Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Крест и Король - Молот и крест

ModernLib.Net / Научная фантастика / Гаррисон Гарри / Молот и крест - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Гаррисон Гарри
Жанр: Научная фантастика
Серия: Крест и Король

 

 


Гарри Гаррисон
Джон Холм
Молот и крест

      Qui kredit in Filium, habet vitam aeternam; qui autem incredulus est Filio, non videbit vitam, sed ira Dei manet super eum.
      Верующий в Сына имеет жизнь вечную; а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем.
Евангелие от Иоанна, 3:36

      Angusta est domus: utrosque tenere non poterit. Non vult rex celestis cum paganis et perditis nominetenus regibus communionem habere; quia rex ille aeternus regnat in caelis, ille paganus perditus plangit in inferno.
      Дом тесен: он не может вместить обоих. Царь небесный не хочет дружить с проклятыми и языческими так называемыми царями; ибо вечный царь правит на небесах, а остальные проклятые язычники стонут в аду.
Алкуин, дьякон из Йорка, 797 г.

      Gravissima calamitas umquam supra Occidentem accidents erat religio Christiana.
      Величайшая катастрофа, выпавшая на долю Запада, это христианство.
Гор Видал, 1987 г.

Часть первая
Тролл

1

      Северо-восточный берег Англии, 865 г.

      Весна. Весенний рассвет на холме Флэмборо, где скалистое Йоркширское нагорье выпячивается в Северное море, как гигантский рыболовный крючок в миллионы тонн весом. Он указывает на море, на вечную угрозу викингов. Короли маленьких королевств начинают в тревоге объединяться, чтобы отразить эту угрозу с севера. В тревоге и недоверии, ибо помнят долгую вражду и длинную цепь убийств, которыми отмечена история англов и саксов с самого их появления несколько столетий назад. Гордые кузнецы оружия, победившие уэльсцев, благородные воины, которые, как говорят поэты, обрели землю.
      Тан Годвин бранился про себя, расхаживая по стене небольшой крепости, возведенной на самой вершине холма Флэмборо. Весна! Может, в других, более счастливых местах удлиняющиеся дни и светлые вечера означают зелень, лютики, коров с полным выменем, бредущих на дойку. Здесь на холме весна означает ветер. Бури равноденствия и сильные ветры с северо-востока. За таном низкие изогнутые деревья растут в ряд, одно за другим, как люди, повернувшиеся спинами, каждое последующее на несколько дюймов выше переднего, больше подверженного ветрам; они образуют естественную стрелу или флюгер, направленный в сторону бурного моря. С трех сторон серая вода вздымается медленно, как огромное животное, волны загибаются и снова распластываются, их рвет ветер, он прижимает и выравнивает даже мощный натиск океана. Серое море, серое небо, темные тучи, затянувшие горизонты, никакого цвета в мире, только волны разбиваются о полосатые скалы утесов, вздымая вверх фонтаны пены. Годвин здесь уже так давно, что не слышит грохота ударов; он замечает волны только тогда, когда они вздымаются особенно высоко, заливая его плащ и капюшон. И тогда на лице вместе пресной воды дождя оказывается соленая.
      Впрочем, какая разница, мрачно думал он. Такая же холодная. Конечно, он может пойти в хижину, растолкать рабов, согреть озябшие руки и ноги у огня. Вряд ли в такой день можно ждать набега. Викинги моряки, величайшие в мире, так во всяком случае говорят. Но не нужно быть великим моряком, чтобы понять, что в такой день плавать не стоит. Ветер точно с востока – нет, подумал тан, скорее с юго-востока. Попутный ветер, если плывешь из Дании, но как спасти корабль от скал в таком море? И как благополучно причалить, если доберешься до берега? Нет, никакой вероятности. Он вполне может сидеть у огня.
      Годвин тоскливо взглянул на хижину, с ее тонким столбом дыма, который немедленно уносился ветром, но отвернулся и снова стал расхаживать по стене. Господин хорошо выучил его. «Нельзя так думать, Годвин, – говорил он. – Нельзя думать: сегодня они, может, придут, а может, не придут. Не думай, что иногда стоит следить, а иногда не стоит. Пока светло, ты стоишь на холме. И смотри все время. Однажды ты подумаешь так, а какой-нибудь Стейн или Олаф подумает по-другому, и они будут на берегу и углубятся на двадцать миль, прежде чем мы их догоним. Если вообще догоним. А это сотни погибших, и сотни потерянных фунтов серебра, и скот, и сгоревшие дома. И целый год после этого невыплаченные налоги. Поэтому следи, тан, или пострадает твое поместье».
      Так говорил господин его Элла. А за ним черный ворон Эркенберт, согнувшийся над своими пергаментами, своим скрипящим пером чертит загадочные черные линии, которых Годвин боится больше викингов. «Два месяца службы на холме Флэмборо тану Годвину, – провозгласил Эркенберт. – Он должен стоять там до третьего воскресенья после Ramis Palmarum». И слова чужого языка припечатали приказ.
      Ему приказали караулить, и он будет караулить. Но можно не делать этого трезвым, как девственница. Годвин крикнул рабам: еще полчаса назад он приказал принести горячего приправленного специями эля. Сразу появился один из рабов с кожаной кружкой в руке. Годвин с глубоким неодобрением смотрел, как раб бежит к стене и поднимается по лестнице на дорожку часового. Придурок, этот раб. Годвин держит его из-за острого зрения, но это все. Мерла, так его зовут. Был раньше рыбаком. После тяжелой зимы, когда не было улова, не смог выплатить долги своим лендлордам, черным монахам собора святого Иоанна в Беверли, что в двадцати милях отсюда. Вначале он продал лодку, чтобы заплатить долги и накормить жену и детей. Потом, когда денег не осталось и кормить семью больше было нечем, продал ее, а в конце концов продался и сам своим прежним лендлордам. А они отдали Мерлу Годвину. Проклятый дурак. Был бы раб человеком чести, продал бы себя, а деньги отдал семье жены, так что та приняла бы ее. Был бы он умным человеком, продал бы жену и детей, но сохранил лодку. Тогда была бы хоть возможность выкупить их. Но у этого человека ни ума, ни чести. Годвин повернулся спиной к ветру и бушующему морю и сделал большой глоток из полной до краев кружки. По крайней мере раб из нее не отпил. Можно судить хотя бы по его дрожи.
      Но куда смотрит этот придурок? Смотрит мимо плеча хозяина, раскрыл рот, указывает в море.
      – Корабли! – закричал он. – Корабли викингов, в двух милях от берега. Я их снова вижу. Смотри, хозяин, смотри!
      Годвин машинально развернулся, ругнув пролившийся на руку горячий эль, всмотрелся в дождь и тучи, куда указывал раб. Там, кажется, точка, где тучи встречаются с водой? Нет, ничего. Или... может быть. Он ничего не видит, но волны достигают двадцати футов в высоту и могут скрыть любой корабль, идущий в бурю со спущенными парусами.
      – Я их опять вижу! – крикнул Мерла. – Два корабля, в кабельтове друг от друга.
      – Большие корабли?
      – Нет, хозяин, кнорры.
      Годвин швырнул кружку через плечо, схватил худую руку раба железной хваткой, ударил сильно по лицу, по руке мокрой кожаной перчаткой. Мерла ахнул и пригнулся, но не смел прикрываться.
      – Говори по-английски, сукин сын. И говори понятно.
      – Кнорр, хозяин. Это торговый корабль. С глубокой осадкой, для груза. – Он колебался, не смея показывать свои знания, но опасаясь и скрывать их. – Я их узнаю по... по форме носа. Это викинги, хозяин. У нас таких кораблей нет.
      Годвин снова посмотрел в море, гнев его прошел, сменившись жестким холодным ощущением во внутренностях. Сомнение. Страх.
      – Слушай меня, Мерла, – прошептал он. – Будь очень уверен. Если это викинги, я должен поднять всю береговую стражу, каждого человека отсюда до Бридлингтона. Конечно, это все только деревенщины и рабы, этим все сказано. Никакого вреда не будет, если оторвутся от своих грязных жен.
      – Но я должен сделать кое-что еще. Как только поднята береговая стража, я должен послать всадников к монахам доброго святого Иоанна – к твоим хозяевам, помнишь?
      Он помолчал, увидев ужас в глазах раба.
      – А они поднимут конных рекрутов, танов Эллы. Здесь их держать нельзя, пираты могут обмануть, сделать вид, что высаживаются у Флэмборо, а сами будут в двадцати милях за мысом Сперн, прежде чем солдаты успеют взнуздать лошадей. Поэтому они останутся позади, откуда могут направиться в любое место, где есть опасность. Но если я их вызову, они поскачут сюда в дождь и ветер. И будут очень недовольны... особенно если в это время какой-нибудь викинг появится у них за спинами.
      – Для меня это будет плохо, Мерла. – Голос тана звучал резко, Годвин приподнял малорослого раба над землей. – Но, клянусь Господом всемогущим, ты будешь жалеть об этом до последнего дня жизни. А после того, как я тебя изобью, ждать придется недолго.
      – Но, Мерла, если там действительно корабли викингов, а я о них не сообщу – я отправлю тебя назад к черным монахам и скажу, что мне ты не нужен.
      – Итак, что ты скажешь? Есть там корабли викингов или нет?
      Раб, сморщив лицо, смотрел в море. Он подумал, что было бы разумнее вообще промолчать. Что ему до того, что викинги могут ограбить Флэмборо, или Бридлингтон, или сам собор святого Иоанна? Вторично сделать его рабом все равно не смогут. Может даже, эти заморские варвары были бы лучшими хозяевами, чем люди Христа дома. Но сейчас уже поздно. Небо на мгновение прояснилось. Он видит корабли, если даже слабые глаза этого сухопутного моряка, его хозяина, и не видят. Он кивнул.
      – Два корабля викингов, хозяин. Две мили в море. К юго-востоку.
      Годвин уже выкрикивал приказы, вызывал остальных рабов, велел привести лошадь, подать рог, приказал поднять небольшой отряд призванных на военную службу фрименов. Мерла распрямился, медленно подошел к юго-западному углу стены, задумчиво и внимательно всмотрелся в море. Снова небо ненадолго расчистилось, и на несколько мгновений он смог ясно видеть. Он смотрел на волны, на мутную желтую линию в ста ярдах от берега, которая обозначает длинную, длинную мель, намытую приливами; мель идет во всю длину этого пустынного, лишенного гаваней, промываемого волнами и продуваемого ветрами английского берега. Раб подбросил в воздух горсточку мха, вырванного из щели в стене, и посмотрел, как он летит. На его озабоченном лице появилась мрачная невеселая улыбка.
      Эти викинги могут быть великими моряками. Но они оказались в опасном месте, у подветренного берега, когда дует создатель вдов. Если только ветер не стихнет или не придут на помощь их языческие боги из Валгаллы, у них нет ни одного шанса. Никогда больше не увидят они свою Ютландию или Вик.

* * *

      Два часа спустя сотня людей толпилась на берегу южнее мыса, в северном конце длинной береговой полосы, уходящей вниз к Сперну и устью Хамбера. Эти люди вооружены: кожаные куртки и шапки, копья, деревянные щиты, широкие топоры, какими они придают форму своим лодкам и рубят дома. Кое у кого саксы, короткие рубящие мечи, от которых получил свое название народ саксов. Только у Годвина металлический шлем и кольчуга, на поясе широкий меч с медной рукоятью. В обычных условиях эти люди, береговая стража из Бридлингтона, не стояли бы на берегу, ожидая профессиональных воинов из Норвегии или Дании. Они скорее укрылись бы, взяв с собой жен и что можно из добра. И ждали бы конных рекрутов, отряды танов из Нортумбрии; это они должны сражаться, за это танам и даются поместья и дома. А они бы ждали в надежде напасть на уже побежденного врага и принять участие в дележе добычи. Но с Окли, четырнадцать лет назад, у англичан такой возможности не было. Да и тогда это происходило на юге, в другом королевстве, в Вессексе, где может случиться что угодно.
      Тем не менее люди следили за кноррами в море без тревоги, даже весело. Почти все они рыбаки и хорошо знают Северное море. Самые опасные в мире воды, с их отмелями и бурями, с чудовищными приливами и неожиданными течениями. По мере того как светлело и корабли викингов безжалостно гнало все ближе к берегу, до всех начинало доходить то, что давно понял Мерла: викинги обречены. Вопрос в том, что они предпримут сейчас. И произойдет ли крушение до того, как прибудут конные рекруты, вызванные Годвином, в своих доспехах, разноцветных плащах и с мечами с золочеными рукоятями. Общее мнение было таково, что после их прибытия никакой надежды на добычу не будет. Разве что отметить это место и потом тайно попытать счастья с крюками... Люди негромко разговаривали, иногда слышался смех.
      – Видишь, – говорил управляющий деревушки Годвину в переднем ряду, – ветер северо-восточный. Если они поднимут парус, смогут плыть на запад, север или юг. – Он быстро начал чертить на влажном песке у ног. – Если пойдет на запад, столкнется с нами. Если повернет на север, упрется в мыс. Заметь, что если ему удастся миновать мыс, перед ним будет открыта дорога на северо-запад до Кливленда. Поэтому он и начал уже час назад пытаться повернуть. Еще на несколько сот ярдов мористее, и он был бы свободен. Но мы знаем то, чего не знают они: здесь течение. Очень сильное течение, идет вниз мимо мыса. Им все равно, чем грести: веслами или своими... – Он смолк, не зная, можно ли решиться на такую фамильярность.
      – Почему он не идет на юг? – спросил Годвин.
      – Пойдет. Он попробовал повороты, попробовал сдержать корабль морским якорем. Я думаю, что тот, кто у них старший, они его называют ярл, он знает, что его люди измучены. Тяжелая у них была ночь. И какой шок испытали они утром, увидев берег. – Управляющий покачал головой с профессиональным сочувствием.
      – Не такие уж они великие моряки, – удовлетворенно сказал Годвин. – И Бог против них, грязных язычников, осквернителей церквей.
      Возбужденные восклицая не дали управляющему ответить. Говорившие повернулись.
      На дороге за линией прилива спешивался десяток всадников. Рекруты? – подумал Годвин. Таны из Беверли? Нет, они не могли прибыть так быстро. Сейчас они еще только седлают своих лошадей. Тот, что впереди, благородный. Рослый, дородный, светлые волосы, ярко-голубые глаза; у него осанка человека, который никогда не пахал и не мотыжил землю. Под дорогой алой шляпой, на пряжках и на рукояти оружия сверкает золото. За ним очень на него похожий, но меньше ростом человек – очевидно, сын. А по другую сторону еще один молодой человек, высокий, с прямой спиной воина. Но смуглый и одетый бедно, в рубашке и шерстяных брюках. Конюхи держат лошадей полудесятка вооруженных уверенных людей – конечно, свита богатого тана.
      Передний незнакомец поднял пустую руку.
      – Вы меня не знаете, – сказал он. – Я Вульфгар. Тан короля восточных англов Эдмунда.
      Возбужденный шум пробежал по толпе. Интерес или проявление враждебности?
      – Вы гадаете, что я здесь делаю. Я вам скажу. – Он указал на берег. – Я ненавижу викингов. И знаю о них больше, чем многие другие. И, подобно большинству, себе на горе. У себя в стране на юге, за Уошем, я начальник береговой стражи, назначенный королем Эдмундом. Я уже давно понял, что мы никогда не избавимся от этих паразитов, если будем сражаться поодиночке. Я убедил своего короля в этом, и он отправил послание вашему королю. Они договорились, что я отправлюсь на север и поговорю с мудрыми людьми в Беверли и Эофорвиче о совместных действиях. Ночью я сбился с пути, а утром встретил вашего вестника, едущего в Беверли. И пришел на помощь. – Он помолчал. – Разрешаете?
      Годвин медленно кивнул. Мало ли что сказал этот низкорожденный рыболов-управляющий. Ублюдки все же могут высадиться. И рассеяться при этом. Десяток вооруженных людей окажется очень кстати.
      – Добро пожаловать, – сказал он.
      Вульфгар довольно кивнул.
      – Я как раз вовремя, – заметил он.
      В море приближалось время крушения. Один из двух кнорров оказался на пятьдесят ярдов ближе другого к берегу; вероятно, гребцы на нем больше устали или их меньше подгонял капитан. Теперь кораблю предстояло заплатить за это. Направление волн изменилось, мачта резко накренилась. И наблюдатели увидели, что желтая линия, обозначающая подводные скалы, оказалась по другую сторону корабля. На корабле отчаянно забегали, хватали весла, отталкивались ими, пытаясь на несколько мгновений продлить жизнь корабля.
      Слишком поздно. Викинги поняли это, над водой разнесся отдаленный отчаянный крик, его сопровождали возбужденные возгласы стоявших на берегу англичан: идет волна, большая волна, седьмой вал, который всегда дальше других накатывается на берег. Палуба накренилась, поток ящиков, бочек, людей посыпался за борт в подветренные стоки для воды. Волна подхватила корабль и с грохотом ударила о песок и гравий берега. Разлетелись доски, мачта в путанице оснастки упала за борт; на мгновение видны были люди, отчаянно цепляющиеся за нос в форме головы дракона. Потом все накрыла еще одна волна, а когда она прошла, на воде виднелись только отдельные обломки.
      Рыбаки кивали. Некоторые крестились. Если добрый Господь убережет их от викингов, их тоже когда-нибудь ждет такая участь: умереть как мужчины, с соленой водой во рту, с кольцами в ушах в уплату незнакомцам, которые найдут и погребут тело. Теперь капитану остается только одно.
      Оставшийся викинг пытался это проделать. Уйти под парусом по траверзу как можно дальше от берега, а не ждать пассивно участи, постигшей первый корабль. У рулевого весла неожиданно появился человек. Даже на расстоянии в два ферлонга наблюдатели видели, как развевается его рыжая борода, когда он выкрикивал приказы. У снастей застыли люди, ждали, потом одновременно начали тянуть. На мачте показался парус, его тут же подхватил ветер и понес корабль к берегу. Еще один поток приказов, парус развернулся, и корабль пошел по ветру. Через несколько секунд он уже устойчиво шел по новому курсу, набирая скорость, оставляя за собой расходящийся след. Корабль двинулся от Флэмборо к Сперну.
      – Они уходят! – закричал Годвин. – На лошадей! – Он отбросил конюха с дороги, сел верхом и пустил лошадь галопом. Вульфгар, незнакомый тан, держался в двух шагах за ним, остальные всадники двинулись нестройной колонной. Только смуглый юноша, пришедший с Вульфгаром, задержался.
      – Ты не торопишься, – сказал он не двинувшемуся с места управляющему. – Почему? Не хочешь их видеть?
      Управляющий улыбнулся, наклонился, подобрал горсть песка с пляжа и бросил в воздух.
      – Они должны попытаться, – заметил он. – Им больше ничего не остается. Но далеко они не уйдут.
      Повернувшись, он приказал двум десяткам остаться на месте и осмотреть берег в поисках обломков или выживших. Другие двадцать человек верхом отправились по тропе вслед за танами. Остальные неторопливо двинулись за уходящим кораблем прямо по берегу.
      Проходили минуты, и даже сухопутным жителям становилось ясно, что управляющий прав. Капитан викингов проигрывает. Дважды он пытался повернуть корабль носом в море, он напрягался у рулевого весла, ему на помощь пришли еще двое, остальные члены экипажа тянули за канаты, ставшие на ветру твердыми, как сталь. Но оба раза волны безжалостно поворачивали нос, направляли корабль назад, и корпус корабля дрожал от их ударов. И снова капитан разворачивал корабль параллельно берегу и набирал скорость для новой попытки уйти в открытое море.
      Но идет ли он на этот раз параллельно берегу? Даже на неопытный взгляд Годвина и Вульфгара что-то изменилось: ветер сильнее, волны выше, корабль подхватило береговое течение. Рыжебородый по-прежнему стоял у рулевого весла, по-прежнему выкрикивал приказы, корабль летел вдоль берега, как пенный пловец, по выражению поэта, но нос его поворачивался дюйм за дюймом или фут за футом; желтая линия опасно близка к носовому буруну, ясно, что корабль сейчас...
      Удар! Только что корабль плыл по воде, в следующее мгновение нос его ударился о жесткий гравий. Мачта мгновенно сломалась и исчезла, прихватив с собой половину экипажа. Шлюпки сорвались с креплений и полетели в море. За краткий миг весь корабль раскрылся как цветок. И сразу исчез, на мгновение оставалась видна только летящая по ветру оснастка на месте корабля. И снова на воде появились подпрыгивающие обломки.
      И на этот раз, как с интересом подметили рыбаки, обломки гораздо ближе к берегу. А один из них – голова. Рыжая голова.
      – Как ты думаешь, выплывет? – спросил Вульфгар. Они ясно видели человека в воде в пятидесяти ярдах от берега; он висел в воде, не делая попыток плыть, и внимательно смотрел на волны, разбивающиеся о берег.
      – Попытается, – ответил Годвин, подзывая своих людей. – Но если выберется, мы его возьмем.
      Рыжебородый принял решение и поплыл, отбрасывая воду широкими гребками. Он видел догоняющую его большую волну. Волна подняла его, бросила вперед, он напрягался, пытаясь удержаться наверху, его несло к берегу легко, как пену, которая оседала у кожаных сапог танов. Еще десять гребков, и зрители задрали головы, глядя, как он висит на верху волны. И тут волна разбилась, отступила, песок и камень задержали ее продвижение, вершина рухнула, растеклась. И с грохотом бросила человека вниз. Он беспомощно покатился вперед. И волна снова подхватила его и потащила в море.
      – Держите его! – крикнул Годвин. – Двигайтесь, вы, заячьи сердца! Он сейчас не опасен.
      Двое рыбаков бросились вперед, уворачиваясь от волн. Схватили рыжебородого за руки и потащили вверх, на мгновение по пояс погрузившись в воду.
      – Он жив, – удивленно сказал Вульфгар. – Я думал, волна сломала ему спину.
      Ноги рыжебородого коснулись берега, он посмотрел на стоявших перед ним восемьдесят человек, зубы его неожиданно сверкнули в улыбке.
      – Какая встреча! – заметил он.
      Он развернулся в руках двух рыбаков, уперся ногой в голень одного из них и надавил изо всех сил. Тот взвыл и выпустил могучую руку, которую держал, эта рука с двумя вытянутыми пальцами мгновенно взметнулась, пальцы глубоко впились в глаза второго человека. Тот тоже закричал и упал на колени, схватился за лицо, кровь выступила меж пальцами. Викинг достал из-за пояса нож, сделал шаг вперед, схватил ближайшего англичанина и нанес свирепый удар ножом снизу вверх. Товарищи рыбака отступили с криками тревоги, а викинг подхватил копье, сунул нож за пояс и выхватил сакс из рук упавшего. И через десять ударов сердца после того как его ноги коснулись берега, он оказался в центре полукруга людей, все они пятились от него, за исключением тех, что лежали на песке.
      Викинг снова сверкнул зубами; откинув голову назад, он бурно рассмеялся.
      – Давайте, – гортанно крикнул он, – вас много, я один. Попробуйте сразиться с Рагнаром. Кто посмеет подойти первым? Ты? Или ты? – Он махнул копьем в сторону Годвина и Вульфгара, которые теперь стояли отдельно от попятившихся рыбаков.
      – Надо его взять, – сказал Годвин, доставая меч. – Жаль, что у меня нет щита.
      Вульфгар последовал за ним, тоже достав меч и оттолкнув назад светловолосого юношу, стоявшего в шаге за ним.
      – Отойди, Альфгар. Если мы его обезоружим, мужики закончат остальное.
      Два англичанина двинулись вперед с обнаженными мечами, следя за медвежьей фигурой викинга; тот ждал их, улыбаясь, вокруг его ног смешались кровь и вода.
      И вдруг он двинулся, бросился прямо к Вульфгару со скоростью и свирепостью нападающего дикого кабана. Вульфгар едва успел отпрыгнуть, он сделал это неудачно, подвернув ногу. Викинг промахнулся левой рукой, но тут же поднял правую, чтобы обрушить смертельный удар.
      Что-то сбило рыжебородого с ног, отбросило на спину, он безуспешно пытался освободить руки, его перевернуло и бросило на влажный песок. Сеть. Рыбацкая сеть. Управляющий и еще двое подскочили, захватили просмоленные веревки, затянули сеть. Один выхватил сакс из застрявшей в сети руке, другой свирепо наступил на пальцы, держащие копье, одним движением сломав древко и кости пальцев. И рыбаки перевернули беспомощного человека быстро, искусно, как налима или селедку. Выпрямились, глядя вниз, в ожидании приказа.
      Подошел, хромая, Вульфгар, обменялся взглядами с Годвином.
      – Кого же это мы поймали? – спросил он. – Что-то говорит мне, что это не просто капитан, которому не повезло.
      Он посмотрел на одежду запутавшегося в сети человека, протянул руку и потрогал ее.
      – Козлиная шкура, – сказал он. – И к тому же просмоленная. Он назвал себя Рагнаром. Мы поймали самого Лотброка. Рагнара Лотброка. Рагнара Волосатые Штаны.
      – Мы не можем иметь с ним дело, – с наступившей тишине сказал Годвин. – Надо отвезти его к королю Элле.
      Послышался другой голос – голос смуглого молодого человека, расспрашивавшего управляющего: – Король Элла? – переспросил он. – Я думал, Осберт король Нортумбрии.
      Годвин с усталой вежливостью повернулся к Вульфгару.
      – Не знаю, как вы учите своих людей на севере, – заметил он. – Но если бы он был моим и сказал что-нибудь подобное, я бы вырвал ему язык. Конечно, если он не твой родственник.
      Костяшки пальцев Вульфгара побелели на рукояти меча.

* * *

      В темной конюшне никто не может его увидеть. Смуглый юноша прижался лицом к седлу и обвис. Спина его как в огне, шерстяная рубашка намокла от крови, каждое ее прикосновение вызывает новую боль. Так сильно его еще не избивали, а били его много раз, и веревкой, и кожаным ремнем, били над корытом для корма скота в том месте, которое он называет домом.
      Он знал, что причина – в замечании о родственнике. И надеялся, что не кричал, незнакомцы не слышали его крика. Но к концу наказания ему трудно было судить. Он с трудом вспоминал, как выбрался на дневной свет. Потом долго ехал по нагорью, стараясь держаться прямо. А что будет теперь, в Эофорвиче? Некогда этот знаменитый город, дом давно ушедших таинственных римлян и их легионов, возбуждал его лихорадочное воображение больше, чем песни менестрелей. И вот он здесь и хочет только одного – сбежать.
      Когда он освободится от вины своего отца? И от ненависти отчима?
      Шеф выпрямился и начал расстегивать подпругу, стаскивать тяжелую кожу. Он знал, что скоро Вульфгар официально объявит его рабом, наденет ему на шею железный ошейник, не обращая внимания на слабые протесты матери, и продаст на рынке в Тетфорде или Линкольне. И получит хорошую цену. С детства Шеф много времени проводил в деревенской кузнице, у огня, прячась от обид и порок. Он начал помогать кузнецу, раздувал меха, держал клещи, сам бил по раскаленному железу. Сам делал инструменты. Даже меч.
      Но когда он станет рабом, меч у него отнимут. Может, нужно бежать немедленно. Рабам иногда удается уйти. Но чаще нет.
      Он стащил седло и оглядел незнакомую конюшню в поисках места для него. Раскрылась дверь, показался свет, это свеча. И с нею знакомый холодный презрительный голос Альфгара.
      – Ты еще не кончил? Брось. Я пришлю конюха. Отца позвали на совет к королю. У него за столом должен стоять слуга и подливать эль. Для меня это унизительно. Иди. Тан-дворецкий короля хочет дать тебе указания.
      Шеф вышел во двор большого королевского деревянного дворца, недавно построенного в пределах старых каменных стен римлян; на дворе сумеречный весенний вечер; Шеф с трудом держался прямо. Но в нем поднялось какое-то горячее возбуждение. Совет? Большой совет? Будут решать судьбу пленника, могучего воина. Будет о чем рассказать Годиве, ни один всезнайка в Эмнете такого не расскажет.
      – И держи рот на замке, – послышался за ним голос из конюшни. – Или тебе вырвут язык. И помни: теперь король Нортумбрии Элла. А ты не родственник моего отца.

2

      – Мы считаем, что это Рагнар Лотброк, – сказал, обращаясь к совету, король Элла. – Но откуда нам это известно?
      Он посмотрел на длинный стол, за которым сидело больше десяти человек; все на низких стульях, только сам король в высоком резном кресле. Большинство одето как сам король или Вульфгар, сидевший слева от Эллы: в яркие плащи, наброшенные на плечи, чтобы уберечься от сквозняков, дующих изо всех углов и закрытых ставен; от этих сквозняков качались огни факелов, концы которых окунули в смолу; у всех на запястьях и шеях золото и серебро; сверкают пряжки плащей и поясов. Это военная аристократия Нортумбрии, владельцы земель на юге и востоке королевства, люди, посадившие Эллу на престол и изгнавшие его соперника Осберта. Они неуклюже сидели на своих стульях, как люди, привыкшие больше к седлу.
      В ногах стола, словно сознательно обособляясь, видны еще четверо. Трое в черных сутанах монахов ордена святого Бенедикта, четвертый в пурпуре и белизне епископа. Сидели они легко, склонившись к столу, держа наготове восковые таблички и стилосы, готовые записать сказанное или незаметно обменяться записками друг с другом.
      Один из сидевших готов был ответить на вопрос короля – Гутред, капитан телохранителей.
      – Мы не нашли никого, кто бы узнал его, – признал Гутред. – Все, кто хоть раз встречался в битве с Рагнаром, мертвы, кроме присоединившегося к нам храброго тана короля Эдмунда, – вежливо добавил он. – У нас нет доказательств, что это Рагнар Лотброк.
      – Но я думаю, это он. Во-первых, он не говорит. Я считал, что умею заставлять людей говорить. Любой обычный пират заговорил бы. Но это явно себя простым пиратом не считает.
      – Во-вторых, все соответствует. Что делали здесь корабли? Они возвращались с юга, их отнесло от берега, и они много дней не видели ни солнца, ни звезд. Иначе капитаны – а управляющий Бридлингтона говорит, что они хорошие моряки, – не оказались бы в таком положении. Корабли грузовые. А какой груз перевозят на юг? Рабов. На юге не нужны ни шерсть, ни меха, ни эль. Это работорговцы, возвращавшиеся из плавания на юг. Торговец рабами, ставящий себя высоко, – это соответствует Рагнару. Но, конечно, это тоже не доказательство.
      Устав от своего красноречия, Гутред сделал большой глоток эля.
      – Но еще одно дает мне уверенность. Что мы знаем о Рагнаре? – Он осмотрелся. – Он ублюдок.
      – Осквернитель церквей, – согласился архиепископ Вульфхир со своего конца стола. – Похититель монахинь. Вор христовых невест. И он ответит за все свои грехи.
      – Конечно, – подтвердил Гутред. – Но вот что я о нем слышал. Только о нем, а не об остальных разрушителях церквей и похитителях монахинь. Он очень интересуется новым. Похож на меня. Любит заставлять людей говорить. По-своему. Я слышал, он поступает так. – В голосе капитана звучала профессиональная заинтересованность. – Если он кого-то захватывает, то первым делом – без всяких разговоров и споров – вырывает глаз. Потом, по-прежнему без разговоров, тянется к второму глазу. Если человек вспомнит что-то интересное, пока Рагнар готовится, что ж, он говорит. Не успеет – тем хуже для него. Рагнар так губит много людей, но люди недорого стоят. Говорят, он считает, что это сберегает ему много времени и сил.
      – И наш пленник сказал тебе, что он тоже так считает? – спросил один из черных священников снисходительным голосом. – У вас был дружеский разговор на профессиональные темы?
      – Нет. – Гутред снова отхлебнул эля. – Но я посмотрел на его ногти. Все коротко обрезаны. Кроме ногтя на правом большом пальце. Этот в дюйм длиной. И твердый, как сталь. Вот он. – И Гутред бросил на стол окровавленный ноготь.
      – Значит это Рагнар, – сказал в наступившей тишине король Элла. – Что же нам с ним делать?
      Воины в замешательстве переглядывались.
      – Ты считаешь, что обезглавливание для него слишком хорошо? – спросил Гутред. – Может, повесить его?
      – Или еще что-нибудь похуже? – добавил один из вельмож. – Как с бежавшим рабом? Может, монахи... что там за история со святым... святым.. Тем самым, с рашпером или... – Воображение ему изменило, он смолк.
      – У меня другая идея, – сказал Элла. – Мы можем отпустить его.
      Все ошеломленно смотрели на короля. Король наклонился вперед со своего высокого кресла, его острое подвижное лицо и проницательный взгляд по очереди обращались к каждому за столом.
      – Подумайте. Почему я король? Я король, потому что Осберт... – запретное имя вызвало дрожь у слушателей; вздрогнул и слуга с исполосованной спиной, стоявший за стулом Ульфгара, – потому что Осберт не сумел защитить королевство от набегов викингов. Он делал то, что мы всегда делали. Говорил всем, что нужно следить и самостоятельно организовывать оборону. И вот экипажи десяти кораблей обрушиваются на город и делают, что хотят, а жители соседних городов натягивают одеяла на голову и благодарят Бога, что это произошло не с ними. А я что сделал? Вы знаете, что я сделал. Отозвал всех, кроме наблюдателей, организовал отряды всадников, расположил в жизненно важных пунктах конные резервы рекрутов. И теперь, если они нападут на нас, у нас есть возможность добраться до них быстрее, чем они слишком углубятся, преподать им урок. Новые идеи.
      – Я считаю, что нам нужна еще одна новая идея. Мы можем отпустить его. Договориться. Он обещает держаться подальше от Нортумбрии, даст нам заложников, мы будем обращаться с ним как с почетным гостем, пока не прибудут заложники, и отошлем его с грудой подарков. Много это нам стоить не будет. А сберечь может много. Когда его обменяют, он уже оправится от разговора с Гутредом. Что скажете?
      Воины переглядывались, поднимали брови, удивленно качали головами.
      – Может сработать, – сказал Гутред.
      Вульфгар откашлялся, собираясь заговорить, его лицо покраснело от недовольства. Но его опередил голос черного монаха в конце стола.
      – Ты не должен этого делать, мой господин.
      – Почему?
      – Не должен. У тебя и другие обязанности, помимо мирских. Архиепископ, наш преподобный отец и недавний брат, напомнил нам о злых поступках Рагнара против Христовой церкви. Это деяния, направленные не против нас, не против христиан, – такие деяния мы должны прощать. Это деяния против святой церкви – а за них мы должны мстить всеми силами и от всего сердца. Сколько церквей сжег Рагнар? Сколько христиан, мужчин и женщин, продал язычникам и – еще хуже – поганым последователям Магомета? Сколько драгоценных реликвий уничтожил? Сколько похитил священных даров?
      – Грешно прощать такие деяния. Это поставит под вопрос спасение души всех сидящих за этим столом. Нет, король, отдай его нам. Позволь нам показать, что мы приготовили для тех, кто вступает в вражду с матерью церковью. И пусть весть об этом достигнет язычников за морем, пусть знают они, что рука церкви так же тяжела, как велика ее милость. Поместим его в змеиную яму. Пусть все говорят о змеином дворе короля Эллы.
      Король колебался. Но прежде чем он смог заговорить, другие монахи и сам архиепископ высказали свое согласие, а воины поддержали предложение с любопытством и одобрением.
      – Никогда не видел, как человека отдают змеям, – сказал Вульфгар, лицо его приобрело радостное выражение. – Вот чего заслуживают все викинги мира. Я так и скажу, вернувшись к своему королю, и прославлю мудрость и хитрость короля Эллы.
      Встал черный монах, который говорил, – страшный архидьякон Эркенберт.
      – Змеи готовы. Пусть пленника отведут к ним. И все будут присутствовать: советники, воины, слуги. Пусть все видят гнев и месть короля Эллы и матери церкви.
      Все встали. Элла вместе со всеми. На лице его выражение сомнения исчезло. Он видел единодушие совета. Вельможи начали расходиться, звали слуг, друзей, жен, любовниц. Все должны увидеть новое зрелище. Шеф, шедший за приемным отцом, обернулся в последний момент и увидел теснящихся у стола монахов.
      – Зачем ты так сказал? – спросил архиепископ Вульфхир у архидьякона. – Мы могли договориться с викингами, и наша бессмертная душа не пострадала бы. Почему заставил короля отправить Рагнара к змеям?
      Монах порылся в своем кошельке и, как Гутред, бросил на стол какой-то предмет. Потом еще один.
      – Что это, мой господин?
      – Монета. Золотая монета. И на ней письмо нечестивых последователей Магомета.
      – Монету отобрали у пленника.
      – Ты хочешь сказать, что он слишком нечестив, чтобы оставлять ему жизнь?
      – Нет, мой господин. Посмотри вторую монету.
      – Это пенни. Пенни нашей собственной чеканки, здесь, в Эофорвиче. На нем мое имя. Вот видишь – Вульфхир. Серебряный пенс.
      Архидьякон взял обе монеты и положил их назад в кошелек.
      – Очень плохой пенни, мой господин. Мало серебра, много свинца. Все, что может позволить себе церковь в наши дни. Серебро у нас кончается, мужланы не платят десятину. Даже благородные платят меньше. А кошельки язычников разбухают от золота, отобранного у верующих. Церковь в опасности, мой господин. Конечно, она не может так пострадать, чтобы не оправиться. Но если язычники и христиане сумеют договориться, они поймут, что мы им не нужны. Мы не должны допустить этого.
      Кивки согласия, даже со стороны архиепископа.
      – Значит, к змеям.

* * *

      В качестве змеиной ямы использовали старую каменную цистерну, оставшуюся еще от римлян; ее торопливо покрыли деревянным навесом от дождя. Монахи собора святого Петра в Эофорвиче гордились своими любимцами, блестящими змеями. Все лето по христианским землям Нортумбрии распространялось известие: ищите гадюк, ловите их на болотах и высокогорьях, приносите. Такая-то сумма освобождения от налога или от десятины за змею длиной в фут; больше – за полтора фута; еще больше – за старых змей-дедушек. И не проходила неделя, чтобы не приносили к custem viperarum – хранителям змей – извивающийся мешок; содержимое мешка осторожно высвобождали, кормили лягушками и мышами и поздравляли друг друга с их ростом. «Дракон не становится драконом, не побывав сначала змеей, – говорил один хранитель своим братьям. – Может, это справедливо и для наших гадюк».
      Теперь послушники развешивали по каменным стенам факелы, чтобы разогнать вечерние сумерки, таскали мешки с нагретым песком и соломой и расстилали их по дну цистерны, чтобы змеи ожили и рассердились. Появился хранитель, довольно улыбаясь, за ним шла процессия послушников, каждый гордо и осторожно нес кожаный мешок, в котором изгибались змеи. Хранитель по очереди брал каждый мешок, показывал его толпе, разместившейся вдоль стен цистерны, развязывал ремешки и медленно вываливал содержимое мешка в яму. Каждый раз он передвигался на несколько шагов, что разместить змей равномерно. Выполнив свою задачу, он отступил к краю прохода, оставленного для важных зрителей; вдоль прохода стояли личные телохранители короля.
      Наконец появились и они: король, его совет, личные слуги, посреди них вели пленника. У воинов севера есть поговорка: «Мужчина не должен хромать, пока у него ноги одинаковой длины». И Рагнар не хромал. Но ему трудно было держаться прямо. Гутред обошелся с ним не мягко.
      Вельможи отступили от края ямы, на краю ее остался пленник. Он улыбнулся сломанными зубами, руки его держали сзади сильные воины. На пленнике по-прежнему была его одежда из просмоленной козьей шкуры, которой он обязан своим прозвищем «Волосатые Штаны». Архидьякон Эркенберт протиснулся вперед, чтобы посмотреть на него.
      – Это змеиный двор, – сказал он.
      – Орм-гарт, – поправил Рагнар.
      Священник снова заговорил – на упрощенном английском, принятом среди торговцев: – Знай следующее. У тебя нет выбора. Если станешь христианином, сохранишь жизнь. Как раб. И тогда никакого орм-гарта. Но ты должен стать христианином.
      Рот викинга презрительно скривился. Он ответил на том же языке торговцев: – Вы жрецы. Я знаю ваш разговор. Ты говоришь, я буду жить. Как? Как раб, ты говоришь. Но ты не говоришь, а я знаю. Без глаз, без языка. С подрезанными сухожилиями, никакой ходьбы.
      Он начал распевать.
      – Я сражался тридцать зим, всегда был впереди, всегда рубил мечом. Я убил четыреста человек, изнасиловал тысячу женщин, сжег множество церквей, продал много детей. Многие плакали из-за меня, но я никогда не плакал из-за них. И вот я пришел к орм-гарту, как Гуннар, рожденный богом. Делайте, как хотите, пусть блестящие черви жалят мне сердце. Я не буду просить о милости. Я всегда отвечаю ударом меча!
      – Кончайте с ним! – рявкнул Элла, стоявший за викингом. Стражники начали подталкивать его вперед.
      – Стойте! – остановил их Эркенберт. – Сначала свяжите ему ноги.
      Несопротивлявшегося викинга грубо связали, подтащили к краю, поставили на самом краю, потом – он посмотрел на молчаливую толпу – столкнули вниз. Он упал ногами вперед, с грохотом упал прямо на клубок змей. Они зашипели и набросились на него.
      Человек в волосатых брюках и кожаной куртке рассмеялся, лежа на земле.
      – Не могут прокусить, – сказал кто-то разочарованно. – У него слишком плотная одежда.
      – Но можно ужались в руки и лицо, – возразил хранитель, ревниво оберегающий достоинства своих подопечных.
      Одна из самых больших гадюк действительно лежала всего в нескольких дюймах от лица Рагнара, они смотрели в глаза друг другу, раздвоенный язык змеи почти касался щеки пленника. Наступила долгая пауза.
      И вдруг голова человека метнулась в сторону, он широко раскрыл рот. Забились змеиные кольца, рот наполнился кровью, змея лежала без головы. Снова викинг рассмеялся. Медленно он начал перекатываться, сгибая тело со связанными руками и ногами, стараясь всем своим весом опуститься на змей.
      – Он убивает их! – со смертельной обидой закричал хранитель.
      Элла с отвращением шагнул вперед, щелкнул пальцами.
      – Ты и ты. У вас крепкие сапоги. Вытащите его оттуда.
      – Я тебе этого не забуду, – негромко сказал он расстроенному Эркенберту. – Ты всех нас выставил дураками.
      – А теперь развяжите ему руки и ноги, разденьте и свяжите снова. Ты и ты, принесите горячей воды. Змеи любят тепло. Если мы согреем ему кожу, змеи пойдут к нему.
      – Еще одно. На этот раз он будет лежать неподвижно, чтобы помешать нам. Привяжите одну руку к телу, а к запястью привяжите веревку. Так мы заставим его двигаться.
      Пленника, по-прежнему улыбающегося и молчащего, опустили снова. На этот раз сам король направлял спуск к тому месту, где было больше всего змей. Змеи тут же поползли к теплому телу, от которого на холоде шел пар. Женщины вскрикивали в отвращении, представляя себе, как трутся чешуйки гадюк о голую кожу.
      Король дернул веревку, снова и снова. Рука двинулась, гадюки зашипели, одна обеспокоенная ужалила, ощутила плоть, ужалила еще и еще, впуская в тело человека свой яд. На глазах зрителей медленно, медленно лицо его стало меняться, разбухать, синеть. И когда его глаза и язык распухли, он в последний раз заговорил.
      – Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi, – сказал он.
      – Что он говорит? – зашептались в толпе. – Что это значит?
      – Я не понимаю по-норвежски, – подумал Шеф, глядя со своего места. – Но я знаю, что ничего хорошего это не предвещает.

* * *

      «Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi». Эти слова звучали в сознании могучего человека несколько недель спустя и сотни миль к востоку. Человек стоял на носу большого корабля, медленно приближающегося к берегу Зеландии. Он услышал эти слова совершенно случайно. «Говорил ли Рагнар с собой?» – размышлял он. – «Или знал, что кто-нибудь услышит, поймет и запомнит?» Маловероятно, чтобы при английском дворе оказался человек, знающий норвежский достаточно, чтобы понять слова Рагнара. Но у умирающего бывают озарения. Может, он видит будущее. Может, Рагнар знал или догадывался, к чему приведут его слова.
      Но если это слова судьбы – а такие слова всегда найдут свое выражение, – то странными путями дошли они до него. В толпе вокруг орм-гарта стояла женщина, наложница одного знатного англичанина, «lemman», как называют англичане таких женщин. Но до того, как хозяин купил ее на рынке рабов в Лондоне, она исполняла ту же роль при дворе короля Мельсекнейла в Ирландии, а там многие говорили по-норвежски. Она услышала слова Рагнара и поняла их. Но у нее хватило ума не рассказывать об этом хозяину: «lemman», у которых не хватает ума, не переживают свою красоту. Но она рассказала об этих словах своему тайному любовнику, торговцу, отправляющемуся на юг. Тот пересказал их одному из своих спутников по торговому каравану. А рядом находился беглый раб, бывший рыбак; его это особенно заинтересовало, потому что он был свидетелем пленения Рагнара на берегу. В Лондоне, считая себя в безопасности, раб рассказывал эту историю в кабаках, зарабатывая кружку эля и кусок мяса в прибрежных трактирах, куда пускают всех: англичан и франков, фризов и датчан. Лишь бы серебро было. Так северянин услышал эту историю.
      Этот раб дурак, человек без чести. Он увидел в смерти Рагнара только забаву, необычность, развлечение.
      Мощный человек на носу корабля – Бранд – увидел гораздо больше. Поэтому он и принес сюда новость.
      Корабль шел по длинному фьорду, глубоко вдающемуся в плодородную равнину Зеландии, самого восточного из островов Дании. Ветра не было, паруса свернули и привязали к мачтам, и тридцать гребцов делали равномерные неторопливые гребки, весла покрывали гладкую поверхность спокойного моря рябью, легкое волнение ласкало берега. На богатых лугах мычали коровы, на удалении виднелись поля ржи.
      Бранд знал, что ощущение мира здесь обманчиво. Он находится в неподвижном центре самой грозной бури в Европе, и мир здесь обеспечивают сотни миль разрываемого войной моря и сожженные берега. В море его трижды останавливали военные корабли морского патрули – тяжелые корабли береговой охраны, не предназначенные для выхода в открытое море, полные людьми. Его пропускали с нарастающим интересом: всегда интересно посмотреть на человека, испытывающего свою удачу. Да и сейчас за ним идут два корабля, каждый вдвое больше размером, просто чтобы быть уверенным, что он не сбежит. Он знал, как знали и его люди, что худшее впереди.
      За ним кормчий передал весло другому моряку и прошел на нос. Несколько минут он стоял за капитаном, голова его едва достигала плеча Бранда, потом заговорил. Заговорил негромко, стараясь, чтобы не расслышали ближайшие гребцы.
      – Ты знаешь, я не из тех, кто заводит споры, – сказал он. – Но мы уже здесь, у нас у всех члены завязли в осином гнезде. Может, ты теперь скажешь, зачем это?
      – Ну, раз уж ты так долго не спрашивал, – так же негромко ответил Бранд, – назову тебе три причины, а ты уж выбирай.
      – Первая. Это наша возможность заслужить славу. Об этой сцене поэты и сочинители саг будут рассказывать до последнего дня, когда боги сразятся с гигантами и отродье Локи высвободится в мире.
      Кормчий улыбнулся.
      – У тебя достаточно славы, витязь из Галланда. И многие говорят, что те, с кем мы встретимся, и есть отродье Локи. Особенно один из них.
      – Ну, тогда вторая. Тот английский раб, беглец, рассказавший нам эту историю, рыбак, сбежавший от монахов Христа, ты видел его спину? Его хозяева заслуживают всех горестей на земле, и я могу послать их им.
      На этот раз кормчий рассмеялся вслух, хотя по-прежнему негромко.
      – А ты видел кого-нибудь живого после разговора с Рагнаром? И говорят, те, с кем мы встретимся, еще хуже. Особенно один из них. Может, он и монахи Христа стоят друг друга. Но что об остальных?
      – Тогда, Стейнульф, мы подходим к третьей причине. – Бранд легко приподнял серебряную подвеску, свисавшую на ремешке с его шеи и лежавшую на груди, на рубашке: молот с короткой рукоятью и с широкой головкой. – Меня попросили сделать это, выполнить службу.
      – Кто попросил?
      – Тот, кого мы оба знаем. Во имя того, кто придет с севера.
      – Ага. Ну, ладно. Этого для нас обоих достаточно. Может, и для всех нас. Но я собираюсь сделать кое-что, прежде чем мы причалим.
      Убедившись, что капитан видит, что он делает, кормчий взял подвеску, висевшую у него на шее на длинном ремешке, и спрятал ее под рубашкой, затянув воротник так, чтобы ремешка не было видно.
      Бранд медленно повернулся лицом к экипажу и проделал то же самое. Как один, гребцы прекратили ударять веслами по воде. Все убрали из виду свои подвески. И снова принялись грести.
      На причале впереди виднелись люди, они ни разу не посмотрели в сторону приближающегося военного корабля, изображая полнейшее равнодушие. За ними, как перевернутая плоскодонка, виднелся корпус большого драккара; а еще дальше множество сараев, навесов, складов, ночлежек, лодочных дворов по обе стороны фьорда, кузниц, канатных мастерских, загонов для скота. Это сердце морской империи, центр силы, бросающей вызов королевствам, дом бездомных воинов.
      Человек, сидевший на самом краю причала, перед всеми, встал, зевнул, красноречиво потянулся и посмотрел в другом направлении. Опасность. Бранд начал отдавать приказы. Двое его людей, стоявших у фала, подняли на мачту щит, на нем свеженарисованный белый знак мира. Еще два побежали вперед, на самый конец носа, сняли драконью голову с разинутой пастью с ее колышков, отнесли подальше от борта и тщательно завернули в ткань.
      На берегу неожиданно появилось больше людей, все они теперь смотрели на корабль. И никак его не приветствовали. Но Бранд знал, что если бы он не соблюдал определенный церемониал, его встретили бы по-другому. И при мысли о том, что могло бы случиться – все еще может случиться – он почувствовал, как непривычно дрогнул живот, словно его мужское естество захотело уползти туда. Он отвернулся от берега, чтобы выражение лица его не выдало. Никогда не показывай страха. Никогда не показывай боль. Он ценил это больше самой жизни.
      Он понимал, что в игре, которую он собирается начать, ничто не может быть опаснее, чем проявление неуверенности. Он собирается поймать на приманку своих смертельно опасных хозяев, вовлечь их в свой рассказ, вести себя не как проситель, а вызывающе.
      Он собирается бросить им вызов, публичный и ошеломляющий, и у них не будет выбора. Они вынуждены будут принять этот вызов. В таком деле полумеры непозволительны.
      Корабль коснулся носом причала, бросили канаты, их поймали и обернули вокруг кнехтов, по-прежнему все с тем же подчеркнутым выражением незаинтересованности и безразличия. Человек с причала сверху вниз смотрел на корабль. Если бы здесь был торговый пост, он спросил бы моряков о грузе, кто хозяин, откуда. Но этот человек только выразительно поднял бровь.
      – Бранд. Из Англии.
      – Многих людей зовут Бранд.
      По знаку капитана двое моряков перебросили на причал трап. Бранд прошел по нему, заткнув большие пальцы за пояс, и остановился, глядя на начальника причала. На ровной поверхности он смотрел сверху вниз, далеко вниз. И с удовольствием заметил, как дрогнул взгляд начальника причала, человека тоже не мелкого. Тот понял, что в хватке один на один ему против Бранда не устоять.
      – Некоторые зовут меня Вига-Бранд. Я из Галланда, где люди выше датчан.
      – Убийца-Бранд. Я о тебе слышал. Но у нас много убийц. Нужно больше, чем имя, чтобы тебя тут приветствовали.
      – У меня есть новости. Новости о родне.
      – Новости должны быть достойными, чтобы их выслушали. Ты ведь пришел без приглашения и пропуска.
      – Новости достойные. – Бранд посмотрел прямо в глаза начальнику причала. – Пойдем, и услышишь сам. Пусть твои люди тоже идут. И тот, кто не пойдет слушать, до конца дней будет проклинать свою лень. Но, конечно, если у тебя важное свидание в нужнике, не могу просить тебя не снимать штаны.
      Бранд прошел мимо начальника причала и направился к большому столбу дыма, поднимавшегося от длинного дома, зала благородных родов. Ни один враг не видел его и остался в живых, чтобы рассказать об этом. Это сам Бретраборг. Люди Бранда молча спустились с корабля и последовали за ним.
      Начальник причала улыбнулся. Он сделал знак своим людям, те достали спрятанные мечи и копья и тоже потянулись к большому дому. В двух милях на сторожевой вышке разрешающе приспустили флаг.
      Из многих окон с раскрытыми ставнями в зал проходил свет, но Бранд остановился, давая возможность глазам привыкнуть, потом огляделся, стараясь разобраться в окружении. Он знал, что много лет об этой сцене будут рассказывать в песнях и сагах – если он справится со своей ролью. В следующие несколько минут он заработает либо немеркнущую славу, либо неминуемую смерть.
      В зале сидело и стояло множество мужчин, они бродили по залу, играли в разные игры. Никто не посмотрел на вошедшего, но он знал, что его присутствие замечено. Когда глаза привыкли, он понял, что строгого порядка в зале нет, напротив, порядка словно старательно избегали: все выглядит так, как будто воины, все подлинные drengir, равны. Но все же в одном конце зала было небольшое пространство, куда никто не входил. Там сидели четверо, очевидно, занятые своими делами.
      Бранд направился к ним, и неслышные шаги его морских мягких сапог стали вдруг слышны в неожиданно наступившей тишине.
      Он дошел до четверых.
      – Приветствую! – Он говорил сознательно громко, чтобы его все услышали. – Я принес новости. Новости для сыновей Рагнара.
      Один из четверых, оглянувшись через плечо на Бранда, снова стал подпиливать ноготь.
      – Серьезные новости должны быть у человека, явившегося в Бретраборг без приглашения и пропуска.
      – Да, это серьезные новости. – Бранд набрал полные легкие воздуха, он контролировал свое дыхание. – Новости о смерти Рагнара.
      Полная тишина. Человек, заговоривший с ним, продолжал заниматься своими ногтями, теперь это был ноготь левого указательного пальца. Но нож его скользнул, прорезав палец до кости. Человек не шевельнулся, не издал ни звука.
      Заговорил второй из четверки. Он при этом взял с доски шашку, собираясь сделать ход. Мощный широкоплечий мужчина с седеющими волосами.
      – Расскажи нам, – произнес он невозмутимо, тщательно стараясь не проявлять никаких эмоций. – Как умер наш старый отец Рагнар? Это неудивительно: ему уже было много лет.
      – Все началось на берегу Англии, где он потерпел крушение. Я слышал о том, что его захватили люди короля Эллы. – Бранд слегка изменил тон голоса, чуть насмешливо подражая невозмутимости второго Рагнарсона. – Мне кажется, им было нетрудно это сделать, потому что, как ты говоришь, ему уже было много лет. Может, он даже не сопротивлялся.
      Седеющий человек по-прежнему держал в пальцах шашку, пальцы сжимались все крепче, крепче. Кровь брызнула из-под ногтей на доску. Человек поставил шашку, передвинул ее раз, два, снял с доски шашку противника.
      – Я взял, Айвар, – заметил он.
      Заговорил тот, с которым он играл. Это был мужчина с такими светлыми волосами, что они казались почти белыми; волосы были откинуты назад и перевязаны льняной лентой. Он посмотрел на Бранда глазами, бесцветными, как замерзшая вода, под немигающими веками.
      – И что они сделали с ним, когда поймали?
      Бранд смотрел в немигающие глаза светловолосого. Он пожал плечами, по-прежнему изображая невозмутимость.
      – Отвели к королю Элле к его двору в Эофорвиче. Дело сочли не очень важным. Решили, что перед ними обычный пират. Я думаю, ему задали кое-какие вопросы, немного позабавились. Но потом устали и решили предать его смерти.
      В мертвой тишине Бранд разглядывал свои ногти. Он чувствовал, что его игра достигла самой опасной точки. Он снова пожал плечами.
      – В конце концов его отдали жрецам Христа. Мне кажется, его не сочли достойным умереть от руки воина.
      Бледные щеки его собеседника вспыхнули. Он, казалось, задыхается. Щеки краснели все больше, пока лицо не стало алым. Он начал медленно раскачиваться, из глубины горла доносился низкий кашель. Глаза его выпучились, алый цвет сменился пурпуром – в полутьме зала лицо его казалось почти черным. Медленно раскачивание прекратилось, человек, казалось, выиграл какую-то внутреннюю битву с самим собой, кашель стих, лицо снова побледнело.
      Четвертый человек, стоявший рядом с тремя братьями, следил за игрой в шашки, опираясь на копье. Он не шевельнулся, не заговорил, глаза его были опущены. Но вот он медленно поднял голову и посмотрел на Бранда. Впервые высокий посланец дрогнул. Он слышал об этих глазах, хотя не верил рассказам: зрачки поразительно черные, окруженные белком цвета свежевыпавшего снега; зрачки окружены этим белком со всех сторон, как краска окружает центральное острие щита. Глаза блеснули, как лунный свет на металле.
      – И как же король Элла и жрецы Христа решили в конце концов убить старика? – спросил четвертый Рагнарсон, спросил негромко, почти мягко. – Вероятно, ты скажешь нам, что это было нетрудно.
      Бранд ответил прямо и правдиво, больше не рискуя.
      – Его бросили в змеиную яму, в змеиный двор, в орм-гарт. Я понял, что вначале были некоторые затруднения, змеи не хотели кусать, и тогда – так я слышал – Рагнар укусил их первым. Но в конце концов они его ужалили, и он умер. Медленной смертью, и ни одной раны от оружия. Нечем будет гордиться в Валгалле.
      У человека со странными глазами не дрогнула ни одна мышца. Наступила пауза, долгая пауза; замершая в напряжении аудитория ждала, что он сделает знак, что слышал, что проявит какое-то нарушение самоконтроля, как его братья. Но вот человек выпрямился, передал копью одному из зрителей, сунул пальцы за пояс, приготовился говорить.
      Зритель, которому он передал копье, удивленно ахнул. Все повернулись к нему. Тот молча поднял ясеневое древко. На нем видны были углубления, следы, где его сжимали пальцы. Легкий гул удовлетворения пробежал по залу.
      Прежде чем человек со странными глазами смог заговорить, Бранд улучил момент и помешал ему. Задумчиво потянув себя за усы, он заметил: – Есть кое-что еще.
      – Да?
      – После того как змеи его ужалили и он лежал, умирая, Рагнар заговорил. Его, конечно, не поняли, потому что он говорил не на их языке, не на norroent mal, но кое-кто услышал и передал его слова; в конце концов мне повезло, и они дошли до меня. У меня нет ни приглашения, ни пропуска, как вы только что сказали, но мне показалось, что вам интересно будет услышать.
      – И что же сказал старик, умирая?
      Бранд возвысил голос, так что слышно стало по всему залу, как герольд, бросающий вызов.
      – Он сказал: «Gynthja mundu grisir ef galtar hag vissi».
      На этот раз переводчик не понадобился. Весь зал понял слова Рагнара: «Когда поросята узнают, как умер старый боров, вот уж они захрюкают».
      – Поэтому я и явился без приглашения, – продолжал Бранд звонким вызывающим голосом. – Хотя мне говорили, что это опасно. Я люблю слушать хрюканье. И я пришел к поросятам. Эти поросята вы. Ты, Халвдан Рагнарсон, – кивнул он человеку с ножом, – Ты, Убби Рагнарсон, – первый игрок в шашки. – Ты, Айвар Рагнарсон, известный своими светлыми волосами. И ты, Сигурт Рагнарсон. Я теперь понимаю, почему тебя прозвали Орм-и-Ауга «Змееглазый».
      – Не думаю, чтобы моя новость вас порадовала. Но вы должны согласиться, что она стоит того, чтобы ее выслушать.
      Четверо мужчин теперь все стояли, глядя на него, всякое напускное равнодушие с них слетело. Выслушав его, они кивнули. Медленно начали улыбаться, у всех было одно и то же выражение лица, и впервые стало заметно, что это братья, члены одной семьи. Зубы их сверкали.
      В те дни у монахов и священников была молитва: «Domine, libera nos a furore normannorum» – «Боже, упаси нас от ярости северян». И если бы они увидели лица братьев, любой разумный монах тут же добавил бы: «Sed praesepe, Domini, a humore eorum» – «Но особенно, Господи, от их веселья».
      – Да, мы должны были услышать эту новость, – сказал Змееглазый, – и мы благодарим тебя за нее. Вначале мы подумали, что ты говоришь неправду об этом деле, поэтому мы могли показаться тебе недовольными. Но то, что ты сказал в конце, – да, это голос нашего отца. Он знал, что кто-нибудь его услышит. И расскажет нам. И он знал, что мы сделаем. Правда, парни?
      По его знаку кто-то подкатил большую колоду для рубки, отпиленный срез толстого дуба. Четверо братьев взялись за него и плотно уложили на пол. Сыновья Рагнара собрались вокруг колоды, каждый поставил на нее ногу. Они заговорили вместе, следуя ритуалу: – Мы стоим на этой колоде и клянемся...
      – ...вторгнуться в Англию и отомстить за нашего отца... – сказал Халвдан.
      – ...захватить короля Эллу и предать его мучительной смерти за смерть Рагнара, – это Убби.
      – ...победить все английские королевства и подчинить нам всю землю, – Сигурт, Змееглазый.
      – ...отомстить серным воронам, жрецам Христа, по чьему совету отца отдали в орм-гарт, – сказал Айвар. Кончили они снова хором: – ...и если мы отступим от своих слов, пусть нас презирают и отвергают боги Асгарда, и пусть мы никогда не присоединимся к отцу и к нашим предкам в их жилище.
      И когда они кончили, огромный зал с закопченными потолочными балками заполнился гулом одобрительный выкриков четырехсот человек, ярлов, витязей, капитанов, кормчих всего пиратского флота. Снаружи рядовые, собравшиеся из своих ночлежек, возбужденно подталкивали друг друга, зная, что принято важное решение.
      – А теперь, – Змееглазый перекрыл гул, – расставьте столы, расстелите доски. Ни один человек не может принять наследство отца, пока не выпьет эля за его упокой. Мы будем пить на поминках Рагнара, пить, как герои. А утром соберем всех людей и все корабли и поплывем в Англию, и там никогда нас не забудут и не избавятся от нас.
      – А теперь пейте. Незнакомец, садись к нашему столу и расскажи нам еще об отце. Когда Англия станет нашей, тебе там всегда найдется место.

* * *

      Далеко отсюда Шеф, смуглый юноша, приемный сын Вульфгара, лежал на соломенном матраце. От влажной почвы Эмнета поднимался туман, и только тонкое одеяло защищало от него юношу. В теплом зале с толстыми деревянными стенами спит в удобстве его приемный отец Вульфгар, рядом в тепле, если не в любви мать Шефа, леди Трит. В теплой постели рядом с комнатой родителей спит Альфгар. Там же и Годива, дочь наложницы. По возвращении Вульфгара все наелись жареного и вареного, печеного и настоянного – утки и гуси с болот, щука и минога с рек.
      Шеф поел овсянки и ушел в хижину у кузницы, где он работал, и только друг позаботился о его свежих рубцах. Но теперь он погрузился в объятия сна. Если это сон.

* * *

      Он видит темное поле где-то на краю мира, освещенное только пурпурным небом. На поле лежат бесформенные груды тряпок, костей, кожи, белые черепа и ребра видны сквозь остатки великолепных доспехов. По всему полю прыгают и толпятся птицы – целая армия больших черных птиц с мощными черными клювами. Они сильно бьют клювами в пустые глазницы, разрывают кости в поисках кусочка мяса или мозга. Но кости эти они перебирали уже много раз, они сухие; птицы начинают громко каркать и клевать друг друга.
      Но вот они стихли, успокоились, собрались вместе вокруг четырех черных птиц. Слушают карканье этих четырех, а те каркают все громче и громче, все более угрожающим тоном. Потом вся стая поднимается в пурпурное небо, кружит, образуя темный строй, и потом, как единый организм, устремляется к нему, к Шефу, туда, где он стоит. Передняя птица летит прямо на него, он видит ее немигающий золотой глаз, устремленный к его лицу черный клюв. Но не может пошевелиться, увернуться: что-то прочно держит его за голову; он чувствует, как черный клюв погружается в мякоть его глаза.

* * *

      Шеф проснулся с криком, соскочил с матраца, закутался в тонкое одеяло и посмотрел сквозь дыру в стене на болото в тумане. С другого матраца его окликнул его друг Хунд: – Что случилось, Шеф? Что тебя испугало?
      Какое-то время он не может ответить. Потом раздается словно карканье – он не знает сам, что говорит:
      – Вороны! Вороны летят!

3

      – Вы уверены, что высадилась Великая Армия? – Голос Вульфгара звучал гневно, но неуверенно. Он не хотел верить в такую новость. Но открыто бросить вызов вестнику он тоже не решался.
      – В этом нет сомнений, – ответил Эдрич, королевский тан, доверенный слуга Эдмунда, короля восточных англов.
      – И армию ведут сыновья Рагнара?
      Еще более страшное для Вульфгара известие, подумал Шеф, незаметно стоя в дальнем углу и слушая споры. Все фримены Эмнета собрались в зале своего господина, вызванные скороходами. Ибо хоть фримен в Англии может потерять все: землю, все, что положено по обычному праву, даже родство, – если не ответит на призыв своего господина, но именно поэтому фримены имеют право присутствовать при обсуждении дела, из-за которого их вызывают.
      Другое дело, имеет ли право находиться здесь Шеф. Но пока ошейник раба на него еще не одели, а фримен, стоявший у входа на страже, все еще в долгу перед Шефом за починенный плуг. Поэтому он с сомнением хмыкнул, посмотрел на меч и обшарпанные ножны на боку Шефа и решил не обострять положение. И вот Шеф стоит в самом конце комнаты среди самых бедных крестьян Эмнета и старается услышать, что говорят.
      – Мои люди говорили со многими крестьянами, видевшими их, – сказал Эдрич. – Они рассказывают, что армию возглавляют четыре великих воина, сыновья Рагнара, все в равном статусе. Ежедневно воины собираются вокруг большого знамени со знаком черного ворона. Это знамя Ворона... этого Ворона вышили за одну ночь дочери Рагнара, и он расправляет крылья в знак победы и складывает их при поражении. Знакомая история, и очень страшная. Деяния сыновей Рагнара известны по всей Северной Европе, куда бы ни плыли их корабли: в Англию, Ирландию, Францию, Испанию и даже в земли за Средиземным морем, откуда они вернулись с богатой добычей. Так почему они теперь обратили свой гнев против бедных крошечных королевств восточных англов? Лицо Вульфгара становилось все беспокойнее, он тянул себя за длинные усы.
      – И где они разбили лагерь?
      – На лугах у Стура, южнее Бердискварда. – Королевский тан Эдрич явно терял терпение. Он уже несколько раз повторял все это, и не в одном месте. С каждым мелким лендлордом все то же самое. Им не нужны сведения, они хотят только найти предлог не исполнять свой долг. Но от этого он ожидал большего, этот известен своей ненавистью к викингам. Говорят, он скрестил меч с самим знаменитым Рагнаром.
      – Так что же нам делать?
      – Приказ короля Эдмунда: все фримены, способные носить оружие, должны собраться в Норвиче. Все от пятнадцати и до пятидесяти. Нам нужна армия не менее сильная, чем у них.
      – А сколько их? – спросил один из богатых хозяев из переднего ряда.
      – Триста кораблей.
      – А людей сколько?
      – На каждом корабле обычно три дюжины гребцов, – кратко и неохотно ответил королевский тан. Это трудный момент. Как только эти деревенщины поймут, против чего им придется выступать, они могут не сдвинуться с места. Но его долг сказать им правду.
      Наступила тишина, у всех в голове было одно и то же. Шеф, соображавший быстрее других, сказал: – Триста кораблей по три дюжины весел в каждом. Девять сотен дюжин. Десять дюжин – это долгая сотня. Больше десяти тысяч человек. И все воины, – добавил он, скорее удивленно, чем испуганно.
      – Мы не можем сражаться с ними, – решительно сказал Вульфгар, отводя взгляд от приемного сына. – Нужно заплатить дань.
      Терпение Эдрича кончилось.
      – Решать королю Эдмунду. И ему придется заплатить меньше, если Великая Армия увидит, что ей противостоит не меньшее войско. Но я здесь не для того, чтобы слушать ваши разговоры, – я привез приказ, и вы должны повиноваться. Вы и все землевладельцы Апвелла и Аутвелла и всех деревень между Эли и Висбечем. Королевский приказ: собраться здесь и завтра выступить к Норвичу. Каждый человек, способный в Эмнете владеть оружием, должен отправиться, или его ждет королевское наказание. Такой приказ получил я, и этот приказ относится и к вам. – Он повернулся, глядя в комнату, полную людей с встревоженными несчастными лицами. – Фримены Эмнета, что скажете?
      – Мы готовы, – импульсивно воскликнул Шеф.
      – Он не фримен, – рявкнул Альфгар со своего места рядом с отцом.
      – Лучше ему им быть. Иначе он бы тут не стоял. Неужели вы не можете принять решение? Вы слышали приказ короля.
      Слова Эдрича заглушил медленный неохотный ропот. Фримены Эмнета выражали согласие.

* * *

      В лагере викингов у Стура все обстояло по-другому. Здесь решения принимали четыре сына Рагнара. Они слишком хорошо знали друг друга, и потому им нужны были лишь самые короткие обсуждения.
      – В конце концов они заплатят, – сказал Убби. Он и Халвдан очень похожи на остальных викингов, и физически, и по темпераменту. Халвдан румяный, второй поседевший, оба мощные и опасные бойцы. С такими нужно считаться.
      – Мы должны решить сейчас, – сказал Халвдан.
      – Кто же это будет? – спросил Сигурт.
      Четверо на несколько мгновений задумались. Нужен опытный человек, который справится с заданием. И в то же время такой, кто им не очень нужен, без кого они смогут обойтись.
      – Сигварт, – сказал наконец Айвар. Его бледное лицо не дрогнуло, бесцветные глаза оставались устремленными в небо; он произнес только одно слово. Это было не предложение, а ответ. Тот, кого звали Бескостным, хотя не в его присутствии, предложений не делал. Братья задумались, одобрили.
      – Сигварт! – позвал Сигурт Змееглазый.
      В нескольких ярдах от них сидел ярл Малых островов за игрой в бабки. Он закончил бросок, чтобы показать свой дух независимости, но потом распрямился и с надеждой направился к небольшой группе предводителей.
      – Ты меня звал, Сигурт.
      – У тебя пять кораблей? Хорошо. Мы считаем, что англичане и их маленький король Эдмунд пытаются играть с нами в глупые игры. Сопротивляются, пытаются торговаться. Нехорошо. Мы хотим, чтобы ты показал им, с кем они имеют дело. Проведи корабли выше по берегу, потом поверни на запад. Иди в глубь суши, причини как можно больше ущерба, сожги несколько деревень. Покажи им, что случится, если они спровоцируют нас. Ты знаешь, что делать.
      – Да. Делал и раньше. – Он колебался. – А что с добычей?
      – Все, что заберете, ваше. Но вы идете не за добычей. Сделай что-нибудь такое, чтобы они запомнили. Сделай, как сделал бы Айвар.
      Ярл снова улыбнулся, но с еще большей неуверенностью, как все люди, когда упоминалось имя Айвара Рагнарсона.
      – Где ты высадишься? – спросил Убби.
      – В месте, которое называется Эмнет. Я был там однажды. Нашел себе там хорошую курочку. – Улыбку ярла прервало резкое движение Айвара.
      Сигварт назвал глупую причину. Он отправляется не для того, чтобы повторить глупые эскапады своей юности. Это недостойно воина. К тому же такие проблемы Айвар не обсуждает.
      Прошло несколько мгновений. Айвар откинулся в своем кресле и обратил внимание на что-то другое. Они все знают, что Сигварт не лучший в их армии. Именно поэтому его и посылают.
      – Выполни свою работу и не думай о курочках, – сказал Сигурт. И махнул рукой, отпуская ярла.
      Но свое дело Сигварт знает. На рассвете два дня спустя пять кораблей осторожно входили в устье реки Узы, пока еще был прилив. Час напряженной гребли привел их вверх по реке, насколько позволяла осадка. Наконец кили заскребли по песку. Драконьи носы уперлись в берег, люди хлынули с кораблей. Немедленно те, кто остался охранять корабли, оттащили их назад, к отмелям. Там они недоступны для нападения местных конных рекрутов.
      Самые молодые и подвижные воины из отряда Сигварта уже двинулись вперед. Отыскали небольшое стадо пони, зарубили пастуха и поскакали на поиски других лошадей. Захватывая лошадей, они отправляли их в отряд. И когда солнце поднялось сквозь утренний туман, сто двадцать человек двигались верхом по извилистой грязной тропе к цели.
      Они двигались тесной, хорошо обученной группой. Держались вблизи друг от друга, предотвращая возможные нападения с флангов, рассчитывали на свою силу и неожиданность, которые сломят сопротивление. Когда они достигали какого-нибудь населенного места: фермы, сада, деревушки, центральная группа останавливалась ненадолго – за это время воин успеет только помочиться. Самые легкие на быстрых лошадях охватывали деревушку с флангов и заходили сзади. Останавливались. Так они мешали сбежать кому-нибудь, кто может поднять тревогу. Потом нападала центральная группа. Приказ у воинов был прост, настолько прост, что Сигварт не трудился повторять его.
      Они убивали всех встречных: мужчин, женщин, детей, младенцев в колыбелях – убивали сразу, не задавая никаких вопросов, не ища развлечения. Потом снова строились и двигались дальше. И никого не грабили. Пока. И по строжайшему приказу не поджигали.
      И к середине дня коридор смерти был прорублен в мирной английской сельской местности. Ни одного человека не осталось в живых. Далеко за нападающими жители начинали замечать, что их соседи не шевелятся, замечали, что пропадают лошади, и наконец видели трупы в полях. Звонили церковные колокола и зажигались тревожные маяки. Но перед викингами никто не подозревал об их смертельно опасном присутствии.

* * *

      В этот же день, но значительно позже, чем викинги, выступил в путь и отряд из Эмнета. Пришлось ждать, пока неохотно подтянутся люди из Апвелла, Аутвелла и со всей округи. Потом землевладельцы долго здоровались друг с другом и громогласно обменивались любезностями. Потом Вульфгар решил, что нельзя выступать на пустой желудок и великодушно распорядился выдать предводителям выдержанного эля, а всем остальным пива. Много часов после восхода сто пятьдесят вооруженных всадников, военная сила четырех приходов, двинулись по дороге через болото. Дорога приведет их к реке Узе и дальше к Норвичу. И даже на этой ранней стадии их все время задерживали: то у кого-то подпруга расслабилась, то кому-то потребовалось опорожнить внутренности, кое-кто уходил прощаться с женами или другими родственниками. Отряд ехал без предосторожностей и ничего не подозревал. И первый намек на присутствие викингов получил, выехав за поворот и увидев приближающуюся сплоченную группу воинов.
      Шеф ехал сразу за предводителями, как можно ближе к королевскому тану Эдричу. То, что он заговорил на совете, понравилось Эдричу. Никто не отправит Шефа назад, пока здесь есть Эдрич. Но Шеф здесь присутствует не как воин – Альфгар поторопился объяснить ему это, – а как кузнец, он не фримен на военной службе. Но по крайней мере у него не отобрали его самодельный меч.
      Шеф увидел викингов раньше остальных, услышал удивленные крики предводителей.
      – Кто эти люди?
      – Это викинги!
      – Не может быть! Они в Саффолке! Мы все еще ведем переговоры.
      – Это викинги, пустоголовые! Быстрее спускайте толстые зады с лошадей, стройтесь для схватки. Вы тоже, спешивайтесь, спешивайтесь! Держателей коней – в тыл. Снимайте щиты со спин и стройтесь.
      Эдрич, королевский тан, кричал изо всех сил, он вертелся на своем коне среди суматохи английских всадников. Люди медленно начинали понимать, что происходит, спускаться с лошадей, искать оружие, которое убрали, чтобы удобнее было ехать. Продвигаться вперед или назад, в зависимости от личных склонностей, от храбрости или трусости.
      Шефу мало что нужно было готовить: он был самым бедным в колонне. Он бросил узду своей клячи, неохотно данной взаймы приемным отцом, снял со спины деревянный щит и высвободил свое единственное оружие – меч – в ножнах. Из доспехов у него только кожаная куртка, на нее нашиты шляпки гвоздей, какие он сумел найти. Он занял место непосредственно за Эдричем и подготовился, сердце билось быстро, от возбуждения сжало горло. Но прежде всего он испытывал огромное любопытство. Как сражаются эти викинги? Как происходит битва?

* * *

      Со стороны викингов Сигварт понял ситуацию, как только увидел первых всадников. Опустив ноги, он приподнялся в седле, повернулся и отдал короткий приказ. И немедленно колонна викингов внешне беспорядочно распалась. Через мгновение все спешились. Один из пяти, заранее получивший это задание, хватал уздечки и отводил лошадей в тыл; как только эти люди отошли от отряда, они пригнулись, вбили в землю колышки и привязали к ним лошадей. И сразу две дюжины держателей лошадей выстроились за основной массой, образуя резерв.
      Тем временем остальные на двадцать ударов сердца остановились. Некоторые просто мрачно молчали, другие быстро перевязывали обувь, глотали воду или мочились прямо на месте. Потом все одновременно сняли щиты, освободили мечи, переложили топоры в левую руку, взяли в правую длинные боевые копья. Без дальнейших приказов они вытянулись в линию, в два человека толщиной, от одного края дороги до другого. По обе стороны болото. И по приказу Сигварта двинулись вперед быстрым шагом, при этом фланги начали отставать, и образовалась широкая стрела, нацеленная прямо на английских рекрутов. В центре стрелы шел сам Сигварт. За ним его сын Хьорварт вел десятку лучших воинов; когда строй англичан будет прорван, это люди должны пройти в брешь и ударить с тыла, уничтожая тех, кто попытается сбежать, превращая отступление в бегство.

* * *

      Англичане образовали неровную линию толщиной в три-четыре человека, также протянувшуюся от края до края дороги. Проблему лошадей они решили, бросив их, животные остались стоять на месте или побрели куда-то в сторону. Среди пони затерялось несколько человек, они как можно незаметнее стали отходить. Но не очень много. После трех поколений набегов и войн и англичан накопилось много долгов, которые они хотели отплатить; к тому же никто не хотел подвергаться насмешкам соседей. Воины подбадривали друг друга. Но приказов не было. Оглянувшись, Шеф обнаружил, что оказался в одиночестве, непосредственно за дворянами в доспехах, оставшимися верхом. По мере того как острие стрелы викингов приближалось, англичане бессознательно отступали направо и налево. Только самые решительные готовы были принять первый удар; он придется сюда, если дрогнет Вульфгар и его окружение. Говорят, что строй клином – изобретение бога войны викингов. Что произойдет, когда этот клин ударит?
      Англичане начали бросать копья, некоторые не долетали, другие викинги легко отражали щитами. Неожиданно одновременно викинги перешли на бег. Один, два, три шага, все одновременно откинули назад правые руки, и на английский центр обрушился дождь копий. Шеф видел, как перед ним Эдрич искусно отразил копье центром щита, так что оно отлетело назад, другое копье он ударил краем щита, и оно упало у его ног. Рядом с Шефом дворянин опустил щит, чтобы отразить копье, нацеленное ему в живот, и тут же другое копье пробило ему бороду и горло. Другой лендлорд выругался: ему в щит попали одновременно три копья, он пытался обрубить их мечом, потом попытался сбросить ставший неожиданной помехой щит с руки. Но не успел он это сделать, как клин викингов ударил.
      Шеф увидел, как впереди предводитель викингов нанес мощный удар Вульфгару. Англичанин отразил его щитом, попытался нанести ответный удар мечом. Но викинг уже оправился и нанес новый удар изо всех сил – слева. Вульфгар и этот удар отразил, лезвие его меча со звоном встретило лезвие викинга, но Вульфгар потерял равновесие. Неожиданно викинг нанес удар рукоятью меча в лицо, шишкой щита ударил по ребрам и потом отбросил в сторону. Он сделал шаг, собираясь прикончить противника, и тут на него прыгнул Шеф.
      Несмотря на свой огромный рост, викинг оказался исключительно проворен. Он отпрыгнул в сторону на шаг и ударил по незащищенной голове юноши. За то короткое время, что Шеф наблюдал за битвой, он понял две вещи. Во-первых, в сражении все нужно делать изо всех сил, без того подсознательного сдерживания, которое бывает на тренировках. Он всю свою приобретенную за кузнечным горном силу вложил в ответный удар. Во-вторых, никаких перерывов, передышек между ударами в битве не бывает. И когда викинг повернулся к нему, Шеф был готов его встретить. На этот раз он парировал удар выше. Услышал звон, и над его головой пролетел обломок меча. Не мой, подумал Шеф. Не мой! Он сделал еще один шаг вперед и нацелился викингу в промежность.
      И тут что-то толкнуло его в бок, он потерял равновесие, отскочил и увидел, что его место занял Эдрич. Тот что-то кричал. Оглянувшись, Шеф увидел, что клин викингов прорвал строй англичан. Половина дворян лежала на земле. Вульфгар, все еще на ногах, ошеломленно пятился, но его окружил десяток викингов, прорвавшихся через разорванный строй. Шеф обнаружил, что он кричит, размахивает мечом, зовет к себе ближайшего викинга. На мгновение викинг и юноша смотрели в глаза друг другу. Потом мужчина повернул, следуя приказу, и начал теснить английский фланг в болото.
      – Беги! – крикнул Эдрич. – Мы разбиты! Сейчас нам ничего не сделать. Беги. Может, нам удастся уйти.
      – Отец! – крикнул Шеф, попытался приблизиться к Вульфгару, чтобы схватить его за пояс и увести.
      – Слишком поздно, он упал.
      И правда. Ошеломленный тан получил еще один сильный удар по шлему, пошатнулся, и его окружила волна викингов. Викинги по-прежнему занимались флангами, но в любой момент могли двинуться вперед и свалить тех немногих, что еще оставались в центре. Шеф обнаружил, что его схватили за воротник и тащат назад.
      – Придурки. Необученные рекруты. Чего от них ждать? Хватай лошадь, парень.
      И через несколько секунд Шеф уже сказал назад по той дороге, по которой пришел. Его первая битва кончилась.
      И кончилась через несколько секунд после того, как он нанес первый удар.

4

      Тростники на краю болота слегка шевельнулись на утреннем ветру. Шевельнулись снова, и Шеф всмотрелся в пустынную местность. Викингов не видно.
      Он повернулся и пошел сквозь тростники назад, к островку, который отыскал вчера. Небольшой остров скрывается среди деревьев. Королевский тан Эдрич доедал холодные остатки их вчерашнего ужина. Он вытер жирные пальцы о траву и вопросительно поднял брови.
      – Ничего не видно, – сказал Шеф. – Тихо. Никакого дыма я не видел.
      Они бежали с битвы, зная, что она проиграна, хотели только спастись. Когда они оставили своих лошадей и пешком углубились в болото, их никто не преследовал. Ночь оказалась для Шефа удивительно приятной и спокойной. Он вспоминал о ней со смешанным чувством удовольствия и вины. Они оказались на острове мира в море беды и тревог. Но в этот вечер ему не нужно было выполнять никакую работу, не было никаких обязанностей. Нужно было только спрятаться, защититься, устроиться как можно удобнее. Шеф быстро отыскал сухой островок в самом центре бездорожной трясины. Он был уверен, что сюда не доберется ни один чужак. Легко оказалось соорудить убежище из тростника; этим тростником жители окружающей местности покрывали крыши. Наловили в неподвижной воде угрей, и Эдрич после короткого раздумья решил, что можно развести костер. У викингов найдутся другие занятия, они не полезут в болото из-за какого-то клочка дыма.
      Во всяком случае до наступления темноты они увидели отовсюду столбы дыма.
      – Разбойники возвращаются, – сказал Эдрич. – Когда они уходят, им такие сигналы не мешают.
      Приходилось ли ему убегать с битвы раньше? Шеф спросил осторожно, его преследовала картина: приемный отец падает, окруженный вражескими воинами.
      – Много раз, – ответил Эдрич. Он тоже испытывал своеобразное ощущение товарищества, какое бывает после общей опасности. – И не думай, что это была битва. Так, стычка. Но я часто сбегал. И если бы многие поступали так же, с нашей стороны было бы гораздо меньше потерь. Пока мы стоим и сражаемся, потери невелики, но как только викинги прорывают наш строй, начинается бойня. Но ты только подумай: всякий, кто уйдет полями, может участвовать в новом сражении и на лучших условиях.
      – Беда в том, – мрачно продолжал он, – что чем чаще это случается, тем менее охотно люди снова идут в бой. Они теряют храбрость. Но это совсем не обязательно. Мы проиграли вчера, потому что не были готовы, ни физически, ни морально. Если бы они хоть десятую часть времени, которое затратят на вопли, потратили бы заранее на подготовку, мы бы не проиграли. Как говорит пословица: «Повторение – это часто будущая судьба». А теперь покажи мне твой меч.
      С застывшим лицом Шеф извлек из своих потрепанных кожаных ножен меч и протянул его. Эдрич задумчиво поворачивал его в руках.
      – Похоже на инструмент садовника, – заметил он. – Или нож для резки тростника. Не настоящее оружие. Но я видел, как раскололся меч викинга. Как это случилось?
      – Это хороший меч, – ответил Шеф. – Может, самый хороший в Эмнете. Я сам сделал его, сковал из полосок. Большая часть – мягкое железо. Я его выковал из железных заготовок, которые нам присылают с юга. Но между ними полоски твердой стали. Тан из Марча дал мне в расплату за работу хороший наконечник копья. Я расплавил его, выковал полоски и переплел сталь и мягкое железо друг с другом, потом сковал одно лезвие. Железо позволяет ему гнуться, а сталь придает крепость. А на краю я приварил самую твердую сталь, какую смог найти. Вся эта работа обошлась мне в четыре груза древесного угля.
      – И с такой большой работой ты сделал его коротким и односторонним, как обычное рабочее орудие. Обычная рукоятка, как на плуге, никакой защиты. И к тому же он у тебя ржавый.
      Шеф пожал плечами.
      – Если бы я бродил по Эмнету со сверкающим мечом на боку, долго бы он у меня сохранился? Ржавчина только прикрывает лезвие. Я постарался, чтобы глубоко она не прошла.
      – Я хотел спросить тебя еще кое о чем. Молодой тан сказал, что ты не фримен. Ты вел себя так, будто прячешься. Но в схватке ты назвал Вульфгара отцом. Тут какая-то тайна. Бог видит, мир полон незаконных сыновей танов. Но никто не собирается превращать их в рабов.
      Шефу много раз задавали этот вопрос, и в другое время и в другом месте он просто не стал бы отвечать. Но здесь, на пустынном острове в центре болота, когда положение и статус забываются, он нашел слова для ответа.
      – Он не отец мне, хотя я его и называю так. Восемнадцать лет назад здесь побывали викинги. Вульфгар тогда отсутствовал, но моя мать, леди Трит, была здесь с моим сводным братом Альфгаром, ребенком ее и Вульфгара. Когда ночью напали викинги, слуга унес Альфгара, но мою мать схватили.
      Эдрич медленно кивнул. Все это ему хорошо знакомо. Но он все же не получил ответа на вопрос. В таких делах существует определенная система, по крайней мере для знатных. Спустя какое-то время муж мог получить известие от работорговца из Хедеби или Каупанга; ему должны были сообщить, что за леди требуют такой-то выкуп. Если такое известие не поступало, он мог считать себя вдовцом, мог снова жениться, надеть серебряные браслеты на руку другой женщины, которая вырастит его сына. Иногда, правда, такое положение нарушалось прибытием двадцать лет спустя высохшей карги, которая умудрилась пережить свою полезность и каким-то образом, Бог знает как, купить себе место на корабле и вернуться. Но это случалось не часто. Во всяком случае это не объяснение для случая с сидящим рядом юношей.
      – Мать вернулась несколько недель спустя. Она была беременна – мною. Поклялась отцу, что отец ребенка – сам ярл викингов. Когда я родился, она хотела назвать меня Халвданом (полудатчанин), потому что я наполовину датчанин. Но Вульфгар отругал ее. Сказал, что это имя героя, короля, основавшего род Шилдингов, потомков Шилда (щит), от него происходят все короли Англии и Дании. Слишком хорошее имя для меня. И потому меня назвали собачьим именем – Шеф.
      Юноша опустил глаза.
      – Поэтому отчим ненавидит меня и хочет сделать рабом. Поэтому у моего сводного брата Альфгара есть все, а у меня ничего.
      Он не стал рассказывать всего. Как Вульфгар заставлял его мать принимать грыжник, чтобы избавиться от ребенка насильника. Как его самого спасло вмешательство отца Андреаса, который яростно говорил о грехе детоубийства, даже если речь идет о ребенке викинга. Как Вульфгар в гневе и ревности взял наложницу, которая родила прекрасную Годиву, так что в Эмнете росли три ребенка: Альфгар, законнорожденный, Годива, дитя Вульфгара и его рабыни-любовницы, и Шеф, сын Трит и викинга.
      Королевский тан молча вернул ему меч. Но все же тайна не раскрыта, подумал он. Как сбежала женщина? Викинги-работорговцы никогда не бывают так неосторожны.
      – Как зовут этого ярла? – спросил он. – Твоего...
      – Моего отца? Мать говорит, что его звали Сигварт. Ярл Малых островов. Не знаю, где это.
      Они долго сидели молча, потом легли спать.

* * *

      Было уже позднее утро, когда на следующий день Шеф и Эдрич осторожно выбрались из тростников. Сытые и невредимые, приближались они к развалинам Эмнета.
      Все дома сгорели, некоторые превратились просто в груды пепла, у других остались почерневшие балки. Дом тана и ограда исчезли, не видно церкви, кузницы, путаницы мазанок фрименов, навесов и землянок рабов. Бродили кое-где люди, они рылись в пепле или сидели у колодца.
      Когда они оказались в самом поселке, Шеф обратился к женщине, служанке матери: – Труда. Расскажи, что случилось.
      Она в страхе смотрела на него, невредимого, с мечом и щитом.
      – Лучше иди... повидайся с матерью.
      – Моя мать здесь? – Шеф почувствовал прилив надежды. Может, и другие здесь. Может, Альфгар уцелел И Годива. Где Годива?
      Они последовали за женщиной, которая с трудом ковыляла впереди.
      – Почему она так идет? – спросил Шеф, глядя на ее неуклюжую болезненную походку.
      – Ее изнасиловали, – кратко ответил Эдрич.
      – Но... Но Труда не девственница.
      Эдрич ответил на его невысказанный вопрос.
      – Насиловать можно по-разному. Когда женщину держат четверо, а пятый насилует, когда все возбуждены, могут порвать мышцы и поломать кости. И даже хуже, если женщина сопротивляется.
      Шеф снова подумал о Годиве, он сжал рукоять щита, и костяшки его пальцев побелели. Не только мужчины расплачиваются за поражение в битве.
      Они молча шли за Трудой, которая хромала перед ними, и подошли к наспех сделанному шалашу, он был сооружен из полуобгоревших досок и бревен, прислоненных к уцелевшей части изгороди. Труда заглянула внутрь, произнесла несколько слов, знаком подозвала мужчин.
      Внутри лежала леди Трит на груде старых тряпок. По болезненному выражению лица и по тому, как неуклюже и неуверенно она двигалась, ясно было, что с ней обошлись не лучше, чем с Трудой. Шеф склонился к ней и взял ее за руку.
      Говорила она шепотом, ослабленным ужасными воспоминаниями.
      – Не было никакого предупреждения, никакой возможности подготовиться. Никто не знал, что делать. Мужчины вернулись прямо с битвы. Они еще спорили, что делать. И эти свиньи захватили их за спором. Нас окружили, прежде чем мы поняли, что они здесь.
      Она смолкла, поморщилась от боли и пустыми глазами посмотрела на сына.
      – Они звери. Убили всех, кто мог сопротивляться. Остальных собрали в церкви. Тогда начинался дождь. Вначале они отобрали девушек и молодых женщин, а также некоторых мальчиков. Для рынка рабов. А потом... потом привели пленников, захваченных в битве, и...
      Голос ее дрогнул, она закрыла лицо грязным передником.
      – Они заставили нас смотреть...
      Она заплакала. Немного погодя, казалось, что-то вспомнила и пошевелилась. Схватила Шефа за руку и впервые посмотрела прямо ему в глаза.
      – Шеф. Это был он. Тот самый, что тогда.
      – Ярл Сигварт? – спросил с трудом Шеф.
      – Да. Твой... твой...
      – Как он выглядит? Рослый человек, с темными волосами, с белыми зубами?
      – Да. И на руках золотые браслеты. – Шеф вызвал в памяти картину схватки, почувствовал снова, как разрубает меч противника, как делает шаг вперед, готовясь нанести смертельный удар. Неужели Бог уберег его от смертного греха? Но если так, что же Бог допустил потом?
      – Он не мог защитить тебя, мама?
      – Нет. Он даже не пытался. – Голос Трит стал снова жестким и контролируемым. – Когда она разошлись после... после представления, он приказал им грабить и развлекаться, пока не услышат боевой рог. Они забрали наших рабов, связали их, но остальных, Труду и других... Нас передавали от одного к другому...
      – Он узнал меня, Шеф. Он меня помнил. Но когда я просила его, чтобы он оставил меня только для себя, он рассмеялся. Сказал... сказал, что я теперь наседка, а не цыпленок, а наседки должны сами заботиться о себе. Особенно те наседки, которые убегают. И меня использовали, как Труду. Даже больше, потому что я леди, и многим это показалось забавным. – Лицо ее исказилось от гнева и ненависти, на мгновение она забыла о боли.
      – Но я ему сказала, Шеф! Сказала, что у него есть сын. И этот сын однажды найдет его и убьет!
      – Я постараюсь, мама. – Шеф колебался, он хотел задать еще один вопрос. Но Эдрич задал его первым.
      – На что они заставили вас смотреть, леди?
      Глаза Труды наполнились слезами. Неспособная говорить, она махнула рукой, приглашая их выйти из убежища.
      – Идемте, – сказала Труда, – я покажу вам милосердие викингов.
      Мужчины пошли за ней, прошли через усеянные пеплом остатки сада к другому наспех сделанному убежищу у развалин дома тана. Около него стояла группа людей. Время от времени кто-нибудь заглядывал внутрь, заходил, потом снова выходил. Выражение их лиц трудно было понять. Горе? Гнев? Все-таки, в основном, подумал Шеф, просто страх.
      В убежище стояло корыто для корма лошадей, наполненное соломой. Шеф сразу узнал светлые волосы и бороду Вульфгара, но лицо словно принадлежало трупу: белое, восковое, нос заострился, кости торчат под плотью. Но Вульфгар не мертв.
      На мгновение Шеф не мог сообразить, что видит. Как может Вульфгар лежать в этом корыте? Он слишком велик для этого. У него рост больше шести футов, а корыто – Шеф знал это по побоям, вынесенным в детстве, – не больше пяти футов в длину... Чего-то не хватает.
      Что-то у Вульфгара не так с ногами. Колени доходят до края корыта, но дальше только неопрятная повязка, обернуты культи, тряпки покрыты грязью и кровью. И запах разложения, запах горелого мяса.
      С растущим ужасом Шеф увидел, что рук у Вульфгара тоже нет. Остатки рук скрещены на груди, и тут культи, перевязанные выше локтей.
      Сзади послышался голос:
      – Его поставили перед нами. Положили на бревно и отрубили топором руки и ноги. Сначала ноги. Каждый раз прижигали отрубленное раскаленным железом, чтобы он не умер от потери крови. Сначала он проклинал их и боролся, потом стал просить, чтобы ему оставили хоть одну руку, чтобы он смог сам есть. Они смеялись. Рослый, ярл, сказал, что все остальное ему оставят. Оставят глаза, чтобы он смог видеть красивых женщин, оставят яйца, чтобы он мог желать женщин. Но он никогда не сможет сам снять штаны.
      И вообще ничего не сможет делать сам, понял Шеф. Теперь в любом своем действии, чтобы поесть и помочиться, он будет зависеть от других.
      – Он теперь heimnar, – сказал Эдрич, используя норвежское слово. – Живой труп. Я слышал о таком. Но никогда не видел. Но не беспокойся, парень. Инфекция, боль, потеря крови. Он долго не проживет.
      Невероятно, но запавшие глаза перед ними раскрылись. Они злобно смотрели на Шефа и Эдрича. Губы раскрылись, и послышался сухой змеиный шепот.
      – Беглецы. Ты убежал и оставил меня, мальчик. Я этого не забуду. И ты, королевский тан. Ты пришел, призвал нас, послал нас на битву. Но где ты был, когда битва закончилась? Не бойся, я не умру. Я отомщу вам обоим. И твоему отцу, мальчишка. Не следовало мне растить его отродье. И брать назад его шлюху.
      Глаза снова закрылись, голос стих. Шеф и Эдрич вышли в дождь.
      – Не понимаю, – сказал Шеф. – Зачем они это сделали?
      – Не знаю. Но вот что я могу тебе сказать. Когда король Эдмунд услышит об этом, он будет в ярости. Нападения, убийства – это бывает, это обычно. Но когда так поступают с человеком, с близким к королю человеком... Он будет колебаться. Подумает, что нужно уберечь своих людей от такого. Но потом решит, что его честь требует отмщения. Ему трудно будет принять решение. – Он повернулся и посмотрел на Шефа.
      – Пойдешь со мной, парень, когда я повезу эту новость? Ты теперь фримен, но я ясно вижу, что ты боец. Здесь у тебя ничего нет. Пойдем со мной, будешь мне служить, пока не добудешь подходящих доспехов и оружия. Ты смог устоять против ярла. Король сделает тебя своим приближенным, кем бы ты ни был в Эмнете.
      К ним приближалась леди Трит, тяжело опираясь на посох. Шеф задал вопрос, который жег его мозг с тех пор, как он увидел развалины Эмнета.
      – Где Годива? Что с ней?
      – Ее забрал Сигварт. Она в лагере викингов.
      Шеф повернулся к Эдричу. Он заговорил уверенно, без всяких колебаний.
      – Говорят, я беглец и раб. Ну что ж, буду тем и другим. – Он снял щит и положил его на землю. – Я иду в лагерь викингов на Стуре. Одним рабом больше – меня могут взять. Я должен попытаться освободить Годиву.
      – Ты и недели не продержишься, – сказал Эдрич, в его холодном голосе звучал гнев. – И умрешь как предатель. Предатель своих людей и короля Эдмунда. – Он повернулся и отошел.
      – И предатель самого благословенного Христа, – добавил отец Андреас, вышедший из убежища. – Ты видел деяния язычников. Лучше быть рабом христиан, чем королем нечестивцев, таких, как они.
      Шеф понял, что принял решение быстро, может, слишком поспешно, не подумав. Но теперь отступать он не может. В голове теснились мысли. Я пытался убить своего отца. Я потерял отчима, он теперь живой мертвец. Мать ненавидит меня за то, что сделал мой отец. Я потерял шанс стать свободным и утратил человека, который мог бы стать моим другом.
      Такие мысли не помогут ему. Все это он сделал ради Годивы. И должен закончить то, что начал.

* * *

      Годива пришла в себя с сильной головной болью и с запахом дыма в ноздрях. Кто-то под ней шевелился. В ужасе она попыталась освободиться. Девушка, на которой она лежала, заскулила.
      Когда зрение прояснилось, Годива поняла, что она в фургоне, в движущемся фургоне, который скрипит на неровной дороге. Сквозь тонкий холщовый навес пробивался свет, внутренность фургона набита людьми, половина девушек Эмнета лежит друг на друге. Слышится хор стонов и плача. Небольшой светлый квадратик в задней части фургона неожиданно потемнел, в нем показалось бородатое лицо. Плач сменился криками, девушки цеплялись друг за друга, старались спрятаться. Но лицо только улыбнулось, ярко сверкнули белые зубы. Человек погрозил пальцем и исчез.
      Викинги! Годива мгновенно все вспомнила, все случившееся: волну мужчин, панику, попытку убежать в болото, викинг ухватил ее за платье. Вспомнила свой ужас, когда впервые в ее взрослой жизни мужчина схватил ее между ног.
      Она осторожно коснулась бедер. Что с ней сделали, пока она была без сознания? Но хоть голова болит, тело никакой боли не ощущает. Она ведь была девственницей. Ее не могли изнасиловать так, чтобы она сейчас ничего не чувствовала.
      Лежавшая рядом девушка, дочь крестьянина, одна из тех, с кем забавлялся Альфгар, увидела ее движение и злорадно сказала: – Не бойся. Нам ничего не сделали. Нас берегут на продажу. И тебя тоже. Тебе нечего бояться, пока тебя не купят. А тогда ты станешь такая же, как мы все.
      Воспоминания продолжали всплывать. Квадрат людей, окруженных вооруженными викингами. И в центр квадрата тащат ее отца, он кричит, упрашивает, предлагает выкуп, а его тащат к бревну... Бревно. Она вспомнила, какой ужас охватил ее, когда она поняла, что они собираются сделать, когда воин с топором шагнул к бревну. Да. Она побежала вперед, вцепилась в этого человека. Но другой, тот, которого этот рослый человек назвал «сыном», перехватил ее. А что потом? Она осторожно ощупала голову. Шишка. И боль по другую сторону. Еще одна шишка. Но – она взглянула на свои пальцы – крови нет.
      Не она одна испытала такое обращение: викинг ударил ее мешком с песком. Пираты давно занимались этим делом и привыкли обращаться с человеческим товаром. В начале набега, действуя топором и мечом, копьем и щитом, они убивают воинов, мужчин. Но потом плоская сторона меча или обратная сторона топора – не подходящее оружие, чтобы оглушать. Слишком легко промахнуться, пробить череп, отрубить ухо у какого-нибудь ценного человеческого предмета торговли. Даже кулак не годится, потому что человек, постоянно гребущий большим веслом, обладает огромной силой. Кто купит девушку с разбитой челюстью, с кривой скулой? Может, бедняки с внешних островов, но не покупатели из Испании или придирчивый король Дублина.
      Поэтому по приказу Сигварта все прихватили с собой – на поясе или с внутренней стороны щита – «успокоители», длинные сосиски из ткани, наполненные сухим песком, тщательно собранным на дюнах Ютландии и Сконии. Ловкий удар таким мешочком, и товар стихает и больше не причиняет никаких беспокойств. Никакого риска.
      Девушки начали перешептываться. Голоса их дрожали от страха. Они рассказали Годиве, что случилось с ее отцом. Потом, что сделали с Трудой, Трит и с остальными. Как их наконец погрузили в фургон и повезли по дороге к берегу. Но что будет дальше?

* * *

      На следующий день Сигварт, ярл Малых островов, тоже испытал холодок страха, хотя у него для этого, казалось, нет оснований. Он удобно сидел в большой палатке Армии сыновей Рагнара, за столом ярлов, ел лучшую английскую говядину, держал в руке рог с крепкий элем и слушал, как его сын Хьорварт рассказывает о набеге. Хоть и молодой воин, а говорит хорошо. Хорошо также, чтобы остальные ярлы и сами Рагнарсоны увидели, что у него есть сильный сын, с которым в будущем придется считаться.
      Но что же не так? Сигварт не привык к саморефлексии, но он прожил долгую жизнь и научился не упускать признаков опасности.
      На обратном пути после набега никаких неприятностей не было. Он провел колонну с телегами и добычей не прямо к Узе, а к Нинскому проливу. А оставленные им у кораблей воины тем временем подождали на своей отмели, пока не появятся английские силы, обменялись с ними насмешками и стрелами, следили, как они медленно собирают рыбачьи лодки и шлюпки, и в назначенное время развернули корабли в приливе и ушли к побережью под парусами на свидание, оставив за собой англичан в бессильном гневе.
      И поход на встречу с кораблями прошел хорошо. А самое главное: Сигварт точно исполнил все, как сказал Змееглазый. Они сожгли все деревни и поля. В каждом колодце оставили по нескольку трупов. Оставили и примеры, очень жестокие. Прибитые гвоздями к дереву, изуродованные, но не мертвые. Чтобы могли рассказать всем, кто захочет слушать.
      Сделай, как сделал бы Айвар, сказал Змееглазый. Что ж, у Сигварта не было иллюзий, что он может сравниться с Бескостным по жестокости, но никто не может сказать, что он не старался. Он хорошо справился. Теперь эта местность много лет не придет в себя.
      Нет, не это его беспокоит. Это была хорошая идея. Если что-то не так, то не здесь, раньше. И Сигварт неохотно понял, что тревожит его воспоминание о стычке. Он четверть века сражается в передней линии, он убил не менее ста человек, получил множество боевых ран. Стычка должна была получиться легкой. Но не получилась. Он прорвал линию англичан, как случалось много раз раньше, смахнул со своего пути светловолосого тана почти презрительно и добрался до второй линии, как всегда, расстроенной и дезорганизованной.
      И тут перед ним оказался этот парень. Даже без шлема и настоящего меча. Фримен, из самых бедных. Но парень дважды парировал его удары, а потом меч Сигварта раскололся, а сам он потерял равновесие. И Сигварт сделал вывод, что если бы это был поединок, он был бы уже мертв. Его спасли другие, оказавшиеся рядом. Вряд ли кто это заметил, но если заметили... может, уже сейчас кто-нибудь из храбрецов, из любителей поединков готов бросить ему вызов.
      Может он выстоять в таком поединке? Достаточно ли силен его сын Хьорварт, чтобы испугались его мести? Может, он уже слишком стар для дела? Если он не сумел справиться с английским мальчишкой, к тому же почти невооруженным, так, наверно, и есть.
      Но сейчас он поступает правильно. Располагает к себе Рагнарсонов. Это всегда хорошо. Хьорварт приближался к концу рассказа. Сигварт повернулся и кивнул двум слугам, ждавшим у входа. Те кивнули в ответ и вышли.
      – ...и мы сожгли на берегу фургоны, принесли нескольких мужиков, которых мудро прихватил отец, в жертву Эйгиру и Ран, сели на корабли, поплыли вдоль берега до устья реки – и вот мы здесь! Люди с Малых островов, под командованием славного ярла Сигварта и моим, его преданного сына Хьорварта, к вашим услугам, сыновья Рагнара, к вашим и ничьим иным!
      Палатка взорвалась аплодисментами, стучали о стол рогами, топали, звенели ножами. От удачного начала кампании у всех хорошее настроение.
      Встал и заговорил Змееглазый.
      – Ну, Сигварт, мы сказали, что ты можешь оставить себе добычу, и ты ее заслужил, так что можешь не бояться рассказывать о своей удаче. Расскажи, много ли ты добыл. Достаточно, чтобы купить себе летний дом в Зеландии?
      – Не очень много, – под недоверчивые возгласы ответил Сигварт. – Недостаточно, чтобы я стал фермером. У деревенских танов мало что можно взять. Подождите, пока великая непобедимая Армия не возьмет Норвич. Или Йорк! Или Лондон! – Одобрительные возгласы, улыбка самого Змееглазого. – Мы должны грабить соборы, они полны золота, которое монахи собирают с этих глупцов с юга. А в деревнях ни серебра, ни золота.
      – Но кое-что мы все же взяли, и я готов поделиться лучшим. Позвольте показать вам нашу лучшую добычу!
      Он повернулся и махнул рукой. Слуги его прошли мимо столов, ведя фигуру, закутанную в мешковину, с веревкой на поясе. Фигуру подтолкнули к центральному столу, двумя движениями разрезали веревку и сняли мешковину.
      Годива мигала на ярком свету, она увидела море бородатых лиц, раскрытых ртов, сжатых кулаков. Отшатнулась, попыталась отвернуться и обнаружила, что смотрит прямо в глаза самого высокого из вождей, бледного человека, с немигающим взглядом и глазами как лед. Она снова повернулась и почти с облегчением увидела Сигварта, единственное знакомое лицо.
      В этом жестоком обществе она была как цветок в придорожных зарослях. Светлые волосы, светлая кожа, полные губы, тем более привлекательные, когда они раскрыты в страхе. Сигварт снова кивнул, и один из его слуг сорвал с девушки платье. Она цеплялась за него, кричала, но платье было сорвано, и она осталась почти нагой, в одной сорочке, и все могли видеть ее юное тело. В страхе и стыде она прикрыла руками груди, склонила голову и ждала, что с ней сделают.
      – Я не стану делиться ею, – сказал Сигварт. – Она для этого слишком хороша. Поэтому я ее отдам! Отдам тому, кто избрал меня для этого похода, отдам с благодарностью и в надежде. Пусть он пользуется ею хорошо, долго и с удовольствием. Я отдаю ее мудрейшему в Армии человеку. Тебе, Айвар!
      Сигварт закончил выкриком и поднял свой рог. И медленно начал осознавать, что не слышит ответных криков, только какой-то смутный рокот, да и то от тех, кто подальше от стола, кто хуже знает Рагнарсонов и позже других пришел в Армию. Никто не поднимал рогов. Все лица казались встревоженными или невыразительными. Соседи отводили от него взгляд.
      Сигварт снова ощутил холодок в сердце. Может, следовало сначала спросить, подумал он. Может, произошло что-то, чего он не знает. Но какой в его поступке вред? Он отдает часть добычи, любой ей обрадуется, он делает это публично и честно. Кому может причинить вред его дар – девушка, девственница, красавица? Айвару? Айвару Рагнарсону. Прозванному – о, Тор, помоги ему, почему же он так прозван? Ужасное подозрение появилось у Сигварта. Неужели это прозвище дано со смыслом?
      Бескостный.

5

      Пять дней спустя Шеф и его товарищ лежали в небольшой роще и смотрели на пойменный луг. В конце его, в миле от них, начинался укрепленный лагерь викингов. На какое-то мгновение решимость оставила их.
      Они без особого труда добрались сюда от разрушенного Эмнета. В обычных условиях это было бы самым трудным для сбежавших рабов. Но у Эмнета хватало своих забот. Никто не считал себя хозяином Шефа, а Эдрич, который, казалось бы, должен был помешать идти в лагерь викингов, умыл руки и не занимался этим делом. Шеф без помех собрал свое скромное имущество, спокойно взял небольшой запас пищи, который держал в тайнике, и приготовился к отправлению.
      Но его приготовления все равно заметили. Он стоял, думая, стоит ли попрощаться с матерью, и понял, что кто-то стоит рядом. Это был Хунд, друг его детства, ребенок рабов и со стороны отца, и со стороны матери, вероятно, самое незначительное, с самым низким положением существо во всем Эмнете. Но Шеф научился ценить его. Никто не знал болота лучше Хунда, даже Шеф. Хунд мог неслышно скользнуть в воду и поймать куропатку прямо в ее гнезде. В грязной душной хижине, в которой он жил с родителями и множеством детей, часто играл детеныш выдры. Рыба, казалось, сама идет ему в руки, ее не нужно было даже ловить на крючок или в сеть. А что касается трав, Хунд знал их все, знал названия, знал, как их использовать. Он был на два месяца моложе Шефа, но к нему уже начали приходить люди за помощью и лекарственными травами. Со временем из него мог получиться известный знахарь, которого будут уважать и опасаться даже знатные. Или с ним что-нибудь сделают. Даже отец Андреас, добрый воспитатель Шефа, с сомнением поглядывал на Хунда. Мать церковь не любит соперничества.
      – Я хочу идти с тобой, – сказал наконец Хунд.
      – Это опасно, – ответил Шеф.
      Хунд промолчал. Он всегда так поступал, когда считал, что больше ничего объяснять не нужно. Оставаться в Эмнете тоже опасно. А Шеф и Хунд, каждый по-своему, увеличивают общие шансы на успех.
      – Если ты пойдешь со мной, нужно будет снять твой ошейник, – сказал Шеф, взглянув на железный ошейник, который Хунду одели, когда он достиг половой зрелости. – Сейчас как раз время. Никто нами не интересуется. Я возьму инструменты.
      Они поискали убежище в болотах, не желая привлекать внимание. Но даже в спокойной обстановке снять ошейник было нелегко. Вначале Шеф подпилил его, подложив тряпки, чтобы не задеть кожу, потом попытался клещами разжать. В конце концов он потерял терпение, обернул руки тряпками и силой развел концы ошейника.
      Хунд потер мозоли и рубцы на шее и посмотрел на U-образную железную полоску.
      – Немногие могли бы это сделать, – заметил он.
      – Необходимость может и старуху заставить бежать, – ответил Шеф. Но в глубине души он был польщен. Он стал силен, он встречался с настоящим воином в битве и теперь он свободен, может идти, куда хочет. Он еще не знает, как это сделать, но должен быть способ освободить Годиву, а потом забыть о несчастьях и жить спокойно.
      Они без разговоров пустились в путь. Но сразу начались неприятности. Шеф ожидал, что придется уклоняться от любопытных, от часовых, может, скрываться от рекрутов, направляющихся к месту сбора. Но с первого же дня пути он понял, что вся окружающая местность разворошена и гудит, как осиное гнездо, в которое всунули палку. По всем дорогам скакали всадники. У каждой деревни стояла стража, вооруженная и враждебно настроенная, подозрительно относящаяся к любому незнакомцу. После того как одна такая группа решила их задержать, не обращая внимания на их рассказ, что они посланы Вульфгаром к родственнику за скотом, им пришлось вырваться и бежать, уклоняясь от пущенных вслед копий. Очевидно, были отданы строгие приказы, и жители восточной Англии им повиновались. В воздухе чувствовалось напряжение.
      Последние два дня Шеф и Хунд пробирались полями и живыми изгородями, двигались очень медленно, часто ползли на животах по грязи. И все время видели патрули. Иногда всадники под командой тана или королевского приближенного, но чаще другие – и гораздо более опасные – пешие, они неслышно и незаметно передвигались, оружие у них укутано, чтобы не звенело; впереди опытные проводники с луками и охотничьими пращами. Шеф понял, что так пытаются удержать викингов, не дать им передвигаться небольшими отрядами для грабежа. Но такие группы рады задержать и убить всякого, кто собирается помочь викингам, сообщить им сведения, присоединиться к ним.
      Только на последних нескольких милях опасностей стало меньше; и вскоре юноши поняли: это потому, что они уже в пределах досягаемости патрулей самих викингов. Их избегать легче, но они тоже очень опасны. Потом они заметили группу, человек в пятьдесят, все верхом, все в доспехах, с большими топорами на плечах. Группа ждала чего-то на опушке небольшого леса. Боевые копья вздымались над ней щетиной. Их легко увидеть, легко укрыться. Но потребуется целая армия англичан, чтобы отогнать или разбить этих людей. А у деревенских патрулей нет на это ни одного шанса.
      Это люди, на милость которых они теперь должны отдаться. Теперь это кажется не таким легким делом, как в Эмнете. Вначале у Шефа была мысль явиться в лагерь и заявить о своем родстве с Сигвартом. Но Сигварт может узнать его, хотя их стычка длилась всего несколько секунд. Какая неудача, что он столкнулся в поединке с единственным человеком во всем лагере, который мог бы принять его. А теперь встречи с Сигвартом нужно избегать любой ценой.
      Примут ли викинги новобранцев? У Шефа было неприятное предчувствие, что для этого мало желания и самодельного меча. Но рабов они всегда могут использовать. И опять – Шеф чувствовал, что сам он подойдет на роль раба-гребца или работника в какой-нибудь далекой стране. Но в Хунде внешне ничего ценного нет. Может, викинги отпустят его, как мелкую рыбешку, попавшую в сеть? Или избавятся от помехи другим путем? Накануне вечером, когда юноши впервые увидели лагерь, оттуда через одни ворота вышел отряд и принялся копать яму. Чуть позже со скрипом подъехала телега, и в яму бесцеремонно вывалили с десяток тел. В лагере пиратов высокий уровень смертности.
      Шеф вздохнул.
      – Выглядит не легче, чем вчера вечером, – сказал он. – Но что-то нужно делать.
      Хунд схватил его за руку.
      – Подожди. Слушай. Слышишь?
      Юноши поворачивали головы. Звук. Песня. Много мужчин поют вместе. Звуки доносятся из-за небольшого холма ярдах в ста слева от них, где пойменный луг сменяется невозделанным общинным выгоном.
      – Словно монахи поют в большом монастыре в Эли, – прошептал Шеф. Глупая мысль. Ни одного монаха или священника в двадцати милях отсюда.
      – Посмотрим? – прошептал Хунд.
      Шеф не ответил, но молча и осторожно пополз в сторону пения. Здесь могут быть только язычники. Но, может, к небольшой группе легче приблизиться, чем к целой армии. Все лучше, чем просто открыто явиться в лагерь.
      Они проползли половину расстояния на животе, и Хунд неожиданно схватил Шефа за руку. Молча указал на небольшой подъем. В двадцати ярдах от них под большим старым боярышником неподвижно стоял человек, внимательно оглядывая местность. Он опирался на топор размером в две трети своего роста. Мощный человек, с толстой шеей, широкой грудью и бедрами.
      Но он по крайней мере не очень быстр, подумал Шеф. И неправильно выбрал место, если он часовой. Юноши обменялись взглядами. Викинги, возможно, великие моряки. Но о науке укрываться они имеют слабое представление.
      Шеф осторожно пополз вперед под углом к часовому, добрался до густых зарослей папоротника-орляка, за высокими стеблями утесника. Хунд полз за ним. Звуки пения впереди стихли. Вместо него слышался один голос. Что-то говорит. Нет, не говорит. Призывает. Читает проповедь. «Могут ли быть и среди язычников тайные христиане?» – подумал Шеф.
      Он прополз еще несколько ярдов и осторожно раздвинул стебли. Перед ним небольшая долина, укрытая от взглядов. На земле кругом сидят сорок-пятьдесят человек. У всех мечи или топоры, но копья воткнуты в землю, щиты лежат. Они сидят в пределах огороженного пространства. По краям воткнуты копья, между ними протянуты нити. А на нитях яркие гроздья рябины, теперь, осенью, они уже красные. В центре огороженного пространства горит костер, вокруг него и сидят люди. Рядом с костром одно копье, острием вверх, наконечник блестит серебром.
      У костра и копья стоит человек спиной к тайным зрителям, он говорит о чем-то, убеждая, приказывая. В отличие от всех остальных, его одежда не из естественной окраски домотканой материи, она не окрашена в зеленый, синий или коричневый цвет. Одежда ослепительно белая, как белок яйца.
      На боку у человека молот, с короткой рукоятью, с двусторонней головкой, – кузнецкий молот. Острый взгляд Шефа устремился к людям, сидящим в переднем ряду. У каждого на шее цепочка. На каждой цепочке подвеска. Она лежит на груди. Подвески разные: меч, рог, фаллос, лодка. Но по крайней мере у половины собравшихся молот.
      Шеф неожиданно встал и направился прямо в лощину. Его увидели, все мгновенно вскочили, подняли мечи. Прозвучали предупреждающие голоса. Удивленный возглас сзади, треск ветвей. За ними часовой. Шеф не повернулся и не взглянул.
      Человек в белом медленно повернулся ему навстречу, они рассматривали друг друга с головы до ног через нить, увешанную гроздьями рябины.
      – Откуда ты пришел? – спросил человек в белом. Он говорил по-английски с сильным заднеязычным акцентом.
      «Что мне ответить?» – подумал Шеф. – «Из Эмнета? Из Норфолка? Это ничего им не скажет».
      – Я пришел с севера, – громко сказал он.
      Лица стоявших перед ним изменились. Что на них? Удивление? Признание? Подозрение?
      Человек в белом жестом удержал своих товарищей.
      – И какое у тебя дело к нам, последователям Асгартвегра, Пути Асгарта?
      Шеф указал на молот в руке человека, на его подвеску-молот.
      – Я кузнец, как ты. Я хочу учиться.
      Кто-то переводил его слова остальным. Шеф понял, что слева от него материализовался Хунд, что за ними угрожающе стоит часовой. Но не отрывал взгляда от человека в белом.
      – Дай мне доказательства твоего мастерства.
      Шеф извлек из ножен меч и протянул его, как показывал Эдричу. Носитель молота вертел его в руках, внимательно разглядывал, слегка сгибал, заметил удивительную игру толстого, с одним острием лезвия, поцарапал ногтем большого пальца, чтобы очистить поверхность от ржавчины. Осторожно срезал волоски на руке.
      – Твой горн был недостаточно горяч, – заметил он. – Или ты потерял терпение. Стальные полосы были неровные, когда ты сгибал их. Но хорошая работа. Она лучше, чем кажется.
      – И ты тоже. Скажи мне, молодой человек, – и помни, смерть стоит за тобой, – чего ты хочешь? Если ты просто беглый раб, как твой друг, – он указал на Хунда с его красноречивыми рубцами на шее, – возможно, мы тебя отпустим. Если ты трус, который хочет присоединиться к побеждающим, мы можем тебя убить. Но, может, ты что-то другое. Или кто-то другой. Говори, чего тебе нужно.
      Я хочу вернуть Годиву, подумал Шеф. Он посмотрел в глаза жрецу язычников и сказал со всей искренностью: – Ты мастер-кузнец. Христиане не позволяли мне больше учиться. Я хочу быть твоим подмастерьем. Твоим работником и учеником.
      Человек в белом хмыкнул, вернул Шефу его меч рукоятью вперед.
      – Опусти топор, Кари, – сказал он стоявшему за юношами часовому. – Тут кое-что, чего не видит глаз.
      – Я беру тебя в работники, молодой человек. И если твой друг тоже владеет каким-нибудь искусством, он может присоединиться к нам. Садитесь здесь, в стороне, и подождите, пока мы закончим свое дело. Меня зовут Торвин, что значит «друг Тора», бога кузнецов. А как зовут вас?
      Шеф вспыхнул от стыда, опустил взгляд.
      – Моего друга зовут Хунд, – сказал он, – это значит «пес». И у меня тоже собачье имя. Мой отец... Нет, у меня нет отца. Меня называют Шеф.
      Впервые за все время на лице Торвина отразилось удивление. А может, и еще кое-что.
      – Нет отца? – проговорил он. – И тебя зовут Шеф? Но это не только собачья кличка. Ты и правда неученый.

* * *

      Они приближались к лагерю, и Шеф чувствовал, как слабеет его дух. Он боялся не за себя, а за Хунда. Торвин велел им посидеть в стороне, пока они заканчивают свою странную встречу: вначале говорил викинг, затем последовало обсуждение на норвежском, которое Шеф почти понял, затем стали церемонно передавать из рук в руки мех с каким-то напитком. В конце все разбились небольшими группами и соединили руки над предметами с подвесок: молотом, луком, рогом, мечом, чем-то похожим на высушенный лошадиный пенис. Никто не трогал серебряное копье, пока Торвин не подошел к нему, резко разделил на две части и закутал их в ткань. Через несколько мгновений ограждение сняли, костер загасили, копья разобрали, и воины стали расходиться группами по четыре-пять человек, шли они осторожно и в разных направлениях.
      – Мы верующие в Путь, – сказал Торвин, отчасти объясняя происходящее юношам. Говорил он по-прежнему на английском и старался делать это правильно. – Не все хотят, чтобы о них знали... во всяком случае не в лагере Рагнарсонов. Меня они принимают. – Он потянул за молот, висящий на груди. – Я владею мастерством. Ты тоже, будущий кузнец. Может, это защитит тебя.
      – А твой друг? Что может он?
      – Я могу рвать зубы, – неожиданно ответил Хунд.
      Полдесятка людей, стоявших вокруг, заулыбались.
      – Tenn draga, – заметил один из них, – that er ithrott.
      – Он говорит: «Рвать зубы – это искусство», – перевел Торвин. – Это правда?
      – Правда, – ответил за друга Шеф. – Он говорит, что для этого нужна не сила. Нужно повернуть запястье – и знать, как растут зубы. Он и лихорадку может лечить.
      – Дергать зубы, вправлять кости, лечить лихорадку, – сказал Торвин. – Лекарю всегда найдется занятие у женщин и воинов. Он может идти к моему другу Ингульфу. Если доберется до него. Послушайте вы, двое. Если мы пройдем по лагерю и дойдем до моей кузницы и палатки Ингульфа, вы в безопасности. Но до того времени... – он покачал головой. – Многие желают нам зла. Даже некоторые друзья. Рискнете?
      Они молча пошли за кузнецом. Но разумно ли это?
      Вблизи лагерь выглядел еще более грозно. Его окружал высокий земляной вал, со рвом снаружи. Каждая сторона лагеря длиной в ферлонг. Сюда вложена большая работа. Много поработали лопатами. Значит ли это, что они намерены оставаться долго? Или просто викинги всегда так поступают?
      На валу была установлена ограда из заостренных бревен. Ферлонг. Двести двадцать ярдов. Четыре стороны... Нет, Шеф неожиданно понял, что с одной стороны лагерь ограничен рекой Стур. Он даже видел с той стороны в медленном течении носы кораблей. И удивился. Но потом понял, что викинги вытащили на берег свое самое ценное имущество – корабли, сцепили их крючьями, и теперь они составляют одну из стен крепости. Много. Сколько? Три стороны по двести двадцать ярдов каждая. Каждое бревно в ограде примерно в фут толщиной. В ярде три фута.
      Мозг Шефа, как часто и раньше, пытался справиться с проблемой чисел. Трижды три по двести двадцать. Должен быть способ получить ответ, но Шеф не мог его найти. Ну, все равно, очень много бревен, и очень больших. Такие деревья трудно отыскать на местных низинах. Должно быть, привезли бревна с собой. Смутно Шеф начал воспринимать новую для себя концепцию. Он не знал, как это назвать. Делать планы, может быть. Планировать на будущее. Думать о вещах раньше, чем они происходят. Для этих людей нет незначительных деталей, о которых не стоило бы позаботиться. Он вдруг понял, что для них война – не только дело духа, славы, речей и унаследованных мечей. Это профессия, и связана она с бревнами и лопатами, подготовкой и выгодой.
      Они приближались к валу, навстречу попадалось все больше и больше воинов. Некоторые просто бродили, кто-то сидел у костра и жарил мясо, другие бросали копье в цель. Шеф решил, что они очень похожи на англичан в своей домотканой шерстяной одежде. Но было и отличие. В любой группе, которую раньше встречал Шеф, всегда было какое-то количество калек, людей, которые не могут участвовать в битве; людей малого роста, деформированных; людей с помутившимися от болотной лихорадки глазами или со старыми ранами головы, которые отражались на их речи. Здесь таких не было. Не все большого роста, как с удивлением заметил Шеф, но все выглядят уверенными, закаленными, готовыми ко всему. Немного подростков, совсем нет мальчиков. Есть лысые и седые, но совсем нет параличных старцев.
      И лошади. Вся равнина покрыта лошадьми, они пасутся. Для такой армии нужно много лошадей, подумал Шеф, и много пастбищ. Возможно, это их слабое место. Шеф понял, что размышляет как враг – враг, ищущий возможности подобраться. Он не король и не тан, но по собственному опыту знает, что ночью невозможно охранять все эти стада, как ни старайся. Сколько патрулей вокруг ни поставь, опытные охотники все равно сумеют подобраться, обрезать привязи и вспугнуть лошадей. Может, ночью заманить в засаду охрану. И как тогда будут викинги относиться к обязанностям охранников, если те регулярно перестанут возвращаться после ночного дежурства?
      Когда они подошли к входу, Шеф снова дрогнул. Никаких ворот, и это зловеще само по себе. Дорога уходит прямо в брешь в валу в десять ярдов шириной. Как будто викинги говорят: «Стены защищают наше добро и удерживают рабов. Но чтобы прятаться за ними, они нам не нужны. Если хочешь сразиться, приходи. Попробуй пройти мимо нашей стражи. Нас защищают не бревна, а топоры, которые их свалили».
      У бреши стояло и лежало сорок или пятьдесят человек. Вид у них был основательный. В отличие от остальных, все были в кольчуге или коже. Около каждого копье, щит. Эти люди через несколько секунд готовы вступить в бой, откуда бы ни появился враг. С той минуты, как группа Торвина: он сам, Шеф, Хунд, всего восемь человек – появилась, они не сводили с нее глаз. Пропустят ли?
      У самой ограды вперед прошел рослый человек в кольчуге, задумчиво посмотрел на них, ясно дал понять, что заметил двух новичков. Через несколько мгновений кивнул и пальцем указал внутрь. Когда они прошли, он бросил им вслед несколько слов.
      – Что он сказал? – шепотом спросил Шеф.
      – На твою голову. Что-то в этом роде.
      Они вошли в лагерь.

* * *

      Внутри, казалось, царит полное смятение. Но в нем чувствовался железный порядок, ощущение целеустремленности. Повсюду люди: варят еду, разговаривают, играют в бабки или сидят над игорными досками. Во всех направлениях холщовые палатки, оттяжные веревки создают невероятную путаницу. Но тропа перед палатками никогда не закрывается. Она тянется прямо, в десять шагов шириной, и даже лужи аккуратно заполнены гравием, на истоптанной земле видны следы телег. Эти люди умеют работать, опять подумал Шеф.
      Маленькая группа шла дальше. Через сто ярдов, когда, по расчетам Шефа, они оказались в самой середине лагеря, Торвин остановился и подозвал их двоих к себе.
      – Я буду говорить шепотом, потому что нас ждет большая опасность. В этом лагере говорят на многих языках. Мы должны пересечь главную дорогу, которая идет с севера на юг. Справа, к югу, у реки, территория самих Рагнарсонов и их ближайших сторонников. Мудрый человек туда не пойдет добровольно. Мы пересечем дорогу и пойдем прямо к моей кузнице у противоположного входа. Пойдем прямо, не глядя в сторону реки. И когда доберемся до кузницы, сразу войдем в нее. А теперь пошли. И подбодритесь. Уже близко.
      Шеф упорно смотрел под ноги, когда они пересекали широкую дорогу, но ему так хотелось бросить туда взгляд. Он пришел сюда ради Годивы – но где же она? Посмеет ли он спросить ярла Сигварта?
      Они медленно пробирались через толпу, пока почти прямо перед собой не увидели восточную ограду. Тут, немного в стороне от других, стояло наспех сколоченное сооружение, открытое с обращенной к ним стороны, а внутри знакомые принадлежности кузницы: наковальня, глиняная печь, трубы и меха. Вокруг нити, на них висят яркие гроздья рябины.
      – Мы пришли, – Торвин облегченно вздохнул. Но тут он взглянул мимо Шефа, и лицо его неожиданно побледнело.
      Шеф обреченно повернулся. Перед ним стоял человек, высокий человек. Шеф понял, что смотрит на него снизу вверх, понял также, что ему редко приходилось в последние месяцы так смотреть. Но этот человек необычен не только ростом.
      На нем такие же домотканые брюки, как на всех остальных, но ни куртки, ни рубашки. Верхняя часть тела завернута во что-то вроде широкого одеяла, это плед ярко-желтого цвета. На левом плече он заколот, правая рука остается обнаженной. Над левым плечом торчит рукоятка огромного меча, он так велик, что если бы его подвесили к поясу, он волочился бы по земле. В левой руке человек держит маленький круглый щит с ручкой в центре. С наружной стороны из центра щита торчит железное острие длиной в фут. За человеком с десяток других в такой же одежде.
      – Кто это такие? – рявкнул человек. – Кто их пропустил? – Слова звучат со странным акцентом, но Шеф их понимает.
      – Их пропустили охранники ворот, – ответил Торвин. – И им никто не повредит.
      – Эти двое. Они англичане. Enzkir.
      – В лагере полно англичан.
      – Да. С цепью на шее. Отдай их мне. Я прослежу, чтобы их заковали.
      Торвин прошел вперед, встал перед Шефом и Хундом. Его пятеро друзей встали рядом с ним, лицом к десятку полуголых людей в пледах. Торвин сжал плечо Шефа.
      – Этого я взял к своему горну, он мой ученик.
      Мрачное лицо с длинными усами насмешливо ухмылялось.
      – Ну, и кузнец! Может, ты его по-другому используешь. А второй? – Он указал на Хунда.
      – Он пойдет к Ингульфу.
      – Но он еще не там. У него был ошейник. Отдай его мне. Я позабочусь, чтобы он не шпионил.
      Шеф понял, что сделал шаг вперед. Живот у него свело от страха. Он понимал, что сопротивление бесполезно. Перед ним десять вооруженных воинов. Через мгновение огромный меч отрубит ему руку или голову. Но он не может оставить друга. Рука его двинулась к рукояти меча.
      Высокий человек отскочил, протянул руку за плечо. Прежде чем Шеф дотянулся до рукояти, у того меч был уже в руке. И вокруг все обнажили оружие.
      – Подождите! – послышался чей-то голос. Мощный голос.
      Во время разговора Торвина с человеком в пледе они стали центром внимания на многие ярды. Вокруг образовалось кольцо из пятидесяти-шестидесяти человек, все внимательно смотрели и слушали. Из кольца вышел огромный человек, такого Шеф никогда не видел. Он на две головы выше Шефа, выше человека в пледе, шире его в плечах, тяжелее.
      – Торвин, – сказал он. – Мюртач, – кивнул человеку в пледе. – В чем дело?
      – Я забираю этого тролла.
      – Нет. – Торвин схватил Хунда за руку и протолкнул его за ограду, увешанную ягодами рябины. – Он под защитой Тора.
      Мюртач сделал шаг вперед, подняв меч.
      – Подожди. – Снова мощный голос, на этот раз с угрозой. – Ты не имеешь права, Мюртач.
      – А тебе какое дело?
      Медленно, неохотно огромный человек сунул руку под рубашку, порылся там и извлек серебряную подвеску. Молот.
      Мюртач выругался, сунул меч в ножны, плюнул на землю.
      – Забирайте его. А ты, парень. – Он посмотрел на Шефа. – Ты коснулся своего меча. Скоро мы с тобой встретимся. И ты будешь мертв, парень. – Он кивнул Торвину. – А Тор для меня ничто. Не больше, чем Христос и его мать. Меня ты не одурачишь, как вот его. – Он показал на огромного человека, повернулся и пошел по дороге, высоко подняв голову, как человек, потерпевший поражение, но не желающий это показать. Его товарищи пошли за ним следом.
      Шеф понял, что затаил дыхание и теперь выдохнул.
      – Кто они? – спросил он, глядя на уходящих.
      Торвин ответил не по-английски, а по-норвежски, говорил он медленно, подчеркивая общие для обоих языков слова.
      – Это гадгедлары. Христиане ирландцы, которые оставили своего бога и свой народ и стали викингами. Их много у Айвара Рагнарсона. Он надеется с их помощью стать королем всей Англии и Ирландии. Прежде чем он и его брат Сигурт обратятся к своей родной Дании, а заодно и к Норвегии.
      – Чтоб они никогда туда не вернулись, – добавил огромный человек, который их спас. Он со странным уважением, даже почтением склонил голову перед Торвином, потом сверху донизу осмотрел Шефа. – Смело было сделано, парень. Но ты вызвал гнев опасного человека. Я тоже. Но это давно должно было случиться. Если я тебе снова понадоблюсь, Торвин, позови. Ты знаешь, с тех пор как я принес новость в Бретраборг, Рагнарсоны держат меня при себе. Не знаю, долго ли это продлится теперь, когда я показал свой молот. Но во всяком случае я устал от собак Айвара.
      И он ушел.
      – Кто это? – спросил Шеф.
      – Великий воин. Из Галланда в Норвегии. Его зовут Вига-Бранд. Бранд Убийца.
      – Он твой друг?
      – Он друг Пути. Друг Тора. И всех кузнецов.
      Не знаю, во что я впутался, подумал Шеф. Но я не должен забывать, почему оказался здесь. Его глаза невольно оторвались от огражденного пространства, где по-прежнему стоял Хунд, и устремились к центру опасности, к южной оконечности лагеря, к крепости Рагнарсонов. Она должна быть там, неожиданно подумал Шеф. Годива.

6

      Много дней Шефу некогда было думать о Годиве – и вообще ни о чем другом. Слишком много было работы. Торвин вставал на рассвете и работал иногда дотемна, бил молотом, ковал, подпиливал, закалял. В армии такого размера всегда находилось множество людей, у которых ослабло лезвие на топорище, щиты нуждались в заклепках, а копья требовали нового древка. Иногда у кузницы выстраивалась очередь человек в двадцать от самой наковальни до ограды и дальше по дороге. Были, конечно, более трудные и сложные работы. Несколько раз приносили кольчуги, порванные и окровавленные, просили починить их, распустить, подогнать под нового владельца. Каждое звено кольчуги нужно было тщательно соединять с четырьмя другими, а те, в свою очередь, каждое еще с четырьмя.
      – Кольчугу легко носить, она дает свободу рукам, – заметил Торвин, когда Шеф решился наконец поворчать. – Но от сильного удара она не защитит, а для кузнеца это самая трудная работа.
      Проходило время, и постепенно Торвин все больше и больше поручал работу Шефу, сам занимался самыми трудными и особыми заказами. Но редко уходил. Он постоянно говорил по-норвежски, повторяя свои слова, если необходимо. Иногда, особенно вначале, использовал мимику и жесты, пока не убеждался, что Шеф понял. Шеф знал, что Торвин хорошо говорит по-английски, но не пользуется этим. Он настаивал на том, чтобы подмастерье обращался к нему по-норвежски, даже если просто повторял то, что ему было сказано. В целом по словарю и грамматике оба языка близки друг к другу. Немного погодя Шеф освоил произношение и начал думать о норвежском как о странном диалекте английского языка; нужно только воспроизвести акцент, а не изучать все с начала. После этого дела пошли лучше.
      Разговоры с Торвином оказались хорошим средством от скуки и раздражения. От него и от ожидавших в очереди Шеф узнал много такого, о чем никогда не слыхал раньше. Викинги всегда были хорошо осведомлены о том, что решили их предводители, что они собираются предпринять, и свободно обсуждали и критиковали их решения. Скоро Шефу стало ясно, что Великая Армия язычников, которая приводит в ужас все христианство, не является единой. В сердце ее Рагнарсоны и их последователи, примерно около половины общего числа. Но много было обособленных отрядов, которые присоединились к армии в надежде на добычу. Они разного размера, от двадцати кораблей ярла Оркнея до единственного корабля какой-нибудь деревни в Ютландии или в Скейне. Многие из них уже были недовольны. Кампания началась хорошо, говорили они, с высадки в Восточной Англии и основания крепости-базы. Но ведь всегда считалось, что здесь они слишком долго не задержатся, наберут лошадей, отыщут проводников и неожиданно двинутся против своего главного противника – королевства Нортумбрии.
      – А почему бы сразу не высадиться с кораблей в Нортумбрии? – спросил однажды Шеф, вытирая пот со лба и знаком приглашая следующего клиента. Крепкий лысый викинг с помятым шлемом рассмеялся, громко, но беззлобно. Самая трудная часть кампании, сказал он, это правильно начать. Ввести корабли в реку. Найти подходящее место, чтобы вытащить их на берег. Отыскать лошадей для тысяч воинов. Часто это не удается, попадаешь не в ту реку.
      – Если бы у христиан был ум, – выразительно сказал викинг, плюя на землю, – они могли бы всегда справиться с нами еще при высадке.
      – Ну, под началом Змееглазого у них ничего бы не вышло, – заметил другой.
      – Может быть, – согласился первый викинг. – Ну, не со Змееглазым, так с другими. Помнишь Ульфкетила в Франкленде?
      Да, надо прочнее поставить ноги, прежде чем ударишь, согласились все. Хорошая мысль. Но на этот раз все пошло не так. Слишком долго они стоят. Все дело в короле Эдмунде – или Ятмунде, как они произносили, – согласилось большинство. Вопрос в том, почему он ведет себя так глупо. Легко грабить его страну, пока он не сдастся. Но они не хотят грабить Восточную Англию, жаловались клиенты. Слишком это долго. И слишком мало добычи. Почему, во имя ада, король не согласится платить и не заключит разумную сделку? Он ведь получил предупреждение.
      Может, слишком сильное предупреждение, подумал Шеф, вспоминая Вульфгара в корыте для лошадей и тот гул гнева, который ощутил во время путешествия по полям и лугам страны. Когда он спросил, почему викинги так настроены обязательно идти в Нортумбрию, самое большое, но не самое богатое королевство Англии, смех долго не стихал. Постепенно он узнавал все больше о Рагнаре Лотброке и короле Элле, о старом борове и поросятах, о Вига-Бранде, который бросил вызов самим Рагнарсонам в Бретраборге, и Шефу становилось холодно. Он вспомнил странные слова, которые произнес человек с посиневшим лицом в змеиной яме архиепископа, вспомнил то предчувствие, которое ощутил тогда.
      Теперь он понял жажду мести, но оставалось многое другое, что ему было интересно.
      – Почему вы говорите «ад»? – спросил он однажды вечером Торвина, когда они уже сложили инструменты и подогревали на остывающем горне кувшин с элем. – Вы тоже верите, что есть такое место, где наказывают после смерти за грехи? Христиане верят в ад, но вы ведь не христиане.
      – А почему ты считаешь, что «ад» – это христианское слово? – ответил Торвин. – А что значит небо? – На этот раз он воспользовался английским словом – heofon.
      – Ну, это небо, – в замешательстве ответил Шеф.
      – Это христианское место для блаженных после смерти. Но слово существовало до христиан. Они просто заимствовали его, дали ему новое значение. То же самое с адом. Что значит hulda? – На этот раз он произнес норвежское слово.
      – Прятаться, укрываться где-нибудь. Как helian в английском.
      – Верно. Ад – это то, что укрыто. Что под землей. Просто слово, как небо. В него можно вложить любое значение.
      – Но о твоем вопросе. Да, мы верим, что есть место, где наказывают за грехи после смерти. Некоторые из нас его видели.
      Торвин некоторое время сидел молча, словно размышлял, не зная, что говорить дальше. Когда он снова нарушил молчание, послышалось полупение, звучное и медленное; Шеф вспомнил, как пели монахи в соборе Эли на всенощной накануне Рождества.
 
Стоит зал, его не освещает солнце.
Он стоит на Берегу Мертвецов; дверь его выходит на север.
С крыши капает ядовитый дождь.
Стены его из переплетенных змей.
В нем в горе и боли бьются люди:
Волки-убийцы и отверженные,
Те, что солгали, чтобы лечь с женщиной.
 
      Торвин покачал головой.
      – Да, мы верим в наказание за грехи. Но, может быть, мы не так, как христиане, понимает, что такое грех, а что нет.
      – Кто это «мы»?
      – Пора тебе рассказать. Мне уже несколько раз сообщалось, что тебе предназначено все узнать. – Они прихлебывали теплый, приправленный травами эль в свете умирающего дня, лагерь вокруг затихал, и Торвин, гладя пальцами свой амулет, заговорил: – Вот как это было.
      – Все началось много поколений назад, наверно, сто пятьдесят лет назад. В то время великий ярл фризийцев – это народ, живущий на противоположном от Англии берегу Северного моря, – был язычником. Но ему рассказывали о миссионерах из Франкленда и из Англии. К тому же его народ и недавно ставших христианами англичан связывало старое родство. И потому он решил принять крещение.
      – По обычаю, крещение должно было происходить публично, на открытом воздухе, в большом баке, который миссионеры соорудили, чтобы всем было видно. После того как окунется в купель и будет крещен ярл Радбод, за ним должны были последовать вельможи его двора, а вслед за тем все жители ярлдома, все фризийцы. Ярлдом, а не королевство, потому что фризийцы слишком независимы, чтобы у них был король.
      – И вот ярл встал на край бассейна в своей одежде из горностая и алого бархата, поверх которой набросили белую крещенскую одежду, и сделал первый шаг по ступени вниз. Нога его уже была в воде. Но тут он повернулся и спросил главу миссионеров, франка, которого франки называли Вульфхрамн – Волфрейвен, Волк-ворон, – спросил, правда ли, что когда он, Радбод, примет крещение, все его предки, которые сейчас в аду со всеми остальными проклятыми, будут освобождены и станут дожидаться своих потомков на небе.
      – Нет, – ответил Волфрейвен, – они язычники, некрещеные и не могут получить спасение. Нет спасения, помимо церкви. – И подчеркивая сказанное, повторил по-латыни: – Nulla salvatio extra ecclesiam. И нет освобождения для тех, кто в аду. De infernis nulla est redemptio.
      – Но моим предкам, – сказал ярл Радбод, – никто не говорил о крещении. У них даже не было возможности отказаться от него. Почему они должны вечно мучиться из-за того, что даже не знали?
      – Такова воля Господа, – ответил франкский миссионер и, может быть, пожал плечами. И тогда Радбод отошел от крещенского бассейна и поклялся, что никогда не станет христианином. Он сказал, что если ему дано выбирать, он предпочитает вечно томиться в аду со своими невинными предками, чем отправиться на небо, к святым и епископам, у которых нет чувства справедливости. И по всему ярлдому он начал преследовать христиан, вызвав ярость франкского короля.
      Торвин отпил эля и коснулся висевшего у него на шее молота.
      – Так это началось, – сказал он. – Ярл Радбод был очень предусмотрительным человеком. Он предвидел, что если будут только одни христианские жрецы, с их книгами и писаниями, то когда-нибудь все примут христианство. И в этом сила и в то же самое время грех христиан. Они не допускают, что у других тоже может быть хоть малая доля истины. Они не будут договариваться. Они не остановятся на полпути. И потому, чтобы нанести им поражение или хотя бы удержать их на расстоянии, Радбод объявил, что на севере должны быть собственные жрецы и собственные рассказы о том, что есть истина. Так был основан Путь.
      – Так что такое Путь? – поторопил Шеф, когда Торвин смолк и, казалось, не собирается дальше говорить.
      – Это мы. Мы жрецы Пути. У нас три вида обязанностей, и так было с того времени, как Путь пришел в земли севера. Первая обязанность – учить поклоняться старым богам асам: Тору и Отину, Фрею и Уллю, Тюру и Ньорту, Хеймдаллю и Бальдеру. Те, кто верит в этих богов, носят такие амулеты, как у меня; это знак того бога, которому они поклоняются больше всего: меч – знак Тюра, лук – Улля, рог – Хеймдалля. А молот, какой я ношу, знак Тора. Многие носят такой знак.
      – Вторая обязанность – содержать себя каким-нибудь занятием, как я – кузнецким делом. Ибо нам не позволено жить, как жрецы бога Христа, которые сами не работают, но берут десятину и приношения у работающих, обогащаются и обогащают свои церкви, пока земля не начинает стонать от их требований.
      – Но вот третью нашу обязанность объяснить трудно. Мы должны думать о будущем, о том, что станет с этим миром – не со следующим. Видишь ли, христианские жрецы считают, что этот мир – лишь остановка на пути в вечность и что истинная цель христианина – пройти эту остановку с наименьшим вредом для своей души. Они не верят, что этот мир имеет собственную ценность. Их он не интересует. Они не хотят больше узнать о нем.
      – Но мы, последователи Пути, мы верим, что в конце произойдет битва, такая грандиозная, что человек не в состоянии осмыслить. Но она состоится в этом мире, и наш долг сделать так, чтобы наша сторона, сторона богов и людей, становилась все сильнее.
      – И потому на нас возложена обязанность не только упражняться в прежних умениях, но делать их глубже и лучше. Мы всегда должны думать о том, как сделать по-другому, по-новому. И самые почитаемые среди нас те, кто может придумать мастерство или умение совершенно новое, такое, о котором никто не слышал и не думал. Я далек от высот таких людей. Но со времени ярла Радбода на севере узнали много нового.
      – Даже на юге о нас слышали. В городах мавров, в Кордове и Каире, даже в землях черных людей говорят о Пути и о том, что случилось на севере с «огнепоклонниками», как они нас называют. И к нам присылают посыльных, чтобы они смотрели и учились.
      – Но христиане никого к нам не шлют. Они по-прежнему уверены, что только они знают истину. Только они знают, что такое спасение и грех.
      – А разве не грешно делать человека хеймнаром? – спросил Шеф.
      Торвин пристально посмотрел на него.
      – Я тебя не учил такому слову. Но я забыл – ты знаешь многое другое, чему я тебя не учил. Да, сделать из человека хеймнара, живого мертвеца, грешно, что бы он ни совершил. Это дело Локи – бога, в честь которого мы разжигаем костер рядом с серебряным копьем Отина. Но мало кто из нас носит знак Отина и никто – знак Локи.
      – Сделать человека хеймнаром. Нет. В этом рука Бескостного, даже если он и не сам это сделал. Есть много способов победить христиан, но способ Айвара Рагнарсона глупый. Он ни к чему не приведет. Но ты сам видел, что я не люблю последователей и приближенных Айвара. А теперь ложись спать. – С этими словами Торвин опорожнил кружку и пошел под навес, а Шеф задумчиво последовал за ним.

* * *

      Работа у Торвина не давала возможности Шефу заниматься своим поиском. Хунд почти сразу переселился в палатку лекаря Ингульфа, тоже жреца Пути, но преданного Идунн – богине врачевания. Их палатка недалеко. Но с тех пор они почти не виделись. Шеф занимался обычными делами помощника кузнеца и обычно находился у святилища самого Тора – горна. Рядом – спальная палатка, за ней глубокая выгребная яма, все это окружено нитями и ягодами рябины.
      – Не выходи за нити, – говорил Шефу Торвин. – Внутри ты под защитой Тора, если тебя убьют, мститель за всех убитых отомстит за тебя. Снаружи, – он пожал плечами, – Мюртач будет счастлив увидеть тебя. – И Шеф оставался внутри.
      На следующее утро пришел Хунд.
      – Я видел ее, видел сегодня утром, – прошептал он, сев на корточки рядом с Шефом. На этот раз Шеф был один. Торвин ушел, была его очередь печь хлеб в общественной печи. Он оставил Шефа размалывать зерна ржи в ручной мельнице.
      Шеф вскочил, просыпав на землю муку и непромеленные зерна.
      – Кого? Годиву? Где? Как? Она...
      – Садись, прошу тебя. – Хунд начал торопливо убирать просыпанное. – Мы должны выглядеть как обычно. Здесь всегда все друг за другом наблюдают. Послушай. Плохая новость такова: она принадлежит Айвару Рагнарсону, тому, кого называют Бескостным. Но ей не причинили вреда. Она жива и здорова. Я знаю это, потому что Ингульф как лекарь бывает всюду. И часто берет меня с собой. Несколько дней назад его вызвали к Бескостному. Мне не разрешили войти – там сильная стража, – но пока я ждал снаружи, я ее увидел. Ошибки нет. Она прошла в пяти ярдах от меня, хотя меня не видела.
      – Как она выглядит? – спросил Шеф. В его сознании всплыло болезненное воспоминание о матери и Труде.
      – Она смеялась. И выглядела... счастливой. – Юноши замолчали. По всему, что они слышали, было что-то зловещее в том, что кто-то может быть счастлив в пределах досягаемости Айвара Рагнарсона.
      – Но слушай, Шеф. Ей грозит страшная опасность. Она этого не понимает. Она считает, что раз Айвар вежлив с ней, хорошо с ней разговаривает, не использовал ее сразу как шлюху, она в безопасности. Но с Айваром что-то неладно, может, с его телом, а может, с головой. И у него есть свои способы облегчать свое положение. И однажды Годива станет таким способом.
      – Тебе нужно увести ее отсюда, Шеф, и как можно быстрее. И прежде всего она должна тебя увидеть. Не могу сказать, что мы предпримем после этого, но если она будет знать, что ты здесь, может, сумеет передать сообщение. Вот о чем я слышал. Сегодня все женщины – и Рагнарсонов, и других предводителей – выйдут из палаток. Я слышал, как они жаловались. Говорили, что уже несколько недель моются только в грязной реке. Сегодня днем они пойдут купаться и стирать. К заводи, в миле отсюда.
      – Мы заберем ее оттуда?
      – Даже не думай об этом. В армии тысячи мужчин, всем им отчаянно нужны женщины. По пути будет стоять столько верных охранников, что ты даже заглянуть сквозь них не сможешь. Нужно, чтобы она тебя увидела. Вот как они пойдут. – И Хунд стал торопливо объяснять маршрут.
      – Но как я отсюда уйду? Торвин...
      – Я подумал об этом. Как только женщины выйдут, я приду сюда и скажу, что мой хозяин просит прийти Торвина и подточить инструменты для разрезания головы и живота. Ингульф проделывает удивительные вещи, – добавил Хунд, восхищенно покачивая головой. – Больше, чем любой церковный лекарь.
      – Торвин, конечно, пойдет со мной. Тогда ты выйдешь, перелезешь через стены и пройдешь вперед, раньше женщин и стражи, а потом как бы случайно встретишься с ними на дороге.
      Хунд оказался прав относительно реакции Торвина. Как только Хунд высказал свою просьбу, Торвин тут же согласился. «Иду», – сказал он, положив молот и оглядываясь в поисках разных оселков и полировальных камней. И без затяжек вышел.
      А потом все пошло не так, как рассчитывал Шеф. Пришли два клиента, оба ни за что не соглашались прийти в другой раз, оба хорошо знали, что Шеф никогда не выходит за пределы огороженной площади. Он избавился от них, но пришел третий, полный вопросов и желания поболтать. И когда Шеф наконец смог впервые выйти за пределы увешанных рябиной нитей, он понял, что ему придется делать самое опасное, что можно сделать в этом тесном, полном глаз и скучающих умов лагере, – а именно торопиться.
      Но ему пришлось торопиться. Он бежал по заполненным тропам, не оглядываясь на любопытствующих, перепрыгивая через оттяжки палаток, подбежал к ограде, ухватился обеими руками за острые концы бревен, одним мощным рывком перелетел через нее. Крик сзади сообщил ему, что его заметили, но остановиться ему не приказали. Он выходил, а не заходил, и ни у кого не было причин крикнуть «вор».
      Теперь он оказался на равнине, по-прежнему усеянной пасущимися лошадьми и упражняющимися воинами, тропа под деревьями вела к заводи в миле отсюда. Женщины шли вдоль реки, но было бы самоубийством бежать за ними. Он должен опередить их и невинно возвращаться, а еще лучше – стоять в каком-нибудь месте, мимо которого они пройдут. Он не может приближаться к воротам, где стражи наблюдают за всем происходящим. Не обращая внимания на опасность, Шеф побежал по лугу.
      Через десять минут он добрался до заводи и пошел по грязной тропе, ведущей к ней. Пока здесь никого нет. Теперь ему нужно только принять вид обычного солдата. Трудно: в нем есть отличие. Он сам по себе. Снаружи лагеря и даже в нем викинги всегда передвигались экипажами кораблей или по крайней мере с товарищами по веслам.
      Но выбора у него нет. Нужно просто идти. И надеяться, что Годива его заметит и у нее хватит ума ничего не сказать.
      Он уже слышал голоса, говорили и смеялись женщины, иногда слышались и мужские голоса. Шеф вышел из-за куста боярышника и прямо перед собой увидел Годиву. Их взгляды встретились.
      И тут же он увидел, что она окружена людьми в желтых пледах. Шеф огляделся: к нему навстречу шел Мюртач, торжествующе улыбаясь. Прежде чем Шеф смог пошевелиться, его схватили за руки. Остальные стражники столпились за предводителем, на время забыв о женщинах.
      – А, петушок! – насмешливо сказал Мюртач, заложив пальцы за пояс. – Тот самый, что показал мне рукоять меча. Пришел взглянуть на женщин? Дорого тебе этот взгляд обойдется. Ну-ка, парни, отведите его в сторону на несколько шагов. – Он с цепенящим звуком «ввип» выхватил свой длинный меч. – Мы ведь не хотим причинить неприятности леди видом крови.
      – Я буду сражаться с тобой, – сказал Шеф.
      – Нет. Чтобы я, вождь гадгедларов, сражался с тем, кто только что снял с себя рабский ошейник?
      – У меня никогда не было ошейника, – ответил Шеф. Он чувствовал, как его охватывает гнев; холод, страх и паника уходят. У него только один слабый шанс. Если он сумеет заставить обращаться с ним как с равным, возможно, он выживет. Иначе через минуту он будет лежать в кустах без головы. – По праву рождения я не ниже тебя. И говорю по-датски гораздо лучше.
      – Это верно, – послышался откуда-то из-за пледов холодный голос. – Мюртач, твои люди смотрят на тебя. А должны смотреть на женщин. Неужели вам всем нужно иметь дело с этим парнем?
      Толпа перед Шефом расступилась, и он обнаружил, что смотрит в глаза говорящего. Почти белые глаза. Светлые, как лед в блюде, подумал Шеф, в блюде из липового дерева, тонком, почти прозрачном. Глаза не мигали, ждали, когда Шеф отведет взгляд. Шеф с усилием оторвал взгляд. Он испугался: смерть рядом.
      – У тебя с ним вражда, Мюртач?
      – Да, господин. – Ирландец тоже отвел взгляд.
      – Тогда сразись с ним.
      – Но я уже сказал...
      – Если не будешь сражаться ты, пусть сразится один из твоих людей. Поставь самого молодого. Пусть мальчишка сразится с мальчишкой. Если твой человек победит, я дам ему это. – Айвар снял с руки серебряный браслет, подбросил в воздух, снова надел. – Расступитесь, дайте им место. Пусть женщины тоже посмотрят. Никаких правил и без сдачи, – добавил он. Зубы его блеснули в холодной, лишенной веселости улыбке. – Бой до смерти.
      Шеф снова посмотрел в глаза Годивы, круглые от ужаса. Она стояла в переднем ряду кольца, женские платья перемешивались с яркими пледами, среди них виднелись алые плащи и золотые браслеты ярлов и витязей, аристократии армии викингов. Шеф заметил знакомую фигуру Убийцы-Бранда. Пока остальные готовили его противника к битве, Шеф подошел к Бранду.
      – Сэр, дай мне на время твой амулет. Я верну его – если смогу.
      Воин без всякого выражения снял подвеску через голову и протянул Шефу.
      – Отряхни ноги, парень. Почва здесь скользкая.
      Шеф последовал его совету. Сознательно начал дышать чаще. Он побывал во многих учебных боях и знал, что это предотвратит начальную связанность, неготовность, которая выглядит как страх и нежелание драться. Он снял рубашку, надел амулет-молот, извлек меч и отбросил в сторону пояс и ножны. Кольцо широкое, подумал он. Понадобится скорость.
      Из своего угла вышел его противник. Он снял плед и тоже разделся до брюк. В одной руке он держал длинный меч гадгедларов, тоньше обычного, но на целый фут длиннее. В другой – маленький круглый щит с длинным острием. На голове с заплетенными в косички волосами шлем. Парень ненамного старше Шефа, в драке Шеф его не испугался бы. Но у него длинный меч и щит – оружие в каждой руке. Это воин, побывавший в битвах, сражавшийся в десятках вылазок.
      В сознании Шефа сформировался образ. Шеф услышал торжественный голос Торвина. Наклонился, подобрал прутик, бросил его в голову соперника, как копье.
      – Предаю тебя аду! – воскликнул он. – Посылаю тебя на Берег Мертвецов!
      В толпе послышался гул интереса, подбадривающие возгласы: – Давай, Фланн, давай, парень!
      – Дотянись до него щитом!
      Никто не подбадривал Шефа.
      Ирландец двинулся вперед – и сразу напал. Он сделал ложный выпад Шефу в лицо и тут же перевел его в удар слева в шею. Шеф нырнул под удар и, шагнув вправо, отразил удар острия шита. Викинг, шагнув вперед, снова ударил, на этот раз справа и сверху вниз. Шеф снова отступил, сделал ложный выпад направо, отошел влево. На мгновение он оказался сбоку от противника и мог нанести ему удар в открытое плечо. Но вместо этот отскочил и быстро передвинулся в центр кольца. Он уже решил, что делать, чувствовал, что тело легко повинуется ему, он был легок, как перышко, в жилах его бурлила сила, разгоняла кровь в венах. Он вспомнил, как разрубил меч Сигварта, и яростная радость наполнила его.
      Ирландец Фланн снова двинулся на него, все быстрее и быстрее взмахивая мечом, стараясь прижать Шефа к толпе зрителей, окруживших кольцо. Действовал он быстро. Но он привык к тому, что противник стоит перед ним и обменивается ударами. И не знал, как вести себя с противником, который все время уходит. Шеф в очередной раз отпрыгнул и заметил, что ирландец уже тяжело дышит. Армия викингов состоит из моряков и всадников, у которых сильные руки и плечи, но эти люди редко ходят пешком и еще реже бегают.
      Зрители поняли тактику Шефа, послышались гневные возгласы. Скоро кольцо начнет сужаться. И когда Фланн нанес в очередной раз свой любимый удар слева сверху вниз – на этот раз чуть слабее, удар этот легче предвидеть, – Шеф впервые шагнул ему навстречу и сильно и яростно отразил удар, нацелившись своим мечом в конец меча противника. Меч выдержал. Но ирландец на мгновение заколебался, у Шеф ударил его по руке. Хлынула кровь.
      Шеф снова оказался вне досягаемости, от не стал наносить еще один удар, хотя мог это сделать, отскочил вправо, следил за своим противником. Увидел колебание в его глазах. Правая рука Фланна окровавлена, через несколько минут потеря крови ослабит его, если он не будет действовать быстро.
      На протяжении ста ударов сердца они стояли в центре круга. Фланн наносил попеременно удары мечом и щитом, Шеф парировал их, уворачивался, пытался выбить меч из раненой руки противника.
      И тут Шеф почувствовал, что удары противника стали неуверенными. Он снова начал двигаться, неутомимые ноги легко несли его, он старался обойти противника, уйти за пределы досягаемости его меча. А тот безрассудно тратил силы на удары.
      Дыхание Фланна вырывалось с хрипом. Он бросил щит в лицо Шефу и вслед за этим нанес рубящий удар мечом. Но Шеф уже присел, пальцы руки, сжимающей рукоять меча, почти касались земли. Он легко парировал удар над левым плечом. На мгновение распрямился и глубоко вогнал свой меч под обнаженную вспотевшую грудную клетку. Его противник пошатнулся, отступил, а Шеф схватил его за горло и снова поднес меч.
      И услышал голос Убийцы-Бранда:
      – Ты предал его Берегу Мертвецов. Ты должен его прикончить.
      Шеф взглянул в бледное, искаженное страхом, еще живое лицо в сгибе своей руки и почувствовал прилив ярости. Он вонзил меч в грудь Фланну и ощутил, как тело противника в последний раз вздрогнуло. Медленно опустил труп и извлек меч. Увидел лицо Мюртача, побледневшее от гнева. Подошел к Айвару, который теперь стоял рядом с Годивой.
      – Весьма поучительно, – сказал Айвар. – Мне нравится, когда сражаются не только мечом, но и головой. К тому же ты сберег мне серебряный браслет. Но отнял у меня человека. Как ты мне отплатишь?
      – Я тоже человек, господин.
      – Ну, тогда иди на мои корабли. Из тебя выйдет хороший гребец. Но не с Мюртачем. Вечером приходи ко мне в палатку, тебе найдут место.
      Айвар на мгновение задумался.
      – У тебя на мече зарубка. Я не видел, чтобы это сделал Фланн. Чей меч ее нанес?
      Шеф мгновение колебался. Но с этими людьми самый смелый поступок всегда самый правильный. Он ответил громко и вызывающе: – Это был меч ярла Сигварта!
      Лицо Айвара напряглось.
      – Что ж, – заметил он, – так женщинам никогда не вымыться и не выстирать простыни. Идемте. – Он повернулся, прихватив с собой Годиву. Она еще мгновение напряженно смотрела на Шефа.
      Шеф обнаружил, что перед ним возвышается Вига-Бранд. Он медленно протянул амулет.
      Бранд взвесил его в руке.
      – Обычно в таких случаях его оставляют. Ты заслужил его, парень. Если выживешь, станешь великим воином. Это говорю я, воин из Галланда. Но что-то говорит мне, что молот Тора – это не твой знак. Мне кажется, ты человек Отина, которого называют также Билегом, Балегом и Больверком.
      – Больверком? – переспросил Шеф. – Я что, носитель зла?
      – Пока нет. Но можешь стать его орудием. Зло преследует нас. – Рослый человек покачал головой. – Но сегодня ты вел себя хорошо, особенно для начинающего. Твой первое убийство, вероятно, а я говорю как пророчица. Послушай, тело унесли, но оставили меч, щит и шлем. Это твоя добыча. Таков обычай.
      Он говорил так, словно испытывает Шефа.
      Шеф медленно покачал головой.
      – Я не могу получать выгоду от того, кого предал Берегу Мертвецов. – Он поднял шлем, бросил его в мутную воду реки, бросил в кусты щит, поставил ногу на длинный меч, согнул раз, другой, так что тем уже нельзя стало пользоваться, и оставил лежать.
      – Видишь, – заметил Бранд. – Торвин не учил тебя этому. Это знак Отина.

7

      Торвин не удивился, когда Шеф, вернувшись в кузницу, рассказал о случившемся. Он устало хмыкнул, когда Шеф объявил, что присоединяется к армии Айвара, но сказал только: – Ну, тогда тебе лучше так не ходить. Над тобой будут смеяться, ты сорвешься, и будет еще хуже.
      Из груды в углу кузницы он достал копье, недавно надетое на новое древко, и кожаный щит.
      – Вот с этим ты будешь выглядеть лучше.
      – Они твои?
      – Иногда оставляют оружие для ремонта, но не приходят за ним.
      Шеф принял подарок и стоял неуверенно, держа на плече свернутое одеяло и свои скромные пожитки.
      – Я должен поблагодарить тебя за все.
      – Я поступил так, потому что это мой долг перед Путем. Может, я ошибся. Но я не дурак, мальчик. Я уверен, у тебя есть цель, о которой я не знаю. Надеюсь, ты не ввяжешься в неприятности. И, может, наши пути еще встретятся.
      Они расстались, не сказав больше ничего, и Шеф вторично вышел за пределы ограждения с рябиновыми ягодами и впервые без страха прошел по дороге между палатками, шел прямо, не оглядываясь по сторонам. И направился он не к территории, занятой Айваром и остальными Рагнарсонами, а к палатке лекаря Ингульфа.
      Как обычно, тут стояла небольшая толпа, глядя на что-то. Когда Шеф подходил, толпа начала расходиться, несколько человек унесли носилки с лежащим на них перевязанным воином. Навстречу другу вышел Хунд, вытирая руки о тряпку.
      – Что ты делал? – спросил Шеф.
      – Помогал Ингульфу. Поразительно, что он может. Этот человек боролся, неловко упал, сломал ногу. Что бы ты стал делать с таким дома?
      Шеф пожал плечами.
      – Перевязал бы ногу. Больше ничего нельзя сделать. Со временем срастется. Но человек никогда не сможет ходить нормально. Кости срастутся как попало. Нога будет в буграх и изгибах – как у Куббы, который упал с лошади. А Ингульф сначала вправляет ногу, сводит сломанные кости вместе и только потом перевязывает. Потом привязывает к ноге две палки, так что нога не движется, пока кости не срастутся. Он делает еще более удивительные вещи в тех случая, когда кость прорывает кожу. Если нужно, даже разрезает ногу и ставит кость на место. Я не думал, что человек может пережить такое. Но Ингульф работает очень быстро – и знает точно, что нужно делать.
      – А ты можешь этому научиться? – спросил Шеф, видя энтузиазм на обычно спокойном лице друга.
      – Если будет достаточно практики. И инструкций. И еще кое-что. Ингульф изучает тела мертвых, понимаешь, смотрит, как соединены кости. Что бы сказал об этом отец Андреас?
      – Значит ты хочешь остаться с Ингульфом?
      Беглый раб медленно кивнул. Достал из-под рубашки цепочку. На ней висела маленькая серебряная подвеска – яблоко.
      – Это дал мне Ингульф. Яблоко Идунн, Целительницы. Я теперь верующий. Верю в Ингульфа и в Путь. Может, не в Идунн. – Хунд взглянул на шею друга. – Торвин не обратил тебя. Ты не носишь знак молота.
      – Носил недолго. – Шеф коротко рассказал о случившемся. – Теперь у меня может появиться шанс освободить Годиву и убежать. Может, если я подожду, Бог будет добр ко мне.
      – Бог?
      – Или Тор. Или Отин. Я начинаю думать, что мне это безразлично. Может, один из них заботится обо мне.
      – Я могу чем-нибудь помочь тебе?
      – Нет. – Шеф схватил друга за руку. – Возможно, мы больше не увидимся. Но если ты уйдешь от викингов, я надеюсь, что когда-нибудь тебе найдется место у меня. Даже если это будет просто хижина на болоте.
      Он повернулся и пошел в то место, на которое до сих пор не отваживался даже взглянуть: к палаткам предводителей викингов.
      Территория братьев Рагнарсонов тянулась от восточной до западной стены на целый ферлонг вдоль реки. В самом центре стояла большая палатка для собраний – в ней размещались столы на сто человек, – а также нарядные палатки самих братьев. Вокруг палатки женщин, приближенных и самых доверенных телохранителей. Еще дальше по периметру – палатки солдат, обычно по три-четыре на каждый экипаж, иногда среди них виднелись палатки меньшего размера, предназначенные для капитанов, кормчих и знаменитых воинов. Приближенные четырех братьев держались порознь, хотя и близко друг к другу.
      Люди Змееглазого – по больше части датчане. Было общеизвестно, что, вернувшись, Сигурт предъявит свои права на королевство Ютландии и Скейна, которым владел его отец, и попытается распространить власть Дании от Балтийского до Северного моря: таким королевством не владел никто с дней короля Гутфрита, воевавшего с самим Карлом Великим. Убби и Халвдан, которые не имели права ни на какое королевство и могли рассчитывать только на силу своего оружия, набирали людей отовсюду: шведов, готов, норвежцев, людей с Готланда, Борнхольма и других островов.
      Люди Айвара – в основном изгнанники. Многие убийцы, спасавшиеся от мести или закона или того и другого. В основном это были норвежцы, те, что много поколений назад начали проникать во внешние острова кельтской области: Оркнейские и Шетландские, потом Гебридские и на побережье самой Шотландии. Много поколений эти люди вступали в схватки с ирландцами и жителями Мэна, Галлоуэя и Кумбрии. Они хвастали – но многие, особенно норвежцы, считавшие Ирландию своей собственностью, яростно с ними спорили, – так вот они хвастали, что когда-нибудь Айвар Рагнарсон будет править всей Ирландией из своего замка у черного пруда – Дуб Линна; он поведет свой победоносный флот на слабые королевства христианского запада. И мы будем править с ним, говорили гадгедлары, но только друг с другом и на ирландском, которого не знали жители Гебридских островов и шотландские норвежцы. И говорили негромко. Потому что при всей своей гордости понимали, что жители их родины больше всего ненавидят их, отступников Христа, из-за которых огонь и смерть пришли в Ирландию. И сделали они это из жадности и жажды власти, а не только для забавы и славы, как повелось со времен Финна, Кухулина и славных воинов Ольстера.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6