Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дорога в Сарантий

ModernLib.Net / Фэнтези / Гэвриел Гай / Дорога в Сарантий - Чтение (стр. 12)
Автор: Гэвриел Гай
Жанр: Фэнтези

 

 


      Два раза, и оба раза он не был уверен до конца.
      На этот раз сомнений не осталось. Страх пронзил Варгоса и застрял между ребрами, подобно кинжалу. В тумане и во влажном холоде в День Мертвых он стоял на покрытом стерней поле между древней дорогой родиан на Тракезию и южной опушкой бесконечно более древнего леса, а потом упал на колени перед тем, что увидел на дороге, когда туман разошелся.
      Там лежал мертвый человек. Остальные уже убежали, и собаки тоже. Варгос увидел, что это Фар, старший конюх Моракса. Он лежал ничком на спине, широко раскинув ноги и руки, словно кукла, брошенная ребенком. Даже отсюда было видно, что его кишки вывалились наружу. Вокруг него растекалась кровь. У него были распороты живот и грудная клетка.
      Но не это заставило Варгоса упасть на колени, словно от удара. Он и раньше видел ужасную смерть людей. На дороге было нечто другое. То существо, которое расправилось с этим человеком. То был «зубир», — и Варгос знал это в тот момент так же твердо, как знал собственное имя, — нечто большее, чем просто символ, как бы этот символ ни внушал благоговение сам по себе. Представления Варгоса о вере и власти рухнули на том холодном, грязном поле.
      Он принял учение о боге Солнца, поклонялся ему и прославлял Джада и Геладикоса, его сына, с того времени, когда впервые попал на юг, оставил богов своего племени и их кровавые обряды, как оставил свой дом.
      И вот здесь перед ним стоял сам Людан Древний, божество дуба, в сером, вихрящемся тумане на имперской дороге, в одном из его известных воплощений. «Зубир». Зубр. Хозяин леса.
      И этот бог требовал крови. И сегодня был день жертвоприношения. Сердце Варгоса сильно стучало. Он видел, что у него трясутся руки, и не стыдился. Только боялся. Смертный человек, оказавшийся в таком месте, где ему быть не следовало.
      Туман снова закружился, окутал дорогу, словно плащом. Огромная туша зубра исчезла. И тут же снова появилась. Он каким-то образом оказался в поле, прямо рядом с ними, громадный и черный. Его присутствие подавляло, от него исходил едкий звериный запах крови, мокрого меха и гниющей земли. Мертвый человек остался один на пустой дороге, разорванный пополам, и сердце его было обнажено перед лицом нынешнего дня.
      Касия по-прежнему держала ладонь на шее дрожащего мула. Она видела, как разошелся туман, видела то, что лежало на дороге, и в одно мгновение она прошла сквозь свой страх и вышла за его пределы.
      В каком-то бесчувственном трансе она смотрела, как туман снова сгустился, и совершенно не удивилась, когда «зубир» материализовался в поле рядом с ними. Варгос упал на колени.
      «Почему, — думала она, — почему нужно удивляться тому, что может сделать бог?» Она внезапно осознала, что мул перестал дрожать и стоит совершенно спокойно, до неестественности, учитывая запах и размеры чудовищного создания, до которого теперь оставалось шагов десять. Но что странного, что может быть странного, если ты так далеко отклонился от знакомой дороги и попал в мир всемогущих сил? Зубр стоял перед ними, такой огромный, что мог бы заслонить собой половину дороги, если бы она не пропала из виду. Три человека могли усесться между острыми, короткими, изогнутыми рогами. Она видела кровь на этих рогах и липкую, вязкую жидкость, медленно капающую с них. Она видела старшего конюха на дороге, превращенного в кусок мяса.
      Сегодня утром она имела глупость думать, что может спастись.
      Теперь она знала — да, знала! — что от Людана нет спасения. Ни для умного родианина с его планом. Ни для девушки, предназначенной богу, пусть даже это несправедливо и жестоко. Жестокости не было места здесь, в этом поле. Это слово не имело значения, не имело контекста. Бог есть, он делает то, что делает.
      В этом подвешенном состоянии спокойствия Касия смотрела в глаза «зубира», такого темно-карего цвета, что они были почти черными. Она ясно видела их даже в тумане, и при виде этих глаз она отдала волю и смысл своей смертной души древнему богу своего народа. Какой мужчина, а тем более женщина, не подчиняется судьбе? Куда бежать, если твое имя известно богу? Тайный языческий жрец, шепчущиеся крестьяне, толстая жена Моракса с маленькими глазками — все они не имеют никакого значения. Их ждет собственная судьба, или они уже нашли ее. Значение имеет только Людан, и он здесь.
      Касия сохранила безмятежное спокойствие, как человек, одурманенный маковым соком, когда зубр двинулся к лесу. Он оглянулся на них троих, медленно повернув назад массивную, лохматую голову. Касии показалось, что она поняла. Ее имя названо. Он ее знает. Нет такой дороги в мире, которая не привела бы ее сюда. Ее босые ноги уверенно ступали по грязи и примятой траве, когда она пошла вслед за ним. Страх остался позади, в другом мире. Интересно, хватит ли у нее времени, чтобы произнести важную молитву, попросить за мать и сестру, если такие вещи дозволены, если они все еще живы, если статус жертвы дает ей такое право. Она знала, не оборачиваясь, что оба мужчины идут следом. Здесь никому из них не предоставлено право выбора.
      Они вошли в Древнюю Чащу в День Мертвых вслед за «зубиром», и черные деревья поглотили их, скрыли надежнее, чем прежде туман.
      «Людям не положено встречаться с богами, — писал Архилох Аретский девятьсот лет назад. — В самом деле, если боги желают уничтожить человека, им стоит только показаться ему».
      Криспин старался забаррикадировать душу учением древних, он отчаянно пытался вызвать в памяти образ мраморного портика, залитого солнцем, и седобородого учителя в белых одеждах, безмятежно объясняющего мир внимательным ученикам в самом прославленном из городов-государств Тракезии.
      Но ему это не удалось. Ужас охватил его, завладел им, поглотил его, пока он шел вслед за девушкой и этим поражающим воображение созданием, которое было… кем? Он не в силах был этого осознать. Богом? Воплощением бога? Божественной силой? Ветер дул теперь с его стороны, и от него несло вонью. Какие-то твари ползали в его густой, спутанной шерсти, которая свисала с подбородка, шеи, плеч, даже с колен и груди. Зубр был огромен, до невозможности, выше Криспина, шириной с дом, его громадная рогатая голова внушала ужас. И все же, когда они вошли в лес, и первые деревья окружили их, словно черные часовые, а мокрые листья падали вокруг них и сверху на них, это создание шагало легкой, грациозной походкой. Оно ни разу больше не оглянулось — в уверенности, что они следуют за ним.
      Так и было. Если бы существовал выбор, хоть какая-то возможность проявления воли, Кай Крисп Варенский, сын Хория Криспа, каменщика, умер бы на том мокром поле и соединился с женой и дочерьми в другом мире, каким бы он ни оказался, и не вошел бы в Древнюю Чащу живым человеком. Лес пугал его даже издали, при солнечном свете, с безопасного расстояния дороги в Батиаре. В это утро в Саврадии, утро иного мира, он был бы рад оказаться в любом месте на божьей земле, только не здесь, в этой сырой, бесчеловечной чаше, где даже запахи внушают ужас.
      Земля бога. Какого бога? Какая сила правит тем миром, который ему известен? Который раньше был ему известен, потому что появление в тумане, на дороге, этого неестественного существа все изменило навсегда. Криспин снова мысленно позвал птицу, но Линон молчала, как мертвая, висела у него на шее, словно и правда была всего лишь амулетом, безделушкой из металла и кожи, которую носят с собой из сентиментальных побуждений.
      Он машинально поднял руку и сжал творение алхимика. И вздрогнул. Птица на ощупь оказалась обжигающе горячей. И именно эта перемена в том, что никак не могло измениться, в числе прочего, заставила Криспина окончательно понять, что он покинул тот мир, который знал, и, наверное, больше никогда в него не вернется. Он сделал свой выбор вчера вечером, он вмешался. Линон его предупреждала. Он вдруг пожалел Варгоса: этот человек, случайно нанятый на пограничном постоялом дворе сопровождать идущего в Тракезию ремесленника, не заслужил такой участи.
      «Ни один человек не заслуживает такой участи», — подумал Криспин. У него пересохло горло, трудно было глотать. Туман плыл и кружился, деревья исчезали, потом снова обступали их тесной толпой. Мокрые листья и мокрая земля отмечали безнадежно извилистую тропу. Зубр вел их дальше; лес проглотил их, будто пасть живого существа. Время расплывалось, как расплывался видимый мир. Криспин представления не имел, как далеко они ушли. Не в силах сдержаться, полный благоговения и страха, он снова прикоснулся к птице. И не смог удержать ее в руке. Теперь ее жар проникал даже сквозь плащ и тунику. Он чувствовал ее на своей груди, словно уголек из костра.
      —  Линон? —снова молча позвал он, но в ответ ощутил лишь тишину.
      Тут он удивил сам себя — начал молиться без слов Джаду, богу Солнца, о своей душе, о душе матери и друзей и об ушедших душах Иландры и девочек. Он просил Света, для них и для себя.
      Прошло чуть меньше двух недель с тех пор, когда он говорил Мартиниану, что больше ничего не хочет от жизни, что у него нет желаний, что он не стремится путешествовать, что ему некуда идти в этом опустевшем, разоренном мире. Он не должен так дрожать, так остро чувствовать изменчивую густоту леса вокруг них и туман, шарящий по лицу, словно липкие пальцы, и так бояться этого существа, которое ведет их все дальше и дальше. Ему следует быть готовым умереть здесь, если он тогда говорил правду. Потрясенный своим открытием, Криспин понял, что это не было правдой. И правда обрушилась молотом на его сильно бьющееся сердце, разбив иллюзии, которые он больше года копил и лелеял. Кажется, он закончил еще не все дела в своем доме смертного. Кое-что все же еще надо было сделать.
      И он даже знал, что именно. Он почти лишился зрения в этом мире и видел только стволы деревьев и изогнутые ветки в сером тумане, тяжелые падающие листья и черную массу зубра впереди. Но зато он видел то, чего он хочет, словно высвеченное огнем. Он был слишком умным человеком, даже полный страха, чтобы не заметить в этом иронии. Всякой иронии. Но он теперь знал, что хочет сделать, в глубине души, и ему хватило мудрости признаться в этом сейчас, в лесу.
      На куполе, из стекла, из простых и полудрагоценных камней, из мерцающего, струящегося из окон света и сияния свечей внизу Криспин хотел сотворить произведение непревзойденной красоты, которое останется надолго.
      Это творение говорило бы о том, что он, мозаичник Кай Крисп из Варены, родился, прожил жизнь и достиг понимания частицы природы мира, того, что лежит в основе поступков женщин и мужчин, в их душе, в красоте и страдании их короткой жизни под солнцем.
      Ему хотелось создать мозаику, которая сохранится в веках, чтобы живущие после знали, что это он ее сделал, и чтили его. А это, думал он, шагая под черными деревьями, с которых падали капли, по пропитанным водой, гниющим листьям леса, означало бы, что он оставил свой след на земле, что он был.
      Так странно было сознавать, что только на краю пропасти, на пороге тьмы или святого божьего света, человек способен понять и принять стремление собственного сердца к чему-то большему. К жизни.
      Криспин почувствовал, что теперь его страх исчез. Еще одна странность. Он оглянулся на густые тени леса, и они его не испугали. Что бы ни лежало вне поля зрения, там не могло таиться ничего столь же потрясающего, как то создание, которое шагало впереди него. Вместо страха он чувствовал теперь невыразимую грусть. Словно все, кто был рожден в этот мир, чтобы умереть, шагали рядом с ними в тумане, и каждый стремился к чему-то, чего он никогда не узнает. Он снова прикоснулся к птице. Этот жар, жар жизни в сыром, сером холоде. Света не было. Линон оставалась такой же темной и неприметной, как всегда. В Древней Чаще сияния нет.
      Только это устрашающее создание, изящное, несмотря на свою массивность, которое вело их среди высоких, молчаливых деревьев неизмеримо долго, пока они не вышли на поляну, один за другим, и без всяких слов или звуков Криспин понял, что это место жертвоприношений. «Архилох Аретский, — подумал он, — родился тогда, когда мужчины и женщины умирали во славу Людана в этом лесу».
      Зубр повернулся к ним.
      Они стояли в ряд лицом к нему, Касия и двое мужчин по обеим сторонам от нее. Криспин вздохнул. Бросил взгляд на Варгоса через голову девушки. Их взгляды встретились. Туман поднялся вверх, серый и холодный, и здесь все было ясно видно. Он увидел страх в глазах Варгоса и еще увидел, что Варгос борется с ним. И проникся к нему восхищением.
      — Прости меня, — произнес он слова, странно прозвучавшие в лесу. Ему показалось важным сказать это. Подтвердить существование мира за пределами этой поляны, этих теснящихся деревьев, с которых молча падали мокрые листья на мокрую, холодную траву. Варгос кивнул головой.
      Девушка опустилась на колени. Она казалась очень юной, почти ребенком, утонувшим в его запасном плаще. Жалость шевельнулась в душе Криспина. Он посмотрел на стоящее перед ними существо, в его темные, огромные, древние глаза и тихо сказал:
      — Ты уже получил кровь и жизнь на дороге. Неужели тебе нужна и ее жизнь? И наша?
      Он не знал, что собирается это сказать. Услышал, как Варгос втянул в себя воздух. Криспин приготовился к смерти. Сейчас земля зарокочет, как недавно. Эти рога вонзятся в его плоть. Он продолжал смотреть в глаза зубра, и это потребовало от него больше мужества, чем когда-либо в жизни.
      И ясно увидел в них не гнев, не угрозу, а растерянность.
      И в это мгновение Линон наконец заговорила.
      —  Ему не нужна девушка, —произнесла птица очень мягко, почти нежно, у него в голове. — Он пришел за мной. Положи меня на землю, Криспин.
      — Что? — От изумления он произнес это вслух. Зубр оставался неподвижным и смотрел на него. Или нет, не на него. На маленькую птичку, висящую у него на шее на потертом кожаном шнурке.
      —  Сделай это, дорогой мой. Так было предначертано давным-давно. Ты не первый человек с запада, который пытается отнять у Людана жертву.
      —  Что? Зотик? Что он…
      Мысли у Криспина путались, но он кое-что вспомнил и ухватился за это в поисках опоры. Та долгая беседа в доме алхимика, чашка травяного чая, голос старика: «Только у меня есть доступ к определенным силам. Я нашел его во время странствий, в строго охраняемом месте… и ценой некоторого риска».
      Кое-что начало — только начало — проясняться для него. Другого рода туман начал рассеиваться. Он почувствовал биение собственного сердца, своей жизни. — Конечно, Зотик, —по-прежнему мягко ответила Линон. — Подумай, дорогой мой. Откуда иначе я бы знала об этих обрядах? Времени нет, Криспин. Все еще может измениться. Он ждет, но это место крови. Сними меня с шеи. Положи на землю. Уходи. Уведи остальных. Ты принес меня назад. Я думаю, вам будет позволено уйти.
      У Криспина опять пересохло во рту. Появился вкус пепла. Никто не шевелился после того, как девушка опустилась на колени. На поляне нет ветра, понял он. Туман неподвижно висел над ветвями деревьев. Когда падали листья, казалось, что они спускаются с облаков. Он видел белые клубы тумана от дыхания зубра в холодном воздухе.
      —  А ты? —беззвучно спросил он. — Спасти ее и бросить тебя здесь?
      Он услышал внутри себя короткий смех. Это было поразительно.
      —  О, дорогой мой, спасибо тебе за это. Криспин, мое тело умерло здесь, когда ты был еще маленьким. Зотик думал, что освободившуюся душу можно забрать даром после того, как жертва принесена. В момент проявления той самой силы. Кажется, он был и прав, и не прав. Не жалей меня. Но расскажи Зотику. И передай ему от меня…
      Внутри наступило молчание, такое же, как на серой, застывшей поляне. А потом она продолжила:
      —  Это лишнее. Он и так поймет, что бы я сказала. Попрощайся с ним за меня. А теперь положи меня на землю, дорогой. Вы должны уйти сейчас или никогда.
      Криспин посмотрел на зубра. Тот по-прежнему не двигался. Даже сейчас его мозг не в силах был осознать необъятные размеры этого существа, присутствие столь огромной и грубой силы. В сером свете карие глаза не изменили своего выражения вековой печали, но на рогах застыла кровь. С прерывистым вздохом Криспин медленно поднял руки и снял с шеи маленькую птичку. Потом опустился на колени — ему показалось это уместным — и осторожно положил ее на холодную землю. Он почувствовал, что она уже не горячая, а только теплая, теплая, как живое существо. Жертвоприношение. Он чувствовал боль; ему казалось, что он уже не может испытать подобного горя, после Иландры, после девочек.
      А когда он положил ее на землю, птица снова заговорила вслух. Такого голоса Криспин никогда у нее не слышал, то был голос женщины, серьезный и безмятежный.
      — Я твоя, повелитель, и всегда была твоей, с того самого времени, когда меня привели сюда.
      Тишина, неподвижная, как застывшее время. Затем голова зубра опустилась и снова поднялась, выражая согласие, и время снова начало свой бег. Девушка, Касия, тихонько всхлипнула. Варгос, стоящий рядом, прижал ладонь ко рту, удивительно по-детски.
      —  Теперь быстро уходите. Возьми их и уходи. Помни обо мне.— И теперь в его мозгу Линон говорила тем же, мягким женским голосом. Голосом девушки, которую принесли здесь в жертву так давно, вспороли живот, выпотрошили, вырвали еще бьющееся сердце, а алхимик наблюдал за этим, спрятавшись поблизости, а потом совершил то, что Криспин никак не мог понять. Было это искусством или колдовством? Злом или добром? Что значат здесь эти слова? «Одно к другому. Мертвые к живым. Перемещение душ». Он думал о Зотике. О мужестве, которое с трудом мог представить себе, и о самонадеянности, в которую невозможно поверить.
      Криспин встал, пошатываясь. Он колебался, ничего не зная о правилах и обрядах в этом полумире, в который он попал, но потом поклонился громадному, внушающему ужас, дурно пахнущему созданию, которое было лесным богом, или живым символом бога. Подхватил Касию, поставил ее на ноги. Она с испугом взглянула на него. Он бросил взгляд на Варгоса и кивнул головой. Тот непонимающе смотрел на него.
      — Веди нас, — сказал Криспин Варгосу и прочистил горло. Голос его был странным, тонким. — К дороге. — Сам он заблудился бы в лесу через десять шагов.
      Зубр стоял неподвижно. Маленькая птичка лежала на траве. Щупальца тумана плыли в совершенно неподвижном воздухе. Упал лист, потом еще один. — Прощай,— беззвучно сказал Криспин. — Я буду помнить. —Он плакал. В первый раз за год с небольшим.
      Они ушли с поляны, Варгос двигался впереди. Зубр медленно повернул свою массивную голову и смотрел им вслед, теперь его темные глаза казались непроницаемыми, рога были мокрыми и окровавленными. Больше он не сделал ни одного движения. Они шли, спотыкаясь, дальше, и он пропал из виду.
      Варгос нашел тропинку, и ничто в Древней Чаще не помешало им пройти по ней. Ни лесной хищник, ни демон или дух воздуха, или тьмы. Снова опустился туман, а с ним пришло ощущение движения без течения времени. Тем не менее они вышли в том месте, где вошли, покинули лес и двинулись в поле. Нашли мула, который все так же стоял неподвижно. Криспин нагнулся и поднял меч там, где он упал. Варгос подобрал свой посох. Когда они подошли к дороге по тому же мостику через канаву, то остановились над лежащим там мертвым телом, и Криспин разглядел сквозь кровь, что грудная клетка раскрыта нараспашку, вспорота снизу вверх, от паха, и разведена в обе стороны, а сердце исчезло. Касия отвернулась, и ее стошнило в канаву. Варгос дал ей воды из фляги, у него самого тряслись руки. Она выпила, вытерла лицо. Кивнула головой.
      Они двинулись вперед по дороге, одни в сером мире.
      Туман начал рассеиваться некоторое время спустя. Потом бледное, слабое, зимнее солнце показалось сквозь расходящиеся тучи, в первый раз за день. Они остановились, не говоря ни слова, глядя на него. И тут из леса к северу от них донесся звук, высокий, чистый: короткая, спетая без слов мелодия. Женским голосом.
      —  Линон?— тревожно и настойчиво позвал про себя Криспин, не в силах сдержаться. — Линон?
      Ответа не было. Внутренняя тишина стала полной. Эта долгая, неземная нота, казалось, повисла в воздухе между лесом и полем, землей и небом, а потом растаяла, словно туман.

* * *

      Позднее в тот же день, ближе к сумеркам, далеко на западе, седовласый и седобородый человек ехал на тряской тележке крестьянина к стенам города Варены.
      Крестьянин, у которого его пассажир вылечил не одно животное, был рад иногда оказать ему услугу и подбросить в город. В данный момент нельзя было сказать, что пассажир выглядит счастливым или довольным, он казался озабоченным. Когда они приблизились к городу и слились с потоком других телег, спешащих в Варену и из нее, чтобы успеть до заката, когда закроют ворота, одинокого пассажира узнали многие. Некоторые здоровались с ним с почтительным уважением, другие быстро переходили на противоположную сторону дороги или старались отстать и рисовали в воздухе знак солнечного диска, когда мимо проезжала тележка с алхимиком. Собственно говоря, Зотик давно привык и к тому, и к другому и знал, как реагировать. Но сегодня он почти ничего не замечал.
      Сегодня утром он испытал потрясение, которое в значительной степени нарушило то грустное отчуждение, с которым он предпочитал смотреть на мир и все в нем происходящее. Он все еще пытался справиться с этим потрясением, но не слишком успешно.
      —  Думаю, тебе следует поехать в город,— высказалась утром самка сокола. Он назвал ее Терезой, когда забрал ее душу. — Я думаю, сегодня вечером тебе это принесет пользу.
      —  Поезжай к Мартиниану и Кариесе, —мягко прибавила малышка Мирелла. — Ты можешь с ними поговорить. —Остальные одобрительно зашелестели, словно листья, у него в голове.
      — Я могу говорить со всеми вами, — громко сказал он, раздраженный. Его оскорбляло, когда птицы проявляли сочувствие и заботу, словно он с годами становился хрупким и нуждался в опеке. Скоро они начнут напоминать ему, что надо надеть сапоги.
      —  Это не то же самое,— резко возразила Тереза. — Ты сам знаешь.Что было правдой, но ему все равно это не нравилось.
      Он пытался читать — Архилоха, по странному совпадению, — но не мог сосредоточиться и бросил чтение, а вместо этого отправился на прогулку в сад. Он чувствовал нечто странное, какую-то пустоту. Линон ушла. Каким-то образом. Конечно, она ушла еще тогда, когда он сам ее отдал, но это было… другое. Он все время жалел, что поддался порыву и предложил птицу мозаичнику, отправляющемуся на восток. Или не просто на восток: в Сарантий. В город, которого он никогда не видел и теперь уже не увидит. В своей жизни он обрел власть, получил дар — своих птиц. По-видимому, есть другие вещи, которых ему не будет дано.
      И птицы ему не принадлежали по-настоящему, не так ли? Но если это так, то как их можно назвать? И где Линон, и как он мог услышать ее голос сегодня утром из такой дали?
      И что он делает в саду, дрожа от холода, без плаща и без палки, в ветреный, холодный, осенний день? По крайней мере, он надел сапоги.
      Он вернулся в дом, послал недовольного Кловиса к соседу-фермеру Силавину с просьбой и все-таки последовал общему совету птиц.
      Он не мог говорить с друзьями о том, что его тревожило, но иногда беседа о других вещах, любых других вещах, сами звуки человеческих голосов, улыбка Кариссы, мягкий юмор Мартиниана, общее тепло очага, постель, предложенная ими для ночлега, утренний визит на шумный базар…
      Философия может служить утешением, попыткой объяснить и понять место человека в творении бога. Но она не может помогать всегда. Бывают моменты, когда утешение можно найти только в женском смехе, в знакомом лице и голосе друга, в передаче друг другу сплетен о дворе антов, даже в чем-то совсем простом — в миске горохового супа, съеденного за столом вместе с другими людьми.
      Иногда, когда тени полумира подползают слишком близко, человеку необходим мир. Он расстался с Силавином у городских ворот, поблагодарил и направился к дому Мартиниана. Близился вечер. Его радушно приняли, как он и предвидел. Он редко приезжал к ним, он жил за стенами города. Его пригласили переночевать, и друзья сделали вид, будто он оказывает им большую честь, принимая приглашение. Они видели, что Зотика что-то тревожит, но — как друзья — они никогда не расспрашивали его, только предлагали то, что могли, а это в тот момент было очень много.
      Ночью он проснулся в чужой постели, в темноте, и подошел к окну. Во дворце горели огни, на верхних этажах, где должны находиться комнаты юной царицы, живущей в осаде. Кто-то еще не спит. Не его забота. Взгляд его перенесся дальше, на восток. В ту ясную ночь над Вареной светили звезды. Они расплывались перед его глазами, когда он стоял там, обнимая воспоминания, словно ребенка.

Глава 5

      Они долго шли, и мир вокруг постепенно становился все более знакомым, по мере того как туман рассеивался. И все же, несмотря на заново проявляющуюся обыкновенность, думал Криспин, ландшафт изменился так, что он не в силах его описать. Там, где у него на шее прежде висела птица, ее отсутствие ощущалось как тяжесть, как ни странно. В полях снова появились вороны, ближе к лесу, а в кустарнике к югу от дороги они слышали голоса певчих птиц. Мелькнул рыжий мех лисы, хотя им не удалось увидеть зайца, за которым она гналась.
      Они сделали привал во второй половине дня. Варгос снова развернул еду. Хлеб, сыр, эль для каждого из них. Криспин жадно пил. Он смотрел вдаль, на юг. Снова стали видны горы, просветы в тучах над ними синели, а на пиках лежал снег. Свет, полосы цвета снова возвращались в этот мир.
      Он почувствовал, что Касия смотрит на него.
      — Она… эта птица умела говорить, — сказала она. На ее лице отражался страх, хотя его не было в лесу, в сером тумане на поле.
      Криспин кивнул. Он приготовился к этому, пока они шли молча. Он догадался, что этот вопрос будет задан, что он должен быть задан.
      — Я слышал, — ответил он. — Она разговаривала. — Как, господин?
      Варгос наблюдал за ними, держа в руке флягу.
      — Не знаю, — солгал Криспин. — Эта птица была талисманом, ее мне подарил человек, о котором говорили, что он алхимик. Мои друзья хотели, чтобы я взял ее с собой как оберег. Они верят в те силы, в которые не верю я. Не верил. Я… почти ничего не понял из того, что произошло сегодня.
      И это не было ложью. Это утро уже казалось воспоминанием о том, как туман укутал их вместе с неким существом в Древней Чаще, которая была больше целого мира, больше его понимания мира. В его воспоминаниях сохранился лишь один яркий цвет — красная кровь на рогах зубра.
      — Он взял ее вместо… меня.
      — Он еще взял Фара, — тихо произнес Варгос и закрыл флягу пробкой. — Мы сегодня видели Людана или его тень. — На его покрытом шрамами лице отразилось чувство, очень похожее на гнев. — Как после этого поклоняться Джаду и его сыну?
      «Он по-настоящему страдает», — подумал Криспин и растрогался. Они вместе сегодня кое-что пережили. Совершенно разные пути, которые привели их на эту поляну, значили меньше, чем можно было ожидать.
      Он вздохнул.
      — Мы поклоняемся им потому, что они обращаются к нашим душам, как нам кажется. — Он сам себя удивил. — Мы делаем это, зная, что в мире, в полумире, а возможно, и в других мирах есть такое, чего мы не в силах понять. Мы это всегда знали. Мы даже не в состоянии отвести смерть от детей, как можем мы надеяться понять истинность вещей? Неужели присутствие одной силы исключает другую силу? — Этот вопрос был задан риторически, ради красного словца, но слова повисли в светлеющем воздухе. Из стерни на поле взлетел грач и полетел прочь, на запад, по низкой, широкой дуге, хлопая крыльями.
      — Не знаю, — наконец, сказал Варгос. — Я нигде не учился. Дважды, когда был помоложе, мне показалось, что я вижу «зубира», зубра. Но я не уверен. Может, я тогда был отмечен? И этот день каким-то образом был назначен?
      — Не мне на это отвечать, — сказал Криспин.
      — Мы теперь… спасены? — спросила девушка.
      — До следующего раза, — ответил Криспин, потом, уже мягче, прибавил: — Мы спаслись от тех, кто за нами гнался, как мне кажется. А от того, кто был в лесу? Я думаю — тоже. «Ему не нужна девушка. Он пришел за мной».
      Потребовалось определенное усилие воли, но он удержался и не позвал ее еще раз про себя, из тишины. Линон пробыла с ним совсем немного, она оказалась капризной, неуступчивой, но никто, даже Иландра, не существовал настолько внутриего. «Дорогой мой, — сказала она в конце, — помни обо мне».
      Если он правильно хоть в чем-то разобрался, Линон была женщиной, предназначенной, как и Касия, в жертву лесному богу, но она умерла в этом лесу давным-давно. У нее вырезали сердце, а тело повесили на священном дереве. А душа? Душу забрал смертный, который следил за происходящим, дерзкий до безумия, а потом воспользовался какой-то колдовской силой, которую Криспин не мог себе представить.
      Он неожиданно вспомнил выражение лица Зотика, когда оказалось, что из всех птиц Криспин услышал внутренний голос Линон. «Она была у него первой», — подумал Криспин и понял, что это правда.
      «Попрощайся с ним за меня», — беззвучно сказала птица в конце голосом, который прежде был ее собственным. Криспин покачал головой. Когда-то он самонадеянно считал, что кое-что понимает в мире мужчин и женщин.
      — Мы скоро подойдем к церкви, — сказал Варгос. Криспин с усилием вернулся в реальность и осознал, что они оба смотрят на него. — До заката. Это настоящая церковь, а не просто придорожная часовня.
      — Тогда войдем в нее и помолимся, — ответил Криспин.
      В привычных, старых обрядах можно найти утешение, осознал он. Возвращение к привычному, к тому месту, где человек прожил свою жизнь. Где он вынужден был прожить жизнь. «Этот день», — подумал он, сделал все, что мог, мир открыл им все, что мог сейчас открыть. Они успокоятся, он приведет в порядок мысли, начнет привыкать к пустоте на груди и в мыслях, начнет обдумывать, что написать в трудном письме Зотику, может быть, даже начнет предвкушать вечерние вино и еду на постоялом дворе. Возвращение к привычному в самом деле очень похоже на возвращение домой из очень долгого путешествия.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31