Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История одного путешествия

ModernLib.Net / Отечественная проза / Газданов Гайто / История одного путешествия - Чтение (стр. 6)
Автор: Газданов Гайто
Жанр: Отечественная проза

 

 


).}: поезд, увезший его, много раз возвращался и снова уходил с того же Westbahnhof, но никогда больше из-за стекла синего вагона "Compagnie internationale des Wagons-lits et grands express europeens" {"Международная компания спальных вагонов и знаменитых европейских экспрессов" (фр.).} не показалась улыбающаяся физиономия Макса с маленькими усиками и выбритыми висками. И только через месяц после его отъезда широкоплечий, очень хорошо одетый мужчина, проходя мимо его дома, остановился на секунду перед медной дощечкой "М. Штук, доктор по женским болезням. Прием ежедневно, кроме воскресения, от двух до шести", глаза его приняли сумрачно-насмешливое выражение - и он пошел дальше большими, размашистыми шагами; и он был единственным человеком, точно знавшим, почему доктор Штук не примет больше ни одной пациентки, ни от двух до шести, ни в какое бы то ни было другое время.
      Бывают особенные дни в Европе, чаще всего в начале холодной весны, под дождем. С утра он струится сверху вниз, стекает небесной водой с подбородков каменных героев, безмолвных и неподвижных путешественников сквозь долгие годы войны, восстаний, задыхающегося мирного быта еще сытых городов, он тихонько шумит и капает, он течет в тысяче различных направлений; потом с наступлением мутного европейского вечера, затянутого туманным и сумрачным небом, он темно сверкает в свете фонарей; и в стихающем к ночи движении городов, людей, автомобилей он звучит особенно грустно и неповторимо - все с той же непередаваемой влажной печалью. В такие вечера города грустны, музыка, внутренняя музыка жизни безмолвна, каждый фонарь похож на маяк внезапно возникшего и беспредельного черно-синего моря с каменным тяжелым дном; и издалека в нем движутся, расплываясь сквозь туман и дождь, чудовищные, мутные фигуры прохожих, и ночью уже, в глубокие часы медленно-медленно приближающегося утра, начинает казаться, что тысячи лет тяжело и влажно проплывают мимо окна и что никогда не кончится - как никогда не прекращалась - эта бесконечная ночь, пронизанная миллиардами сверкающих и холодных капель.
      Именно в такую мартовскую ночь, ухватившись руками за бархатные занавески, заняв своей громадной фигурой весь темный просвет, Артур глядел сквозь струящееся окно высокой гостиницы вниз, на мостовую, где вскакивали белые пузыри от дождя. На следующее утро он должен был увидеть Викторию. Он не мог заснуть и то принимался ходить по комнате, то приближался к окну и опять смотрел, как бесконечно идет и падает дождь. Было тихо; только глубокий металлический звон часов через равные промежутки времени звучал как напоминание и умолкал, и тишина снова клубилась в комнате. - Макс Штук, доктор по женским болезням, - опять подумал Артур, и снова лицо с усиками и висками мелькнуло и исчезло. Да, с первой же минуты, когда доктор сказал ее звали Виктория Тиле - Артур знал, что он убьет его. Он вспомнил, как сразу отяжелели его руки, как пересохло горло и как с самого начала все было известно. Точно в бреду поплыли тогда навстречу улицы, дома, тротуары, такие незнакомые и чужие, - хотя он хорошо знал, знал до последнего камня эту часть Парижа. И приближение к доктору, там, на avenue du President Wilson; расстояние между ними с каждой секундой уменьшалось - вплоть до наконец наступившего мгновения, когда рука Артура легла на плечо доктора. В ту минуту - Артур твердо это помнил - он не думал ни о Виктории, ни о своей любви, он забыл о них, точно их никогда не существовало, и если бы между ним и доктором вдруг появилась бы фигура Виктории, это ничего не изменило бы и не остановило бы Артура. И испуганное лицо старого рабочего, его одежда и сумка с жалко высовывающимся горлышком бутылки и сухой, непрерывный звук ног доктора, которые влачились по тротуару, - все это Артур видел сейчас точно со стороны. Как, в силу какого расчета - в то время как в его голове не было, казалось, ни одной мысли - он спокойно опустошил карманы доктора, чтобы сделать правдоподобной абсурдную версию убийства с целью ограбления и помешать полиции установить личность убитого? Как, почему вообще все это могло произойти? Ни одной секунды Артур не жалел доктора - доктор не заслуживал лучшей участи, это было бесспорно и несомненно. Но все же откуда появилось это непреодолимое чувство убийства, откуда возникло это ощущение тяжелеющих рук и сжимающегося горла - и когда он знал уже нечто похожее?
      - Виктория! - вдруг сказал Артур, глядя восторженными, широко раскрытыми глазами в окно, - точно поняв и забыв одновременно, в одну короткую секунду, все, что произошло.
      ----
      Он подходил к ее дому, когда было около девяти часов утра. Много времени спустя он вспомнил, что заходил по дороге в кафе и пил кофе, что движение на улице было больше обычного; несколько человек задело его и извинилось - он плохо слышал их и не сразу понимал, в чем дело. Наконец он подошел к дому, в котором жила Виктория. Дом был высокий и белый с легкими балконами и большими окнами. Артур вошел через стеклянную дверь и спросил очень тихим голосом, где живет фрау Тиле. - Второй этаж, налево.
      Только второй этаж! Артур думал, что это выше, что надо еще идти некоторое время, поднимаясь все выше и выше, пока наконец... Он не мог себе представить встречу с Викторией, не знал, что он скажет, как он посмотрит на нее; он знал только, что теперь уже ничто не могло бы задержать его. Из-за двери первой квартиры слышались звуки рояля. Незнакомый мотив в одной проскользнувшей ноте был похож на карусельный вальс; и он уносил с собой первый вечер в Вене и белое платье Виктории и ее первые слова. Еще один этаж, дверь и белая кнопка звонка. Артур нажал ее и, забывшись, долго не отнимал пальца - и звонок дребезжал и катился по проснувшейся квартире. Незнакомое женское лицо выглянуло оттуда, Артур вошел; из дальней комнаты в освещенную переднюю проходил легкий и нежный сумрак спальни. - Что вам угодно? Что вам угодно? - повторил точно в назойливом сне женский голос возле Артура. Снизу еще раз всплеснул в воздухе обрывок музыки. Не отвечая, Артур сделал несколько шагов и остановился на пороге комнаты. Со света он неясно видел широкий диван, белые потоки простынь и волосы Виктории. Он не мог идти дальше. Приподнявшись на локте, она всматривалась едва проснувшимися глазами в человека, стоявшего на пороге. Это продолжалось, может быть, одну секунду, потом раздался пронзительный, непохожий на звук обычного голоса Виктории, нечеловеческий крик: Артур! и следующее, что он увидел - он не знал, как это вышло, - это были глаза Виктории у его лица. Он стоял, не сняв пальто, держа на руках ее тело.
      - Артур! Артур! - повторяла она, точно ища в этом имени объяснение того, что сейчас происходило с ней и что было похоже на то, как если бы она летела в мягкую головокружительную пропасть, стены которой гудели, как колокольная медь. - Артур, как я ждала тебя! Артур, - голос ее изменился от проскользнувшего испуга, - пусти меня, я в пижаме, это стыдно.
      Он послушно опустил ее на пол, но она уже забыла про пижаму и, положив руки на плечи Артура, продолжала говорить:
      - Артур, я знала, что ты вернешься. Ты не мог не прийти, правда, Артур? Как я ждала тебя!
      - Виктория! - это было первое слово, которое он произнес. Он хотел сказать, что теперь уже никогда не уйдет от нее, что они уедут из Вены и что на свете существует самое настоящее счастье, которое дано испытать лишь немногим людям среди миллионов, которые... Он хотел сказать вообще очень много. Но он ничего не говорил и только сжимал все сильнее и сильнее ее тело. - Ты задушишь меня, Артур, - сказала она с жалобной улыбкой, трогательной и покорной, - ты забываешь, как ты силен.
      Артур смотрел в ее глаза и молчал.
      - Ты думал обо мне, Артур? Ты не забывал меня? Я все точно носила тебя в себе, как ребенка, ты понимаешь, мой мальчик? Это, наверное, смешно, Артур, я говорю "мальчик" о таком гиганте, как ты, Артур, я не смела, я не думала: но если бы ты не пришел, моя любовь была бы с тобой повсюду.
      Он так и не нашел слов, они исчезли, повелительно уносимые этим последним путешествием, они были далеки, бледны и ничего не выражали; и сколько ни глядел Артур, не отрываясь, в глубину этих минут, он не видел ни одного слова, - было только далекое движение, точно в темноте неизвестного мира, более беспредельного, чем все, что он знал до сих пор, и совершенно невыразимого.
      * * *
      Вокзал неузнаваемо изменился, свежо и сильно сверкали синие молнии рельс, катился удаляющийся и возвращающийся грохот колес, летели птицы вдоль железнодорожного полотна, и волосы Виктории - у открытого окна - улетали вслед за ними золотым, прозрачным облачком; на первой остановке в поле сладко гудели черные столбы, как шмели над цветами в знойный день, и Артур вспомнил, как давным-давно, еще маленьким мальчиком он читал о песенке земли. Она послушно расстилалась вокруг, то черная, то зеленая; глубокие реки пролетали под грохотом мостов, слоились красные черепичные крыши, и наконец, мартовским вечером, холодным и сверкающим, поплыли навстречу глазам дома улицы La Fayette, огни Opera и весенние просторы avenue Kleber.
      - Вот мы продаем автомобили, Володя пишет роман, - говорил Николай за обедом. - Автомобили продаются, роман пишется...
      - Дальше, дальше, Коля.
      - Вирджиния читает книги, Володя пишет роман...
      - Волга впадает в Каспийское море, - сказал Володя.
      - Именно. Вот ты меня прервал, и я потерял нить мысли. Да^ вспомнил. Я хотел сказать, что все наши человеческие дела суть ничто и прах и доказательство - это, что после зимы наступает весна...
      - А после весны лето, вслед за которым осень.
      - Да, и происходит это так, как если бы не было ни романа, ни автомобилей, ни вообще ничего. Медведь выходит из своей берлоги, змея выползает из-под скалы...
      - Ты скажи прямо, в чем дело.
      Вирджиния знала, что Николай не произносил бы такой речи, если бы за ней не должен был последовать какой-нибудь план или проект; и судя по тому, что он говорил о погоде и весне, следовало предположить, что он задумал куда-нибудь поехать. Но Николай не уступал.
      - У римских ораторов, как это известно всякому бывшему гимназисту, Вирджиния дернула за рукав Володю, собиравшегося прервать брата, - итак, у римских ораторов речь была построена так: вступление - раз, изложение - два, заключение - три. Не желая быть голословным, я считаю достаточным сослаться на знаменитую и довольно каверзную в синтаксическом смысле речь Цицерона против Катилины.
      - Николай!
      Но Николай продолжал говорить: в его речи фигурировали и Гракхи, которых он вспомнил одновременно с Цицероном, и соображения о шоссейных дорогах, и хвалебное описание природы - "понимаете, тихий остров в середине реки, а на острове - камыши и в омуте лилии и шелест травы". - Это в омуте-то у тебя трава шелестит? - Где надо, там и шелестит, - невозмутимо сказал Николай. Другими словами, Николай предполагал в ближайшее время - это происходило в конце мая - предложить Артуру принять участие в автомобильной поездке за город, скажем, в окрестности Фонтенбло. Можно захватить с собой купальные костюмы. Было решено, что Володя отправится к Артуру и пригласит его. Володя раскланялся и ушел.
      За дверью квартиры Артура слышался смех и лай, сразу оборвавшийся после того, как раздался звонок. Горничная открыла дверь, и в эту же секунду показался Артур.
      - А, Володя! Милый друг, тысячу лет вас не видел.
      Здравствуйте. - У него было гибкое и сильное рукопожатие, которое с первого же раза расположило к нему Володю.
      - Что это у вас тут - лай и хохот?
      - Это моя жена с собакой.
      Только тогда Володя вспомнил, Николай за столом говорил, что встретил Артура с молодой женщиной в белом и что она оказалась его женой.
      - А она красивая? - спросила Вирджиния.
      - Замечательная, - сказал Николай, - красавица.
      - Брюнетка или блондинка?
      Николай задумался. В самом деле, брюнетка или блондинка? Он решительно не помнил этого. Она была маленькая, "изящная, как статуэтка". "La comparaison est plutot isee", {Пожалуй, избитое сравнение (фр.).} - заметил Володя, - да, уж ты у нас известный стилист - с черными глазами, большими, как блюдечки. - Как у Андерсоновской собаки? - смеялась Вирджиния. - Да, только очень красивыми. Впоследствии Вирджиния убедилась, что описание Николая совершенно не соответствовало действительности, что жена Артура была высокая, а не маленькая и что глаза ее были сине-серые. И хотя она шутила над Николаем и его ненаблюдательностью, но эта резкая неправильность описания доставила ей удовольствие; и, поймав себя на этой мысли, она с досадой пожала плечами. - Ты такой глупый, Николай, - говорила она ему вечером, когда они остались вдвоем, - ты такой глупый, как же ты не видел, что она высокая и что у нее волосы светлые с золотым отливом? А меня ты мог бы описать? Ну, какие у меня глаза? - Не знаю. А нет, знаю.
      - Какие?
      - Самые лучшие.
      Она поцеловала его и, подумав, прибавила:
      - А Володя не ошибся бы.
      - Ну, ведь он специалист.
      - Почему?
      - Он писатель.
      - Да, так на какой же день это назначено? - спрашивал Артур. - На следующую пятницу? Я спрошу Викторию, кстати, представлю вас. Одну минуту.
      Он вернулся в кабинет вместе с Викторией. Володя внимательно на нее посмотрел. Первое впечатление, которое она производила, было - что это неправдоподобно, что это экранное изображение, а не живая женщина. Блистательная молодость Виктории сразу заставила Володю вспомнить свои гимназические годы, lady Hamilton, Дину и долгие романтические мечты, целый мир - музыки, женщин, медленного разгона синих волн далекого, воображаемого моря. Это ощущение с такой силой охватило Володю, что он не сразу ответил на первый вопрос Артура, который спрашивал, говорит ли Володя по-немецки.
      - Да, да, конечно. - Володя встряхнулся и заговорил по-немецки, чему Виктория по-детски обрадовалась. Проект пикника она встретила с восторгом, и Володя ушел, условившись о том, что в назначенный день в восемь часов утра Вирджиния, Николай и он будут ждать у подъезда Артура. Провожая Володю, Артур вдруг, неожиданно для самого себя, спросил его:
      - Володя, вы свободны завтра часа в два дня?
      - Конечно.
      - Хотите встретиться? Я вас давно не видел, мы поговорим.
      - Хорошо. В два часа у метро Трокадеро.
      - Entendu {Договорились (фр.).}.
      Все эти месяцы Артур находился в состоянии, которого он никогда не испытывал. Он не знал, что жизнь заключает в себе столько радости, что самые незначительные вещи, которые раньше он делал механически, могут доставлять столько удовольствия - все, вплоть до хождения в магазины перчаток, белья, материй, куда его водила Виктория. Ему казалось, что вся его жизнь до этого времени была чудовищно ошибочна и бессмысленна и что только теперь он жил впервые.
      Вечер после визита Володи был такой же густой и счастливый, как другие, неясный и теплый; мягкий струился бордюр обоев на стене; Виктория в мохнатом белом халате, выйдя из ванны, сидела на коленях Артура. - Мы самые, счастливые в мире, Виктория, правда? - Он почему-то вспомнил, - может быть, по противоположности ощущения тепла с тогдашним ощущением холода - Россию, позднюю осень, ледяной ветер над пустынной мостовой, пулеметную стрельбу, катившуюся вдоль стен, лохматых, нечищенных лошадей красной кавалерии, нетопленную комнату, заплаканное лицо квартирной хозяйки - какой вы счастливый, что уезжаете в Англию, только дал бы Бог доехать благополучно и высокие волны Черного моря, и дядю, такого же широкого и громадного, как он сам, отчаянного, веселого и насмешливого. И путешествие сквозь этот незабываемый российский ледяной вихрь.
      - Поезда не идут, пути взорваны.
      - Артур, мы едем верхом.
      И вот - два невысоких коня с непривычными казацкими седлами и отчаянный карьер через пустынную степь с ледяными лужами и сильным ветром в лицо, от которого захватывало дыхание и глазам становилось больно.
      - Едем, Артур? Не устал ли мой бедный, хрупкий мальчик? - И дядин хохот летел по ветру. - Если лошади пристанут, мы их понесем, Артур? Ты видишь, они совсем маленькие. Ну, едем. - И после короткой остановки - быстрая дробная рысь. Пальцы ног Артура застыли, рука не чувствовала поводьев, но никогда он не сказал бы дяде, что он замерзает. - Молодцом, Артур, еще немного тренировки, и из тебя выйдет настоящий человек, как твой отец, а не бабий угодник, каким бы сделала тебя твоя мать. И тотчас же по приезде в маленький уездный город, в единственной гостинице с разбитыми стеклами окон, заклеенными бумагой, - три раунда бокса: два синяка на лице Артура, опухший глаз у дяди и на следующее утро - опять такое же путешествие. - Это тебе не салон Констанции - салоном Констанции, матери Артура, дядя называл все, что имело отношение к женщинам, которых он терпеть не мог и в светской жизни. Тогда Артур разделял его взгляды. Что сказал бы дядя теперь, увидев Викторию на коленях Артура? Салон Констанции? А что сказала бы мать? Артур представил себе ее медленные движения, рассчитанные повороты головы, изученные интонации. - Артур, но эта комната ужасна. Кто мог выбрать такие обои? Артур, разве можно покупать гладкие ошейники для собак? Собака должна быть декоративна, Артур. Все должно быть хорошо подобрано, декоративно и заранее известно. "В этом месте он должен остановиться и сказать: простите, я сделал два лишних шага". Больше всего мать Артура любила повторять знаменитый рассказ об офицере, прискакавшем с докладом к Наполеону, изложившем все, что было нужно, и покачнувшемся в седле.
      - Vous etes blesse? {Вы ранены? (фр.).}
      - Non, Sire, je suis mort {Нет, сир, я мертв (фр.).}.
      - Удивительно, это совсем по-английски, - говорила она. Артур вспомнил ее тщательное французское произношение:
      - Vous etes blesse? - Non, Sire, je suis mort.
      - Да? Из Вены? Но она не говорит по-английски? И даже не свободно по-французски? Это поразительно. У нее большое приданое, Артур? У вас может быть ребенок? Но это невозможно. Значит, я буду бабушкой? Но разве ты не понимаешь, что это абсурд, Артур"?
      ----
      Володя вернулся домой после короткой прогулки вечером. Николай и Вирджиния были в театре, маленькую девочку давно уложили спать; в квартире было тихо, только рояль изредка чуть-чуть позванивал, когда по улице проезжал грузовик. Володя сел было писать, но ничего не получалось. Он несколько раз вывел свою фамилию, изменяя росчерк - В. Рогачев, В. Рогачев, В. Рогачев, потом вкось написал:
      "Что день грядущий мне готовит?"
      и задумался. Легкие шаги по коридору вдруг привлекли его внимание. Он поднялся, открыл дверь и увидел няню, молодую девушку, только что вышедшую из ванной. Он посмотрел на часы: было половина десятого. В коридоре было темно; и когда няня поравнялась с комнатой Володи, он заметил, что на ней был только легкий капот.
      - C'est vous, Germaine? {Это вы, Жермен? (фр.).} - сказал он вдруг изменившимся голосом. Он видел ее белое тело у шеи, где сходились полы капота, и руки - рукава Жермен были засучены, - ее ноги без чулок. - Qu'est ce que vos faites? - Je rentrais chez moi, monsieur Vladimir. - Venez donc pour un instant {Что вы делаете? - Я ухожу к себе, мсье Владимир. - Тогда подождите минутку (фр.).}, - сказал он, не узнавая своего голоса и понимая, что он не может сейчас иначе говорить и действовать. В глазах Жермен появился испуг, и за этим испугом Володя заметил еще что-то, точно это был двойной взгляд. - Может быть, мне так кажется, - успел он подумать, - может быть, это просто отражение моего же желания? Губы его высохли, он провел по ним языком: неподвижные глаза Жермен были направлены на него с тем же двойным выражением. - Mais venez donc, n'ayez pas peur, voyons {Ну подойдите, не бойтесь (фр.).}. Он взял ее руку выше локтя, и - хотя он знал это раньше и Жермен знала это так же, как он, - сейчас это стало неминуемо. Он поднял ее на руки, капот опустился и повис, открыв все ее тело. - Laissez moi {Оставьте меня (фр.).}, - сказала Жермен, но по тому, как она вздрагивала в его руках, Володя чувствовал, что ее слова не имеют никакого значения и никакого отношения к тому, что происходило. - Vous vous deshabillez? {Вы раздеваетесь? (фр.).} - Жермен прошептала это с тем же невыразительным ужасом, с каким она сказала: laissez-moi.
      Она ушла в двенадцать часов - за несколько минут до того, как открылась входная дверь и голос Николая сказал:
      - Тебе не хочется есть, Вирджиния? Нет? А мне очень хочется.
      Володя лежал в темноте, ощупывая свое тело. - Кровоподтек на шее c'est plutot idiot {Идиотизм какой-то (фр.).}. И зачем на свете существуют женщины?
      - А у Володи темно, - сказал голос Вирджинии. Голос начался за шаг до двери и замолк за дверью. - Неужели он спит в это время?
      - Он настолько ненормален, что от него можно всего ожидать, - ответил из темноты голос Николая.
      Но Володя не спал. Далекое детство вспомнилось ему, когда он услышал, как в столовой звенели вилки, ножи и тарелки. Так в давние, безвозвратные времена он слышал из детской, как мать возвращалась из театра, из такого чужого и блестящего мира бархатных лож и люстр, неузнаваемая в вечернем платье, нарядная и почти чужая женщина, непохожая на всегдашнюю маму. И чтобы убедиться, что это все-таки она, он звал ее, - она входила в детскую на цыпочках и обнимала его:
      - Спи, мой мальчик, спи, Володенька.
      И тогда он чувствовал, что она была такая же мягкая и теплая, как всегда, только платье обманчиво струилось в полутьме, - чужое до слез, все сделанное из лож, театра и электричества. - А где они были, в каком театре? - вспоминал Володя. - Ах, да, в Marigny, там же, где я видел Артура и его жену. Володя представил себе белое платье Виктории и смокинг Артура. Белое-черное, белое-черное, - повторил он несколько раз. Жермен тоже белое-черное. Как все остальное. Обрывки стихов вспомнились ему.
      Он мною был любим, он мне был одолжен.
      И песен и любви последним вдохновеньем.
      - А путешествие все продолжается. "Rappelez vous, vieux amis, mes freres, ces annees?.." {"Помните ли вы, мои старые друзья, мои братья, эти годы?.." (фр.).} - откуда это? Что же остается? Несколько соединений звуков, сумевших что-то удержать, воспоминания о нескольких чувствах, выцветающих, как фотографии и перспективы дальнейших странствий. Хорошо было бы остановиться - однажды, на берегу светлой реки, в небольшом доме: белое здание, белый песок, белые придорожные камни, белое платье - как развевающийся белый шарф матери Юлиана, который он пригвоздил дротиком к воротам, приняв его издали за птичьи крылья. И вот время заливает все, и целая жизнь потом, как подводное царство, неподвижно стоит на дне, как эти морские леса, растущие глубоко под поверхностью, чуть колыхаемые незримым течением, точно задумавшиеся раз навсегда, точно пронизанные слишком поздним пониманием безвозвратных вещей. - Пониманием? - думал Володя. - Что можно понять? Что все было даром? Он вспомнил рассказ Артура о своем дяде, который возненавидел женщин, потому что с ним случилась обыкновеннейшая вещь - его невеста вышла замуж за другого, не дождавшись его возвращения, - он уехал на год за границу, писал ей пламенные письма и вернулся - как раз вовремя, чтобы узнать, что на этот раз уехала она - в свадебное путешествие. И мать Артура сказала ему фразу, которой он никогда не мог ей простить:
      - Vous voyez, c'est toujours les voyages qui vous perdent {Вы всегда теряете свои путешествия (фр.).}.
      - Это было зло.
      - Да, но почти невинно. И это не все, - сказал Артур. И он рассказал, что муж этой женщины вскоре разорился и пустил себе пулю в лоб, она осталась без средств, с двумя маленькими детьми, и дядя, этот самый дядя, ненавидящий всех женщин и ее больше других, посылал ей ежемесячно деньги. Володя пожал плечами.
      - Действительно, подите, разберитесь в этом.
      - Мне кажется все-таки, что я понимаю, - задумчиво сказал Артур.
      - Что же это?
      - Я думаю, уважение к собственному чувству, неудачному, но все же лучшему, которое он знал.
      Это было незадолго до того незабываемого разговора, когда Артур, неизменно сохранявший внешнее спокойствие, но с лицом, унизанным многочисленными каплями пота от волнения, которое ничем, кроме этого, не выражалось, - рассказал Володе историю доктора Штука. Он сам не понимал, почему он это сделал; он просто не мог больше молчать об этом, это душило его. Он знал, конечно, что, рассказывая это Володе, он ничем не рискует. Но и Володя не понимал так же, как Артур, что могло вызвать это необычайное признание. Теперь Володя вспомнил эту историю - и с тем большим вниманием стал думать о ней, что она отвлекала его от мысли о Жермен. - Да, Николай прав: проблем не существует, есть только чувства. Но Николай не знает, что они так же обманны и несущественны, как проблемы, что они тоже вянут и изнашиваются, стареют и умирают. Можно любить и быть неверным - вопрос темперамента и случайности. Можно быть джентльменом и никогда не совершить ни одного дурного поступка - кроме одной биографической подробности: однажды ночью, на парижской улице задушить человека, который не заслуживал иной участи. И вместе с тем Виктория несколько месяцев тому назад принадлежала этому человеку и просила у него денег на квартиру, за которую ей нечем было платить. Какая чудовищная, какая невероятная вещь! Нет, надо отказаться раз навсегда от иллюзии понять и привести хоть в какой-нибудь порядок все эти несовместимые и невероятно соединяющиеся вещи.
      ----
      Существование синтетических концепций невозможно. Всякая логическая система предполагает ряд положительных и неизменных величин, вернее, меняющихся лишь в известных пределах, - минимум и максимум, - как в теореме о пределе вписанных и описанных многоугольников.
      Это говорил Володе Александр Александрович. Он находил своеобразное успокоение в этих формулах, в этой терминологии; они переставали выражать мнения о психологии или эволюции чувств, они становились строгими, самостоятельными понятиями, с которыми было легче действовать, чем с ответами или желаниями Андрэ или сожалением по поводу того, что у такого-то человека мало денег и много неприятностей.
      - Мы должны найти абсолютное, - и Александр Александрович шагал по комнате, держа в руке библию.
      - Знаете, Александр Александрович, мне иногда кажется, что у нас все как номера в старинном Стамбуле. Вы помните номера в Стамбуле? Кажется, вышло так, что, стремясь к цивилизации, константинопольская администрация предложила гражданам перенумеровать дома и явиться за номерами. Граждане явились, но каждый выбрал себе номер, который ему понравился, - и прикрепил его к своему дому, не интересуясь тем, какой номер у его соседа. И получилось так, что улица начиналась со сто тридцать седьмого номера, вслед за которым шел двадцать четвертый, а потом одиннадцатый и семьдесят третий. Такая же путаница в наших понятиях и чувствах. Он ne s'y reconnait plus {их не узнавал (фр.).}.
      - Руда, руда, - сказал Александр Александрович. Володя не понял.
      - Почему руда?
      - Потому что вы хотите абсолютных и очевиднейших вещей. Любовь значит любовь, голод значит голод, жажда значит жажда и ненависть значит ненависть. Это как металл - золотая жила в камне. Расплавьте это, отделите золото от камня, это будет чистое чувство - и тогда это Петрарка или Песня Песней. Но в жизни, Володя, в каменном сплаве, это только блестит и исчезает.
      И Александр Александрович, который всегда думал образами и самые отвлеченные вещи сводил к изображениям, продолжал:
      - Каменистая, пустынная страна, коричневые скалы, круглые, лиловые облака - понимаете, Володя? И ручей с золотым, переливающимся дном понимаете? И воздух высокий и чистый, как лед. Все точно профильтровано, все настоящее. Любовь значит любовь, жажда значит жажда. Но надо, чтобы это находилось за миллион верст, в идеальном воздушном оазисе, - чтобы туда не проникало ничто извне. И тогда можно было "бы - там - понять истинную ценность вещей.
      - Да, да, Александр Александрович. Попробуйте объяснить это вашим профессорам.
      ----
      Володя встретил Александра Александровича - после их расставания в Севастополе, девять лет тому назад, - в Сорбонне, на лекции, после которой он подошел к нему и заговорил. Это была лекция профессора по социологии, которому весь мир представлялся ветвистой сетью социальных систем, озаряемых в редкие минуты профессорского вдохновения par le flambeau de la verite {светоч истины (фр.).}, факелом истины. Кто-то вошел, открыв дверь - с десятиминутным опозданием, Володя повернул голову и увидел Александра Александровича, которого нельзя было не узнать: его продолговатое лицо, нависшие над глазами веки и легкие, светлые волосы, точно поднятые ветром. Он впервые пришел на лекцию по социологии - Володя знал всех слушателей профессора уже несколько месяцев. Рядом с ним сидела обычно девушка с тугим узлом черных блестящих волос, безжалостно скрученных над затылком; она была богата и красива, у выхода из университета ее ждал автомобиль, увозивший ее с волшебным серебряным хрустом на ту далекую улицу Парижа, где густо цвели каштановые деревья, где по песочным аллеям проезжали всадники, точно появляющиеся из прошлого столетия и смутно двигающиеся в туманном утре двадцатого века; где за закрытыми ставнями громадных окон все так же медленно струилась давно устаревшая, давно ставшая несовременной жизнь последних представителей исчезнувшего мира, проводивших дни в тяжелых старинных библиотеках с книгами старых и умных писателей, которые так страшно, так непоправимо ошиблись, создав навсегда рассыпавшуюся легенду о том, каким должен был быть мир. Слушательница профессора неодобрительно смотрела на Володю, когда он улыбался в тех местах, где профессор допускал лирические отступления вроде flambeau de la verite или feu sacre de la Revolution {светоч истины или священный огонь Революции (фр.).}. Володе стоило сделать небольшое усилие памяти, и тотчас парижская аудитория наполнялась различными людьми, несущими feu sacre и вместо ряда последовательных imparfaits du subjonctif {глаголов прошедшего времени в сослагательном наклонении (фр.).} профессора, он слышал крики солдат и выстрелы и удаляющуюся канонаду сражений и видел выжженные поля, разрушенные дома, седого почтенного горожанина, убитого шальным снарядом у своего крыльца, в маленьком и тихом городе, где до революции не было, казалось, ничего, кроме пасьянсов, зимы, внуков, бесконечной тяжбы в местном суде, где все звали друг друга по имени и отчеству и где не существовало незнакомых.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9