Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Наследие Аркона

ModernLib.Net / Гаврилов Дмитрий / Наследие Аркона - Чтение (стр. 4)
Автор: Гаврилов Дмитрий
Жанр:

 

 


Второй приметили девушку в черном. О том, что она свободна, говорили не знавшие платка рыжевато-золотые волосы — большая редкость ныне. И был еще один… Этот третий, как поглядел Игорь, выделялся колоритной внешностью, она никак не вязалась с ремеслом бродячего артиста.

В Арконе часто искали пристанища бродячие певцы. На всех городских площадях, на любых дорогах Европы ныне их преследовала воинствующая монашеская братия, коль песня не по нраву окажется. Редкому счастливцу удавалось найти знатного покровителя, прошли те старые и добрые времена, когда ярлы и конунги заманивали к себе перехожих мастеров скальдскапа [31] в надежде, что стихотворцы прославят имена благодетелей навек в сагах и балладах. Мельчали и сами скальды, многие охотно шли в услужение, все больше звучало песен на заказ, да на потребу толпе.

Не сладко приходилось боянам и на Руси. В тринадцатом веке потомков Велесова внука нарекли скоморохами. Во многом утратив наследие великих предков, они пели и плясали, радуя народ. Игорь знал — их будут жечь и убивать не меньше, чем последних волхвов. Видно, велика сила песенного слога! И не сила это вовсе, а мощь настоящая. И боятся ее те, кто нечист душой.

Эрили, так звали сельских знахарей в Скандинавии, с успехом пользовали низшей магией символов, заключенной в рунах. Скальды и бояны владели искусством составления рунического заклинания. Объединенные в целое руны порождали магическое действие. И помнил Игорь, что именно это таинство божественного творения помирило асов и ванов, как не должно никогда разъединить германцев и славян! И в знак согласия между собой создали Боги Квасира. После трагической гибели он превратился в чудодейственный напиток, Приводящий в Движение Дух, так асы и ваны, а через них и люди, обрели мед поэзии — дар стихосложения.

«Расскажу о том, как Квасура получил от небожителей секрет приготовления сурыни. И она есть утоление жажды, которое мы имели. И мы должны на празднике-Радогоше около Богов радоваться, и плясать, и венки подбрасывать к небу и петь, славу Богам творя. Квасура был мужем сильным и от Богов вразумляемым. И тут Лада, придя к нему, повелела вылить мед в воду и осуривать его на солнце. И вот Солнце-Сурья сотворило то, что он забродил и превратился в сурицу. И мы пьем ее во славу божью…» — рек Любомудр еще одну, на этот раз словенскую версию обретения кваса, а Игорь-Ингвар, вспоминая, дивился — и как это он раньше не примечал сходства.

— И получили мы наставление от Велеса, как творить квасуру, называемую сурыней… Чуть настанут дни Овсеня, пахарь кончит жатву и радуется сему, и пьют руги напиток Богов. И если иной не удержит своего естества и скажет порой горькие слова — это от Чернобога [32], а другой получит радость — то от Белобога. Но пьем мы равно за них обоих, потому что лишь Род — мера всему! — говорил верховный волхв.

Итак, внимание Ингвара привлек широкоплечий, высокий рыжеволосый скальд с гладко выбритым лицом, что выглядело крайне необычным среди русых бородатых ругов. С чела на щеку у него сползал свежий, багровый запекшейся кровью шрам. За спиной незнакомца виднелись рукояти двух слегка изогнутых легких мечей, такие многие века спустя назовут шашками Видимо, пришелец владел в совершенстве не только искусством скальдскапа, а также мастерством кровавым и прозаичным.

А Игорю, что смотрел на мир сквозь те же Ингваровы очи, но «иными глазами», этот третий почему-то напомнил любимого им голландского актера — Рутгера Хауэра, и он заочно проникся к скальду уважением.

— Будьте здравы, страннички! Далеко ли путь держите!? — окликнул Ратич троицу, выступив вперед.

— Держим путь мы с земли бодричей. А идем к Лютобору, князю ругов и защитнику священного острова.

— Худо им.

— Еще бы не худо. Под германцами волком воют, а куда денешься! Не просто воют, нынче на вас с данами идут.

— Да уж, наслышаны. Что, дело есть до князя?

— А то как же? Имеется… — ответил за всех мужчина с мечами.

— Таково ли дело, чтобы князь рядил? — засомневался Сев, показываясь с противоположной Ратичу стороны.

— Ладно тебе! Смотри, как старик уморился! — прервал его Ингвар, и уже обращаясь к путникам, миролюбиво продолжил. — Вы простите нас, странники, на то мы и в дозор поставлены, чтоб чужих высматривать. Вы скажите нам, какого вы роду-племени… А до князя вам лучше с нами добираться. В ночи оно и заблудиться можно.

— Наши имена ничего не скажут, а роду мы славянского, в том не сомневайтесь. Кто такие мы? Не разведчики, не лазутчики, а певцы мы бродячие. Нам дорога — дом родной, чисто поле — пуховая постель… — опять ответил за всех подозрительный рыжеволосый.

— Ой, что-то не нравится мне этот боян! — раздалось в ответ. — Да ты посмотри на себя! Ну, какой из тебя певец? Глаза рысьи, нос поломан, этот шрам — схватки лютой память? Песнь клинков — лучшая из песен! Скажешь не так? — не унимался Сев.

— Ты поверь нам, добрый человек! Мы не тати и не воры. Все зовут меня Светланою, — встала между ними девушка. — А спутники мои — верный Инегельд — она указала на мужчину — и Златогор, дед моего отца. Именуют нас по-разному. Кто кличет фокусниками и артистами, кто певцами безродными. Иной вспомнит о скальдах, другой о внуке Велеса, третий о Браги, сыне Одина.

«Ага!» — сказал себе Игорь — «То-то больно стар, кудесник. И молчун к тому же. Он из тех же, что и мой Олег, вырий ему небесный!»

— Имя-то не наше, Инегельд! — заупрямился Сев.

— Как это не наше? В честь Световита у неё имя! — удивился Ратич, не сообразив.

— А что тебе до имени моего, юноша!? Я бы звался Иггом, коль не страшно тебе — таким знают меня враги! Но как величать себя — знаю сам.

— Пусть Инегельд споет! — предложил Ратич. Сев согласно кивнул. «А если у незнакомца и впрямь что-то толковое получится — вот стыд то! Но лучше лишний раз своего остановить, чем врага проморгать!» — подумал он.

— Я не могу петь, когда того не желаю… — начал Инегельд и улыбнулся, взглянув на Ратича.

Тот нервно поглаживал рукоять грозной и таинственной датской секиры — ибо те, кто с ней познакомился поближе, никому больше не выдавали тайну этого знакомства… впрочем, как и все остальные тайны тоже.

— Сейчас самое время для хорошей драпы [33], потому что всем нам скоро потребуются небывалые силы. Но для хвалебных строк у меня не лучшее настроение… — продолжил молодой скальд.

— А, может, я? — тихо спросила девушка у дозорных.

У Сева аж дыхание перехватило от этого чудного голоса. Он кивнул.

— Спой им, Солиг! — подтвердил Инегельд. — Не верят нам, люди добрые.

Старик Златогор незаметно сдвинул музыкальный инструмент на бок, не говоря ни слова, тихонько тронул струны. Следом запела и Светлана, ее исполнение не шло ни в какое сравнение с приблатненными выкриками эстрадных певичек конца двадцатого века, столь привычными для слуха Игоря. Под мерный перезвон струн и аккомпанемент морской волны, набегавшей на берег, братья услышали такую балладу:

О власти волшебников много легенд,

и это оно неспроста.

Той власти в сердцах возведен монумент,

за тысячи лет до Христа.

Ту власть сто веков проклинают слова,

но сердце иное твердит…

Легко Чародеям — считает молва,

но этот неверен вердикт.

Нет могуществу мага границ,

он творит несомненно и глыбко.

Почему же тогда,

у волшебников с лиц,

навсегда исчезает улыбка?

Попы чародеям готовят костры,

и пытки в подвалах тюрьмы.

Мечи крестоносцев длинны и остры,

но так ли их мысли прямы?

Их души источены страхом вконец,

им зависть сжигает сердца.

И магу наденут терновый венец,

восславив святого отца.

Нет могуществу мага границ,

он приводит подонков в смятение.

И они перед ним,

сами падают ниц -

чтоб потом отомстить за падение.

Тому, для кого все открыты пути,

не стоит земным рисковать.

Работай, играй, путешествуй, шути,

учись свое счастье ковать!

Но если спиною ты чувствуешь Рок,

и боль причиняешь, любя,

знай, это тебе преподносят урок -

то Магия ищет тебя!

Нет могуществу мага границ,

хоть могущество — это не мед.

Он стряхнет мои слезы,

с пушистых ресниц,

и взамен ничего не возьмет…

Ингвар вздрогнул, где-то за холмами прозвучал гонг, и рог в свою очередь затянул унылую вечернюю песнь — то угас последний солнечный луч, красный диск скрылся за обзором. Все замерли…

— Раунд прошел в позиционной борьбе, — усмехнулся Игорь в усы.

— Ночуйте с нами! Рискованно вам в потемках под славянские же стрелы соваться! — нарушил Сев повисшее в воздухе молчание.

* * *

Ярославова «Правда» узаконила деление божьих рабов на «новых» русичей-огнищан и русичей «старых» — смердов: «Если холоп ударит свободного человека и скроется, а господин не выдаст его, то взыскать с господина 12 гривен. Истец же имеет право везде умертвить раба, своего обидчика». Впрочем, тогда ни одному княжескому холую не пришло в голову обозвать всех смердов ленивыми и ни на что не способными. Мог бы рогатиной получить. Да где вы ныне найдете на всех по рогатине. Хотя дубовые сучья все так же крепки по Руси…

Хромой сын Владимира, подобно отцу, весело проводил ночи в своей загородной резиденции, селе Берестове. Иерей местной церкви Святых апостолов, Илларион, вскоре стал митрополитом и благословил православных на окончательное изничтожение языческой ереси.

С той поры служители Велеса засекретили свою деятельность, хотя то здесь, то там появлялись перехожие калики, лечившие заклинанием да заговорами. Костоправы и травники, скоморохи и сказители путешествовали по дорогам и почитались за юродивых да блаженных. Волхвы и вещуны схоронились в чащах и пещерах. Впрочем, через двадцать лет, один из них возглавил восстание в Новом городе. Бедный люд взялся за колья, но жрец не хотел крови, наивный, он верил в силу Слова, ведь и зверь, бывает, слушает, как человек. Епископ Новгородский в полном облачении и с крестом в руках вышел на вечевую площадь, предложив всем язычникам отойти к волхву, а христианам собраться вокруг князя Глеба.

Сам князь вышел на переговоры:

— Если ты волхв, скажи, что сбудется с тобою самим?

— Мои Боги говорят, что ты не в силах причинить мне вред. И еще говорят мои Боги, что свершится скоро великое чудо.

— Говорят? Врут твои истуканы! Получи!… — с этими словами Глеб обрушил топор, ранее спрятанный под плащом, на голову жреца.

Все, кто стал за язычника, были порубаны предательски налетевшей, остервенелой и вооруженной до зубов дружиной.

Года через три епископ Феодор скончался при странных обстоятельствах, Глеб тоже отправился вслед за святым отцом в свой христианский ад два лета спустя. Произошло это, надо полагать, не без ведома Стрибога.

Не было и нет всеобщего рецепта от бед, единого лекарства от всех болезней. Если власти и знали об этом, то от осознания собственного бессилия казнили направо и налево, тщетно доказывая свою необходимость и значимость. Любой инакомыслящий тем или иным способом преследовался, изничтожался, его втаптывали в грязь, сжигали и распинали. Между тем, именно еретики от науки, отщепенцы от религии, язычники искусства подымали человеческую культуру ввысь, покоряя вершину за вершиной. Именно то, что называют благом цивилизации или государственным благом неумолимо сталкивало культуру вниз и обращало в ничто.

… Игорь, когда выдавалась свободная минутка, старался припомнить, кто ныне правит за морем, перебирая один за другим разрозненные факты истории.

Государь Владимир Мономах!? Нет, это вроде бы давно помер. Впрочем, за тридцать два года фактического правления этот властитель изрядно досадил ростовщикам, недобитым хазарам и «миссионерам», устроив им веселую ночь в 1113-году. Со времен Вещего Олега, пожалуй, у Руси не было лучшего князя. Вот кто, действительно, Красно Солнышко! — думал Игорь.

Отпрыск же самого Вещего, — вспоминал он, — тоже Олег, в 940 году был провозглашен королем Моравии, там при поддержке двоюродного брата — Игоря Старого, воевал с венграми. Война продолжалась девять лет с переменным успехом, сначала Боги покровительствовали Олегу Младшему, но после военных удач, его разбили на реке Мораве. Бесполезным выдался и поход на Велеград. После победы у Ольмюце последовал разгром при Брюнне.

Затем из Гардарики пришло известие о смерти Игоря — сестрино письмо звало домой. Около года погостив у ляшского князя Земислава, и приняв христианство, Олег Младший вернулся в Киев, где помог сестре Ольге расправиться с древлянами, свидетелями её предательства, и благоустроить на новый лад Русь. Олег кончил свои дни в 967 году, так и оставшись лишь тенью великого языческого отца…

По смерти Мстислава, сына Мономаха, — как Игорь знал, — Рюриковичи окончательно передрались, не брезгуя никакими средствами, лишь бы досадить соседу. Тут припомнил он и младшего Мономашича, Юрия, прозванного Долгоруким, за персты загребущие. Юрий действительно застроил Ростово-Суздальский край, и поставил он на реках да озерах немало городов и крепостей — та же Москва с Дмитровым, Звенигород, Переславль-Залесский и Юрьев. Однако женатый на дочери половецкого хана, князь не раз подговаривал тех же половцев нападать на Русь. Жен, к слову, стеснялись князья брать из славян, пришла мода на ромеек. На склоне годов Долгорукий воссел на Киевском престоле, но, будучи превеликим любителем питья, еды, женщин, не прокняжил там двух лет, как скончался. Не выдержало старое сердце, ему было около шестидесяти пяти.

Друг-дружку князья христианские, взявши в плен, как правило, ослепляли — так случилось с Васильком, и зятем Глебовым, выжгли очи рязанскому князю Ярополку.

Еще Мудрый Ярослав заметил к стыду своему — оскудела, мол, земля русичей на ученый люд. И тогда хлынули на Русь греки да латыняне, иудеи и персы, уму-разуму нас поучить. Отчего же не послушать разумных иноземцев, коли не врут и душой светлы? Только стоило ли резать собственных книжников?

О подвигах и подвижничестве святых, монахов да аскетов слагались легенды, но если целомудренное и трезвое поведение вдруг стало предметом пристального внимания и восторженных речей — знать, вызывало оно удивление и не было обычным. «Судити митрополиту опорочи мирян, а в что их осудить, волен…» — выносить сор из избы никто и никогда не любил, а культовые служители и подавно.

Мы и ныне поднимаем на щит то одного, то другого сановника, соизволившего проявить благотворительность — пожалеть сирот и бедных детишек. Он поставил одной рукой свечку в храме, другой — подписал указ о начале военных действий. Не свеча ли это за упокой окровавленных мальчиков?! От щедрот своих князь с княгинею сыпали полну руку мелочи на головы подданных, осчастливленная подачкой голытьба дралась и ползала в глине, выискивая монеты, на потеху знати да бояр. Кому досталось — тот кричит здравицу, кто остался с носом — желает околеть более удачливому и не только ему. Не помилует князь — так, княгиня заступится. Не можешь совладать с мужчиной — одари его женщину соболями да мехами, подари ей платье в яхонтах. Правда, редкая женщина осмеливалась в стародавние времена вмешиваться в державные дела супруга.

* * *

Тучи над Арконой сгущались. Сколь ни сильны, ни многоопытны руги в деле ратном — не совладать их дружине малой с врагом многотысячным. Триста бойцов — световидовых всадников содержало святилище острова. Воины отдавали храму военную добычу, случись сеча, а быть в дружине бога — само по себе почетно. Они подчинялись исключительно волхву Любомудру, и князь не имел над ними власти. Роль его, как и князя в Древнем Новгороде, сводилась к разбору жалоб и обороне острова. Самые образованные люди того времени, волхвы, правили Буяном, — думал Игорь, — это лишний раз опровергает распространенное мнение о пиратской сущности ругов. Врут германские клирики — перед епископами они выслуживались.

Человек двести можно еще было собрать из числа изгоев, они добрые бойцы, им терять нечего. Три больших лодьи промышляло вдоль Янтарного берега Рутении — это еще сотни полторы варягов. Остальные островитяне — юнцы безусые, старики и женщины.

Лютоборов младший брат ни с чем вернулся из Киева. Великий князь Мстислав не принял дерзких язычников — с каких это пор единокровники словене стали варварами? С тех самых, как окрепла христианская церковь на Руси, мигом объявив все прочие веры греховными, а собственную — единственно правильной.

В угоду попам, чтобы утвердить чуждую русичам традицию, в начальный свод летописи тогда и сделали вставку об Андрее, брате апостола Петра, который, дескать, по дороге в Рим завернул в Киев, потом пошел в Новгородчину.

Так он и стал, мол, первым удачливым христианским проповедником на Руси. И об этом говорилось: «Святой Андрей от Иерусалима прошед Голяд, Косог, Родень, Скеф… Скиф и Словен лугами, степями, достиг Смоленска, и ополчений Скоф и Славянска Великого, и Ладогу оставя, в ладью сев, в бурное вращающееся озеро на Валаам пошел, крестя повсюду и поставлял по всем местам кресты каменные. Ученики же его Сила, Фирс, Елисей, Лукослав, Иосиф, Косма повсюду сделали ограды и все посадники (т. е. заместители правителей-князей) доезжали от Словенска и Смоленска, и многие жрецы окрестились и капища Перуна и Велеса разрушили и уничтожили».

Четырнадцать лет Славен и Рус, пращуры словенские, вели роды свои к Ильмень-озеру, а шли они из-за Рипейских гор, да мимо входа в царство Пекельное, где течет река Смородина, из-за самого моря Дон, из-за влаги-реки, Волги. Этот же путь Андрей преодолел с рекордной скоростью…

Опьяненный недавней победой над половцами русский князь Мстислав готовился к схватке с другим не менее боголюбивым Андреем, князем Суздальским, за право княжить в Великом Новгороде. Соперник копил силу во Владимире.

Недосуг Рюриковичам о корнях заботиться. И поганым руянам помогать не след — внушал князьям митрополит. Вобщем, спокойно смотрели братья-славяне, как разоряют крестоносцы западные грады — авось, до наших-то не доползет. И не первый, и не один век смотрели так.

Кстати, именно этот Андрей, как Игорь помнил, святой русской православной церкви, точно самая последняя нехристь, завершит дело, столь успешно начатое Красным Солнышком. Через год его рать ворвется в величественный Киев, три дня по приказу Боголюбского [34] дружина будет жечь и грабить великий город, три дня будут гореть крупнейшие библиотеки и разрушаться красивейшие терема, три дня озверевшие от крови русичи будут резать русичей. Батый и его темник Бурундай повторят княжьи подвиги лет через семьдесят, славя, впрочем, Сульде, а не Христа. Бог, быть может, простит, да люди не помилуют. Смерть от рук заговорщиков настигнет и Боголюбского.

Лишь ушкуйников лихих с Ладоги купил посол Лютобора. Только много ли они, тридцать воинов, стоят ныне супротив войска датского и германского. Восемь тысяч грозных наемников, храбрых воев восемь тысяч — против горсточки защитников острова? Пруссы обещали помочь, схоронить жен да детишек, и на том спасибо.

Ляхи — те переметнулись, не жди от них боле помощи. Не помогут — сами под германцами окажутся. Как славяне — недавние братья поморские, эти уж давно на Рюген нацелились. Тухнет рыба с головы, с головы княжьей гниет вся страна…

Два дня и две ночи Ингвар, Сев и Ратич по приказу князя провели на пристани, пока не отчалил последний корабль с родичами оставшихся на смертный бой. Были и такие, кто предпочел погибнуть рядом с любимыми и мужьями. Влада, сестра Сева, и Василиса, княжья дочь, спрятались в погребе, чтобы их не нашли, да не вывезли с Ружного. Там Влада проговорилась подруге об одной своей женской тайне, после чего княжна сильно пожалела о их бабьем недомыслии…

Теперь остров защищали самые непримиримые, самые испытанные и лютые воины. Со времен Вещего Олега здесь часто гостили свеи, бойцы знатные, славные воины все еще языческого Севера. Молодой король Швеции Кнуд [35] и его предшественник пристально следили за датской экспансией, и желали удачи скорее руянам, чем жадному Дану.

Епископ же датский, Абсалон, побеспокоился, чтоб во всех церквях епископства кляли, почем свет стоит, рюгенских пиратов. Клевету с усердием раструбили по всей Балтии монахи и купчишки. Эту клевету, бывает, и сейчас повторит не только книжный мальчик, но и зрелый ученый.

Да, случалось, брали в море чужие корабли, отбивая пленников словенских — ходили на целые города. Карали измену, отражая бесконечные набеги соседей. Взыскивали пошлину за стоянку в Арконе, торговали мехами, рыбой, янтарем и оружием. По всей Рутении славились хмельные медовые напитки словен. Водили кормщики Ральсвика чужие лодьи через пролив.

Многие язычники Балтии присылали Свентовиту дань, одни арабскими дирхемами, другие — гривнами, третьи — денарами. Иноземцы откупали место на рынке частью товаров. Кнуд [36] Великий, властитель Дании, Норвегии и Англии, что по материнской линии сам от ободритов, принес в дар ругенским Богам белоснежных скакунов. Король данов Свен Отто, подарил святилищу золотую чашу.

Сеяли бы и хлеба, да отняли все земли на материке римские прихвостни…

Проникновение христианства к народам Рутении происходило довольно медленно вплоть до середины десятого века. Приблизительно в то же время после смерти Горма Старого прежний порядок нарушился, прервался ход вековой традиции. Уже Гарольд Синезубый стал покровительствовать миссионерам Рима в Датском королевстве. Балтские славяне не сразу оценили агрессивность и непримиримость новой веры, скрывшейся под вкрадчивыми словесами, приняв ее за одну из многих. Когда, наконец, они разобрались, что к чему — по всей Рутении вспыхнуло восстание против засилья христианской церкви и Христовых воинов.

С благословения Рима и владыки Священной Империи велся откровенный грабеж полабов, шла кровавая экспансия рыцарей на земли славянских да балтских «варваров». Где не помогало божье Слово — в дело вступал меч. Так цивилизация уничтожала культуру.

Славянам, которые продолжали оставаться в земле вагров, полабов, бодричей и хижан было велено, чтобы они платили поборы епископам, с плуга по три корца ржи, да и по двенадцать денаров местной монеты. «И увеличились десятины в земле славянской, потому что стеклись сюда из своих земель тевтонцы, чтобы населить землю эту, просторную, богатую хлебом, удобную по обилию пастбищ, изобилующую рыбой и мясом и всеми благами,» — рассказывал современник.

После смерти доброго князя Никлота не осталось у славян вождей языческих. Когда престарелому Никлоту германцы отрубили голову, сыновья его посадили родичей на корабли и ушли к священному острову. Там приняли их руги.

Но разве усидишь, коли стонет земля под копытом коня вражеского — не послушались княжичи мудрых волхвов Арконских, захотелось им добыть вражьей крови, отомстить за родителя.

Заручившись поддержкой хижан, ринулись братья на родовую землю. Старший — Прибислав — рыскал по лесам и дорогам. Путь младшего — Вартислава — был прямее, и он сам попал в засаду, так его настигла стрела…

Прознав о пленении брата, ворвался Прибислав в земли Велеградские, а ныне Мекленбургом они зовутся. Подступил князь к тевтонской крепости и сказал врагам:

«Великое насилие, о мужи, причинено как мне, так и моему народу, ибо мы изгнаны из земли, где родились, и лишены наследства отцов наших. Вы увеличили эту обиду, ибо вторглись в пределы нашей страны и овладели городами и деревнями, которые должны принадлежать нам по праву наследования. И вот, мы предлагаем вам на выбор жизнь или смерть. Если вы откроете нам крепость и вернете принадлежащую нам землю, мы выведем вас мирно с женами и детьми вашими и всем имуществом. Если кто-нибудь из славян что-либо отберет у вас из того, что вам принадлежит, я возвращу вдвойне. Если вы не захотите уйти и, напротив, будете этот город упорно защищать, клянусь вам, что если будет к нам милостивы Боги и победа будет нам благоприятствовать, я всех вас перебью острием меча».

В ответ на эти слова, как сообщил летописец, германцы начали посылать стрелы и наносить раны. В жаркой битве вторглись славяне крепость. Ни одного человека не оставил Прибислав из этих пришельцев; жен же их и детей увели славяне в плен, а замок сожгли… Но более удача не улыбалась Сварожьим внукам.

И наступил год 1168 по Рождестве Христову. И аукнулось ругам им радение за дело славянское. Решено извести оплот варваров, град язычников и пиратов, прибалтийскую Тортугу. Кто решил? Кабы знать, где упадешь — подстелил бы перину.

Шли супротив островитян не просто даны и тевтоны. Свои шли — вчерашние братья и други! Поморяне шли с Казимиром да Богуславом, и бодричи тоже предали. Склонили голову они пред герцогами и золотом Империи, и приказано им было оказывать королю Дании поддержку, когда бы он ни простер руку свою для покорения чужеземных народов. Так и стали славяне немцами, то есть немыми. И предали веру предков, и глухи стали они к зову Сварожича.

* * *

— Может, не стоит? — засомневался Ингвар, когда Инегельд уже запалил трут и поднес его к собранному еще днем сушняку, нынче-то моросил дождичек.

— А чего опасаться? Мы пока что на своей земле. Пусть, они нас боятся! — возразил Ратич.

Сев согласно кивнул.

— Неплохо сказано, юноша! — это были первые слова из уст Златогора. Старый скальд подсел к огню и протянул навстречу пламени свои длинные и тонкие пальцы.

— Все-таки предосторожность не бывает лишней! — молвил Инегельд, — У меня есть средство от непрошеных гостей, но с первыми лучами солнца мое колдовство улетучится и не сможет нас охранить.

— Так мы и встанем с первым лучом. Морось скоро пройдет. Давай, ворожи!

Светлана не вмешивалась в спор мужчин. Им виднее. Не женское это дело — думать о последствиях каждого шага. Девушку ведет по жизни сердце. Не понять даже самому великому мудрецу и чародею мотивы ее поступков.

— Хвала Богам за то, что тепло и сытно! Отведайте пищу странников, добры молодцы, и не держите обиду, если скромен этот стол! — пригласила Светлана попутчиков, разложив на скатерке нехитрый ужин.

— Мы тоже не лыком шиты! Ингвар, доставай! Вкусите, что Девана [37] послала! — скомандовал Сев.

Пока Ингвар и Ратич опустошали свои мешки, Инегельд оградил себя и спутников магической окружностью, внутри которой начертал странные, светящиеся зеленоватым тусклым светом руны:

— Ну вот, — похвалился он, вытирая ладони, — теперь и мышь не проскочит!

— А вкруг города не мог бы? — усмехнулся Ингвар, поглядывая на черту.

— Чем короче линия, тем прочнее… — уклончиво ответил скальд.

Конечно, походный стол не для привередливых, но таких здесь и не было. Нешуточный аппетит у молодых ругов. Если Светлана и старик удовольствовались ячменными лепешками с медом и орехами, Ингвар жадно поедал куски копченой оленины, что приготовила напоследок Любава, щедро сдабривая их солью к немалому удивлению братьев. Последние, впрочем, не отставали от него. Инегельд к звериному мясу не притронулся, объясняя это отнюдь не желанием обидеть ругов, а данным однажды обетом.

— Странные у вас клятвы… — молвил Сев, поддел ломоть острой палочкой, принялся дожаривать, время от времени поворачивая, чтоб не подгорело, — Ну, а скажем, рыба там, или птица?

— Рыба — мясо холодное, для костей полезное. Рыбу можно, а птицу тоже не трону, — ничуть не смущаясь ответил Инегельд, — ты — воин, но это не мой путь, мне много есть нельзя. Особенно на ночь.

— Гляди, ученый! А почему у тебя, ученый, спина бугристая мышцами? Уж, наверное, не от сидений при свече!

Но Инегельд остался спокоен, как полоз. Двумя палочками он что-то доставал из небольшого кувшинчика и отправлял это в рот, где тщательно пережевывал. Видя недоумение ругов, он протянул Ингвару второй такой же сосуд и знаком предложил попробовать. Парень исчертыхался, пока, наконец, не ухватил в глубине кувшина скользкое нечто.

— Смелее, Ингвар! Ведь, не змею же он тебе предлагает! — пошутил Сев.

— А как ты догадался, Всевлад? — спросила Светлана, когда проглоченный кусок уже спускался по Игореву пищеводу…

Все засмеялись, глядя на кислую физиономию сотрапезника. Даже Златогор улыбнулся.

— Пусть меня распнут посреди Рима, если это не вкусно! — невозмутимо продолжил Инегельд.

Дерево, облизанное пламенем, невесело потрескивало. То здесь, то там меж сучьев резвились, шипя, юркие алые огневушки.

— А что, дедушка! Есть ли какие диковинки за морем? Люди вы бывалые, всюду хаживали, все знаете. Расскажите нам, больно интересно! — попросил Ратич Златогора.

— Знаю я, чем удивить, ведаю, чем потешить. Ну-ка… дай мою суму, молодец! — старик бережно развернул рогожу.

Что за чудо! На ней оказалось изображение самого настоящего шахматного поля. Только клеток поменьше обычного. Шесть на шесть. В каждой клетке — руна, а то и две, таинственные письмена по краям. «Шахматы?» — изумился Игорь.

— Это таврели! — поправил его Ингвар.

— Не таврели, и не свейский мерилз! То будет игра самого Велеса, — ответил Златогор, извлекая из мешочка фигурки.

Маленькие башенки тут же пошли по рукам. «Где я их уже видел?» — подумал Игорь. Но когда древний скальд с щелчком поставил одну «шашку» на другую, и они превратились в резной столбик — тут парень словно прозрел. Ну, конечно же! Как он мог позабыть те многоярусные языческие идолы у Власова терема!

А Златогор тем временем раскрыл ладонь и показал присутствующим игральную кость, одну, вторую, третью… Всего оказалось пять. Впрочем, это только слово «кости», на самом деле они мало походили на известные Игорю кубики. Первый многогранник содержал рисунки и символы, в которых очертания странных шахматных фигур, причем одна из сторон игральной кости пустовала. На втором проступали знаки, соответствующие рунам с игрового поля по горизонтали. Третий имел на гранях руны вертикали. Оставшиеся два Златогор поспешно сунул обратно в сумку, единственное, что Игорь успел разглядеть — четвертая кость была разноцветной.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21