падающие листья, жертвоприношение на поляне. Нет. Не совсем так. Завершение жертвоприношения.
      Как человеку справиться со столькими вещами? Распивать вино с солдатами? Вероятно. Самое старое средство спасения, одно из самых старых. Натянуть одеяло в постели на разбитое лицо и уснуть, надежно укрывшись от режущего ветра и от ночи? Только не от той ночи, которая теперь царит всегда.
      Каю Криспину тоже снился сон в этой холодной темноте, хотя он во сне не летал. Он видел, как идет по гулким коридорам в пустом дворце, и знал, что это за дворец, где он находится. Он был там вместе с Мартинианом много лет назад — во дворце патриарха в Родиасе, самом грандиозном символе религиозной власти — и богатства — Империи. По крайней мере, он им был в свое время.
      Криспин увидел его опустошенным, пыльным, заброшенным, через много времени после того, как анты покорили страну. Большинство разграбленных комнат стояли пустыми и запертыми. Они с Мартинианом шли по дворцу вслед за похожим на покойника, кашляющим клириком, чтобы осмотреть знаменитую старую настенную мозаику, которую заказчик хотел воспроизвести в своем летнем доме в Байане, у моря. Их двоих неохотно впустили, благодаря письму, а возможно и некоторой сумме денег, состоятельного заказчика, и теперь они шагали в гулкой, пыльной пустоте.
      Верховный патриарх жил, молился, интриговал, диктовал бесконечные послания во все концы известного мира на двух верхних этажах. Он редко отваживался спуститься оттуда, разве что по святым праздникам, когда он переходил реку по крытому мосту, шел к Великому святилищу и проводил богослужения во славу Джада под сияющим золотом куполом.
      Они шли втроем по бесконечным пустым коридорам первого этажа, и гулкое эхо их шагов звучало своего рода укором. В конце концов они пришли к помещению, в котором находилась мозаика. Зал приемов, пробормотал клирик, нашарив на поясе кольцо с ключами. Он перепробовал несколько ключей, покашливая, пока нашел нужный ключ. Мозаичники вошли в зал, постояли, потом принялись открывать ставни, хотя оба с первого взгляда поняли, что толку от этого будет мало.
      Мозаика, занимающая всю длину и высоту стены, была уничтожена, но не от разрушительного действия времени и не из-за недостатков техники. По ней били молотками и топорами, кинжалами, рукоятями мечей, булавами, палками, каблуками сапог в нижней части, ее царапали пальцами. Когда-то это был морской пейзаж — это они поняли. Они знали студию, которой поручили эту работу, но не знали имен тех, кто ее выполнил: имена художников, как и других ремесленников, не считались достойными запоминания.
      Еще сохранились оттенки темно-синего и великолепного зеленого цвета под самым обшитым деревом потолком, как свидетельство первоначального замысла. Здесь должны были использоваться драгоценные камни: в глазах рыб или морских коньков, в блестящей рыбьей чешуе, кораллах, раковинах, в сверкающих угрях или подводных растениях. Все они были уничтожены, а мозаику изрубили на куски. Криспин подумал, что от этого может стать дурно, но в Родиасе после падения подобные картины стали привычными. В какой-то момент этот зал подожгли. Об этом свидетельствовали черные обгоревшие стены.
      Они некоторое время молча стояли и смотрели, в носу щипало от поднятой пыли, пляшущей в лучах солнечного света. Потом методично закрыли ставни, ушли вместе с больным клириком по тем же разветвляющимся коридорам и вышли на широкие, почти пустынные просторы города, который был когда-то центром мира, Империи, где кипела бурная, оживленная, жестокая жизнь.
      Во сне Криспин шел по этому дворцу один, и там было даже темнее и пустыннее, чем тогда, в тот единственный раз в другой жизни, которая теперь казалась такой далекой. Тогда он только что женился, завоевывал положение в своей гильдии, его благосостояние росло, он приобрел репутацию, и все это освещалось светом невероятной, чудесной истины: он обожал женщину, на которой женился год назад, и она его любила. В коридорах сна он шел по дворцу и искал Иландру, зная, что она мертва.
      Одна запертая дверь за другой каким-то образом открывались одним железным ключом, который у него был. В одной пустой комнате за другой он видел лишь пыль и черные обгоревшие стены. Он слышал вой ветра снаружи, один раз увидел голубые косые лучи лунного света сквозь дыры в ставнях. Слышались какие-то звуки. Отдаленный шум праздника? Или это грабят город? «На достаточном удалении, — подумал он во сне, — звуки почти одинаковы».
      Одна комната за другой, позади него на давней пыли оставались следы ног. Никого не было видно, все звуки доносились снаружи, из других мест. Этот дворец был несказанно огромным, невыносимо заброшенным. Призраки, воспоминания и звуки откуда-то снаружи. «Это моя жизнь», — подумал Крисп на ходу. Комнаты, коридоры, случайные движения, никого, кто имел бы хоть какое-то значение, кто мог внести жизнь, свет, даже мысль о смехе в эти пустые пространства, гораздо более обширные, чем нужно.
      Он открыл еще одну дверь, ничем не отличающуюся от других, и вошел в следующую комнату, и остановился во сне, увидев «зубира».
      Позади него, одетая для пиршества, в прямом платье цвета слоновой кости, отделанном по вороту и подолу темно-синим, с зачесанными назад и украшенными драгоценными камнями волосами, с ожерельем своей матери на шее, стояла его жена.
      Даже во сне Криспин понял.
      Это было нетрудно, в этом не было никакой хитрости или неясности, какие обычно бывают в сновидениях, для объяснения которых приходится платить деньги гадалкам. Она для него потеряна. Он должен понять, что ее нет. Так же, как и его юности, его отца, великолепия разрушенного дворца, самого Родиаса. Они исчезли. Они ушли куда-то далеко. Об этом заявил «зубир» из Древней Чащи. Между ними лежит пугающая, разделяющая дикость, варварская, абсолютная сила, чернота, спутанный мех, массивная голова и рога и глаза, которые много тысячелетий учат истине. Мимо него невозможно пройти. Ты являешься в мир от него и возвращаешься к нему, и он тебя забирает или отпускает на время, которое невозможно ни измерить, ни предсказать.
      Затем, пока Криспин так думал, пытался примириться во сне с этой осознанной истиной и уже поднял было руку в знак прощания с любимой, стоящей позади лесного божества, «зубир» исчез, снова сбив его с толку.
      Он исчез так, как тогда, на дороге в тумане, но не появился снова. Криспин во сне стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как в нем стучит молот, и он не знал, что громко кричит в холодной комнате, ночью, в Саврадии.
      Иландра во дворце улыбнулась. Они были одни. Никаких барьеров. Ее улыбка вырвала у него сердце. Он мог бы быть телом, лежащим на дороге, с раскрытой грудной клеткой. Но он им не был. Во сне он увидел, как она легко Шагнула вперед: между ними ничего не было, ничто теперь не отделяло ее от него.
      — На деревьях поют птицы, — сказала его покойная Жена и пришла в его объятия, — и мы молоды. — Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Он ощутил вкус соли, услышал свой голос, говорящий нечто очень, ужасно важное, но не мог разобрать слов. Своих собственных слов. Не мог.
      Он проснулся и услышал дикий вой ветра за стенами, увидел погасший очаг и девушку из племени инициев — тень, тяжесть, — которая сидела на постели рядом с ним, завернувшись в плащ. Она обхватила себя руками за локти.
      — Что? Что такое? — воскликнул он, сбитый с толку, страдающий, с сильно бьющимся сердцем. Она поцеловала…
      — Ты кричал, — прошептала девушка.
      — О, пресвятой Джад. Иди спать… — Он старался вспомнить ее имя. Он чувствовал себя одурманенным, отяжелевшим, ему хотелось вернуться в тот дворец. Хотелось, как некоторым людям хочется без конца пить маковый сок.
      Она сидела молча, не шевелясь.
      — Я боюсь, — сказала она.
      — Мы все боимся. Иди спать.
      — Нет. Я хочу сказать, что я бы тебя утешила, но боюсь.
      — Вот как! — Как несправедливо, что ему нужно приводить в порядок мысли. Быть здесь. У него болела челюсть и сердце. — Люди, которых я любил, умерли. Ты не можешь меня утешить. Иди спать.
      — Твои… дети?
      Каждое произнесенное слово уводило его все дальше от дворца.
      — Мои дочери. Прошлым летом. — Он вздохнул. — Мне стыдно быть здесь. Я позволил им умереть. — Он никогда не произносил этих слов. Но это было правдой. Он не оправдал их надежд. И остался жить.
      —  Позволилим умереть? От чумы! —недоверчиво переспросила женщина из племени инициев, сидящая на его постели. — Никто не может спасти от нее.
      — Я знаю. Джад. Я знаю. Это не имеет значения. Через секунду она спросила:
      — А твоя… их мать?
      Он покачал головой.
      Проклятый ставень продолжал хлопать. Ему захотелось выйти в эту ужасную ночь и оторвать его от стены, а потом лечь в землю на ледяном ветру вместе с Иландрой.
      — Касия, — сказал он. Так ее зовут. — Иди спать. Ты не обязана меня утешать.
      — Это не обязанность, — ответила она. В нем было столько гнева.
      — Кровь Джада! Что ты предлагаешь? Свое мастерство в любви, которое даст мне радость?
      Она замерла. Потом вздохнула.
      — Нет-нет! Нет, я… не владею никаким мастерством. Я не это имела в виду.
      Он закрыл глаза. Почему нужно обсуждать сейчас подобные вещи? Такой яркий, такой насыщенный сон: она стояла на цыпочках, в его объятиях, в платье, которое он помнил, в ожерелье, ее аромат, нежные, приоткрытые губы…
      Она мертва, она призрак, мертвое тело в могиле. «Я боюсь», — сказала Касия из племени инициев. Криспин прерывисто вздохнул. Ставень продолжал колотить в стену снаружи. Снова, и снова, и снова. Так бессмысленно. Так… обыденно. Он подвинулся на постели.
      — Тогда ложись спать здесь, — сказал он. — Тебе нечего бояться. То, что случилось сегодня, уже закончилось. — Ложь. Оно не закончится, пока ты не умрешь. Жизнь — это засада, раны, ожидающие тебя.
      Он повернулся на бок, лицом к двери, чтобы дать ей место. Сначала она не шевелилась, потом он почувствовал, как она скользнула под оба одеяла. Ее ступня коснулась его ноги и быстро отодвинулась, но по этому ледяному прикосновению он понял, как она продрогла возле погасшего очага. Был самый глухой час ночи. Кто в этом ветре — духи? Души? Он закрыл глаза. Они могут полежать вместе. Поделиться бренным теплом. Мужчины в зимнюю ночь иногда платят девушкам из таверны только за это. «Зубир» был там, во дворце, и исчез. Преграда исчезла. Ничто не стоит между ними. Но преграда осталась. Конечно, осталась. Недоумок,услышал он чей-то голос. Недоумок.Криспин еще одно долгое мгновение лежал неподвижно, потом медленно повернулся.
      Она лежала на спине, глядя в темноту, и все еще боялась. Она долго думала, что сегодня умрет. Умрет жестокой смертью. Он попытался понять, каково это — так ждать. Двигаясь, словно сквозь воду или во сне, он положил ладонь на ее плечо, потом на шею, отвел в сторону от ее щеки золотистые пряди длинных волос. Она была такой юной. Он снова вздохнул, все еще совершенно ни в чем не уверенный и все еще наполовину затерянный в другом месте, но тут он дотронулся до одной маленькой, упругой груди под тонкой тканью туники. Она смотрела ему прямо в глаза.
      — Мастерство — всего лишь очень небольшая часть этого, — сказал он. Его собственный голос звучал странно. Потом он поцеловал ее, так нежно, как только сумел.
      Он снова ощутил привкус соли, как во сне. Отстранился, посмотрел на нее сверху вниз, на ее слезы. Но она подняла руку, прикоснулась к его волосам, потом заколебалась, словно не зная, что делать дальше, как двигаться — как быть, — когда это совершается по собственному выбору. «Боль других людей», — подумал он. Ночь так темна, когда солнце находится внизу, под миром. Он очень медленно нагнул голову и снова поцеловал ее, потом опустился ниже и провел губами по ее соску под туникой. Ее рука осталась у него на голове, плотнее прижалась к волосам. «Убежище — это сон, — подумал он, — стены, вино, еда, тепло и вот это. И это. Тела смертных в темноте».
      — Ты не у Моракса, — сказал он. Ее сердце стучало так быстро, что он его слышал. Этот год, который ей пришлось пережить. Он намеревался быть осторожным, терпеливым, но он так давно не спал с женщиной, и нарастающее нетерпение удивило его, а потом завладело им. После она крепко обнимала его, ее тело оказалось более мягким, чем он полагал, а руки — неожиданно сильными у него на спине. Они спали так некоторое время, а позднее — ближе к утру, когда оба проснулись, — он уже более внимательно руководил их темпом. Он вовремя услышал, как она начала совершать собственные, открытия, одно за другим, как перехватывает ее дыхание, словно у путника, который поднялся на одну вершину, потом на другую, еще выше, пока, наконец, солнце бога не взошло, свидетельствуя о новых победах, одержанных, пусть и дорогой ценой, в ночи.

* * *

      Старший лекарь армейской базы оказался бассанидом и очень знающим. Первое было совершенно против правил, последнее встречалось так редко — и было столь ценным, — что военный губернатор южной Саврадии махнул рукой на все бюрократические и экуменические правила. Собственно говоря, он не единственный из высшего военного руководства Империи придерживался таких взглядов. Во всей армии служили откровенно языческие лекари: бассаниды, поклоняющиеся Перуну и Анаите, киндаты с их богинями лун. Выбор между правилами и хорошим врачом сделать было совсем несложно.
      К несчастью, с практической точки зрения лекарь после тщательного осмотра слуги-иниция, которого «слегка помяли», и изучения образца его красной мочи заявил, что тот две недели не сможет ездить верхом. Это означало, что им придется нанять для него повозку или фургон. А так как девушка тоже едет на восток, а женщины не могут скакать верхом, то этот фургон должен быть достаточно велик для двоих.
      Затем художник признался, что очень не любит верховую езду, и так как им все равно надо доставать колесный транспорт…
      Военный губернатор заставил секретаря подписать необходимые бумаги, не тратя лишнего времени на подобные мелочи. Император в своей высшей мудрости желает заполучить этого человека для каких-то работ в новом святилище Сарантия. В безумно дорогом святилище. Он приказал, через посредство высочайшей канцелярии, чтобы добрые солдаты тратили свое время на выслеживание на дорогах родианского художника. Военная повозка на четверых стала всего лишь еще одним оскорблением.
      Под давлением обстоятельств губернатор поддался почтительным и красноречивым уговорам одного из трибунов Четвертого саврадийского легиона, человека, который нашел этого художника.
      Карулл вызвался сопровождать Мартиниана и отправиться вслед за спешно посланным с курьером письмом от губернатора, чтобы устно поддержать прямую личную просьбу к начальнику канцелярии и верховному стратигу Леонту о скорейшей выплате задолженности по жалованью. Видит бог, Карулл говорить умеет, мрачно думал губернатор, диктуя письмо для военного курьера. Пусть использует свой язык во благо.
      Выяснилось также, что родианин все-таки не задержался с отъездом после получения приглашения. Почтовый курьер, которому поручили доставку императорского послания, неоправданно долго добирался до Варены. Его имя и номер гражданского служащего стояли, как обычно, на конверте, под сломанной печатью, и секретарь губернатора их записал. Тилитик. Пронобий Тилитик.
      Губернатор в раздражении потратил несколько мгновений на размышления о том, что за глупая мать дала своему сыну имя, почти совпадающее с названием женских половых органов на современном военном жаргоне. Потом продиктовал постскриптум, в котором предлагал начальнику канцелярии наказать курьера. Он не смог удержаться и вдобавок предложил, чтобы доставку всей важной корреспонденции на запад, в царство антов в Батиаре, поручили военным. Несмотря на ставшие постоянными боли в животе, губернатор кисло улыбнулся про себя, диктуя эту часть письма. И отослал курьера.
      Художник со своими людьми пробыл в лагере всего две ночи, хотя лекарь такую поспешность не одобрял. Во время этого короткого пребывания родианина навестил нотариус. Он составил и внес в свои архивы документы — их копии должны после быть отправлены в архив гражданских дел Города, — закрепляющие статус свободной женщины Касии, из племени инициев.
      В то же время центурион, ведающий набором рекрутов в кавалерию Четвертого саврадийского, составил необходимые протоколы для призыва на военную службу человека по имени Варгос. Эта процедура освободила его от контракта с имперской почтой и дала ему немедленный доступ к вступлению во владение всеми средствами, причитающимися ему по гражданскому контракту. Бумаги, гарантирующие перевод соответствующих сумм военному интенданту Города, также были составлены. Центурион был несказанно рад это сделать. Отношения между военной и гражданской службами были здесь столь же теплыми, как и во всех других местах. То есть отнюдь не дружескими.
      Гораздо менее охотно центурион подписал освобождение вышеназванного человека от его слишком короткой военной службы. Если бы полученные на этот счет указания не были такими недвусмысленными, он бы заколебался. Этот человек — сильный и здоровый, и после того, как он оправится от случайно полученных ран, из него выйдет отличный солдат. У них масса дезертиров — неудивительно, раз жалованье запоздало более чем на полгода, — и во всех подразделениях не хватает людей.
      Но — увы! И Каруллу, и губернатору, по-видимому, не терпится отправить родианина и его людей дальше. Наверное, причиной тому документы, подписанные самим канцлером Гезием, решил центурион. Отставка губернатора не за горами, и ему очень не хочется вызвать неудовольствие в Городе.
      С другой стороны, Карулл, кажется, едет вместе с художником в Сарантий, лично возглавив его эскорт. Центурион понятия не имел почему.

* * *

      Собственно говоря, тому было несколько причин, думал трибун Четвертого саврадийского, пока они двигались на восток, потом по Тракезии, постепенно сворачивая все дальше к югу. Трибун, который командует пятью сотнями солдат, гораздо важнее любого курьера, несущего письмо с очередной жалобой. Тот мог надеяться лишь на то, что его примут и дадут официальный ответ насчет задержки жалованья армии в Саврадии. Начальник канцелярии ответил бы ему обычными отговорками, но Карулл надеялся повидать либо самого Леонта, либо одного из его приближенных и добиться большего.
      Кроме того, он уже много лет не бывал в Сарантии и не мог упустить такой удачный шанс посетить Город. Он рассчитал, что они могут прибыть туда — даже если ехать медленно — до последних гонок колесниц на ипподроме в этом сезоне, во время праздника Дайкании. Карулл питал давнюю страсть к колесницам, которую ему не удавалось удовлетворить в Саврадии, и болел за Зеленых.
      Вдобавок у него возникла непредвиденная, но искренняя симпатия к рыжебородому родианину, которого он тогда пришиб шлемом. Мартиниан Варенский был не особенно разговорчивым — да Карулл и не нуждался в том, чтобы другие поддерживали беседу, — но художник умел пить почти так же хорошо, как солдат, знал множество потрясающе непристойных западных песенок и не вел себя высокомерно, как большинство родиан, по отношению к честному солдату Империи. И еще он ругался так изобретательно, что его пассажи стоило запомнить.
      Кроме того, Карулл нехотя вынужден был признаться самому себе, оглядываясь по дороге на некоторых остальных членов их компании, его теперь постоянно одолевали совершенно новые чувства.
      Этого он никак не ожидал.

* * *

      В течение многих веков путевые дневники и письма опытных путешественников ясно давали понять, что самое большое впечатление Сарантий производит на приезжих, когда они смотрят на него с палубы корабля на закате дня.
      Все путешественники сходились во мнении, что когда плывешь на восток, а из-за твоей спины солнце бога освещает купола и башни, сверкает на обращенных в сторону моря стенах и утесах, обрамляющих печально известный канал — Змеиный Зуб, а потом заходишь в прославленную гавань, невозможно не восхищаться величественным Городом. «Око мира, украшение Джада».
      Сады Императорского квартала и ровную площадку, на которой императоры сами играли или наблюдали за завезенной бассанидами игрой (в ней участвовали всадники, вооруженные деревянными молотками), можно заметить издалека, с моря, среди дворцов с золотыми и бронзовыми крышами: Траверситового, Аттенинского, Барацианского. Прямо за ними огромный ипподром; а на противоположной стороне площади перед ним — громадный золотой купол, венчающий новое Святилище божественной мудрости Джада.
      Если приплыть в Сарантий по морю, все это разворачивается перед путешественником, подобно пиршеству для изголодавшихся очей, слишком ослепительное, слишком многоликое и яркое, чтобы его можно было охватить разумом. Бывали случаи, когда люди закрывали лица плащами в изумлении, отворачивались, падали на колени и молились на палубе корабля, рыдая. «О, Город, Город, когда я тебя вспоминаю, мои глаза всегда увлажняются. Сердце мое — птица, летящая домой».
      Потом навстречу кораблю выплывают маленькие суденышки из гавани, на борт поднимаются чиновники, выправляют бумаги, подтверждают таможенные документы, осматривают грузы и назначают пошлину, и, наконец, судну разрешают проплыть по изгибу Змеиного Зуба — толстые цепи в это мирное время убирают. Корабль проплывает между узкими утесами, и путешественники смотрят вверх на стены и на стражников по обеим сторонам, вспоминая о сарантийском огне, который обрушивался на злосчастных врагов, вздумавших захватить священный, охраняемый Джадом Город. Благоговение уступает место страху — или соединяется с ним. Сарантий — не убежище и не приют для слабых.
      Корабль швартуется, следуя инструкциям управляющего портом, передаваемым при помощи сигнальных рожков и световых сигналов, а затем, после нового изучения бумаг, путешественник может, наконец, сойти на берег и попадает в многолюдные, шумные доки и на пристани Сарантия. Можно уйти нетвердой походкой прочь от воды, после стольких дней в море, и войти в Город, который более двухсот лет был как венцом славы Джада и восточной Империи, так и самым жалким, опасным, перенаселенным, неспокойным местом на земле.
      Все это так, если приплыть по морю.
      Если же вы приближаетесь к Городу по суше, через Тракезию, как это сделал сам император тридцать лет назад, то прежде всего остального вы видите тройные стены.
      Находились несогласные, как всегда среди путешественников, — некоторая часть человечества, склонная иметь собственное мнение и громко высказывать его, — которые настаивали, что могущество и масштаб Сарантия более всего проявляются и ошеломляют этими титаническими стенами, сверкающими в лучах восходящего солнца. Такими и увидел их Кай Криспин Варенский утром, ровно через шесть недель после того, как покинул дом по приглашению императора, посланному другому человеку, чтобы найти смысл жизни, — если его не убьют как самозванца.
      «В этом заложен парадокс», — думал он, глядя на смелый взлет стен, которые с суши охраняли подступы к Городу, стоящему на мысе. В тот момент у него не было настроения рассматривать парадоксы. Он здесь. На пороге. То, что должно начаться, сейчас может начаться.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

      Залитый светом звезд и лун
      Сей купол смотрит свысока
      На сущность человека,
      На гнев
      И грязь его…

Глава 6

      Плавт Бонос, распорядитель Сената, шел вместе с женой и незамужними дочерьми к маленькому элитному святилищу Великомучеников рядом с их домом, чтобы вознести господу предрассветные молитвы по случаю второй годовщины подавления восстания в Сарантии. Все его чувства и мысли были необычайно обострены для столь раннего часа.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31