Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Три минуты с реальностью

ModernLib.Net / Современная проза / Флейшгауэр Вольфрам / Три минуты с реальностью - Чтение (стр. 4)
Автор: Флейшгауэр Вольфрам
Жанр: Современная проза

 

 


Пошла в ванную, стянула джинсы, пуловер, майку и приняла горячий душ. Потом в тренировочных штанах и футболке, с мокрыми волосами танцевала босиком в гостиной, нажав на проигрывателе кнопку повтора, потом выудила из керамической вазы возле дивана киви, очистила его и, громко подпевая, уселась в кухонном уголке на стул. Ей хотелось с кем-нибудь поболтать, но, позвонив по трем номерам, она каждый раз нарывалась на автоответчик. Хотя и сама толком не понимала, почему ее так тянуло позвонить подругам. Да нет же, совсем не тянуло. Лучше куда-нибудь сходить, встретиться с Арией или Ксенией где-нибудь в кафе, выпить вина и танцевать до полного изнеможения. Она упала на диван, зажав между плечом и ухом трубку мобильного, а половинку киви – во рту, держа в левой руке журнал-афишу. На мобильном у Ксении тоже был включен автоответчик. Ария, ее старая подруга из Целендорфа, работавшая теперь в Министерстве печати и часто сопровождавшая зарубежных гостей, сняла трубку.

– Сегодня вечером не могу. Я сейчас с группой из двадцати тоголезцев на пути в Потсдам. Мы вернемся не раньше одиннадцати.

– Черт.

– Что-то случилось?

– Да нет. Просто хочется куда-нибудь сходить, а никто не может.

– Если вернусь пораньше, позвоню. Куда сходим?

– Без разницы. В «WMF» 24 или еще куда-нибудь.

– Я позвоню попозже, ладно? Сейчас не могу. Пока. Она бесшумно положила трубку на тумбочку возле дивана и принялась разбирать шкаф. Бросила взгляд на часы. Скоро шесть. Раньше семи, даже половины восьмого, домой никто не вернется. Прекрасная возможность разобрать одежду, принять нормальную ванну, сделать маникюр, вымыть волосы и посмотреть по телевизору «You've got the power» 25.

Она стояла в трусиках перед диваном, разглядывая вываленные на него вещи: блузки, пуловеры, рубашки, брюки, разодранный полиэтиленовый пакет, из которого торчат черные нейлоновые колготки. Отдельно лежит совершенно убойное боди, которое она как раз собиралась примерить, и тут раздался звонок. Она быстро натянула майку, пошла к двери, сняла трубку домофона. Это может быть только отец. Только он иногда появлялся без предупреждения.

– Да. Пап?

– Сеньорита Джульетта. Это Дамиан.

Чувства, охватившие ее в это мгновение, останутся в памяти до последнего вздоха. В ужасе закрыв лицо руками, она на несколько секунд замерла, а потом, так ничего и не сказав, уверенно и спокойно нажала кнопку. У нее оставалось меньше минуты, чтобы подумать, правильно ли она поступила, одновременно запихивая в шкаф сваленные на диване шмотки, закрывая дверцы и снова открывая их, чтобы вытащить свитер, натянуть его сверху на майку, потом еще раз – чтобы схватить брюки… Но какие? Джинсы!.. Помчаться в ванную и успеть еще бросить быстрый взгляд на себя в зеркало, выдавить в рот немного зубной пасты и тщательно прополоскать… Потом вдруг рассердиться – да как он посмел ни с того ни с сего сюда заявиться! – удивиться, как быстро он нашел ее, спросить себя, чего ему от нее надо, хотя вообще-то ей совершенно очевидно чего, и она сама тоже этого хочет, да еще этот страх, эта нервозность – как так, пустить чужого человека в свою квартиру! Потом снова звонок, на этот раз у входной двери, и она пошла, чтобы открыть ее, но сначала собралась было поставить другую музыку… Нет, все равно, пусть остается эта, а то подумает, что она хочет что-то приукрасить, последний взгляд в зеркало – достаточно ли хороша? И пока все это проносилось в голове, она успела еще вспомнить бабушку, ее слова о родителях, то есть прежде всего о Маркусе, отце Джульетты. «Маркус красивый мужчина, – сказала она. Ее дочь, мама Джульетты, тоже, по общему мнению, красивая женщина. – Встретить красивую женщину приятно, встретить красивого мужчину – маленькое чудо».

Остальные мысли как-то стерлись из ее памяти. Когда она открыла дверь, у нее перехватило дыхание: бояться следует не его, а себя. Это было чудо. Ей захотелось его поцеловать. Захотелось, чтобы он поцеловал ее. Хотя это было совершенно невозможно. Она совсем не знает его. А он ее – еще меньше. Почему он так самоуверенно улыбается, глядя на нее своими светлыми глазами, то ли зелеными, то ли голубыми, о которых ей наверняка известно только одно: она не может от них оторваться.

Внешность Дамиана не так-то просто классифицировать. Он не похож на латиноамериканца. Ни смуглости, ни темных волос. Кожа, напротив, светлая до прозрачности. Или все дело в его бровях, более темных, чем волосы? Может, у нее в голове слишком стереотипный образ латиноамериканца? Он примерно на голову выше ее, около метра восьмидесяти пяти. Его фигура, еще в «Хамелеоне» поразившая ее изяществом, теперь скрыта плащом. Она очень хорошо помнила его грациозный и одновременно мужской торс, обтянутый мокрой от пота белой футболкой. По его фигуре невозможно догадаться, что он танцор. Но каждое движение – даже самое небрежное и легкое – ритмично и музыкально.

Впрочем, то, что покорило ее в нем, лишь отчасти связано с внешностью. Конечно, он красив, но сколько красивых мужчин пытались уже добиться ее благосклонности? Да, черты лица действительно хороши, хоть и не слишком правильны, оно кажется юным и одновременно мужским. Но есть и еще что-то, притягивающее и одновременно пугающее ее. Вот он стоит перед ней в застегнутом плаще, концы красного шелкового шарфа разбросаны по плечам, перчатки зажаты в левой руке, капля пота над верхней губой.

– Прости, – сказал он, – тебе могло показаться, что я прогнал тебя. Ты ведь так подумала? Прости. Я не хотел. Про конкуренцию я просто так ляпнул – конечно же, это чушь. Если хочешь узнать что-то о танго, вот тебе моя карточка. Звони когда захочешь, хорошо?

– Как вы… Откуда у тебя мой адрес?

Он усмехнулся:

– Я ясновидящий.

– Ах вот как.

– Espezislist 26 по нестандартным ситуациям. Джульетта Ваттин. Гзовскиштрассе, тридцать один. В Берлине такая одна. – Он постучал себя по лбу. – Телефонная книга.

Он протянул ей визитку. Она взглянула на карточку, потом на его лицо. Внезапно ее охватило странное спокойствие. Его акцент стал заметнее. Espezislist? И «р» раскатистое.

– Хочешь поесть? – У нее просто вырвалась эта фраза. Она сделала шаг в сторону, открывая ему проход. Поесть? Почему поесть? Она же собиралась сказать «выпить»?

Он наклонил голову.

– Bueno 27… – неуверенно сказал он.

Он тоже нервничал. На свой лад. И ей захотелось обнять его. Его голос слегка дрожал. В висках стучало. И он вспотел. Собрав все свое мужество, она развернулась и пошла в комнату. Потом, уже из кухни, услышала, как тихо защелкнулась дверь. Открыла холодильник, достала бутылку белого вина, наполнила два бокала. Обернувшись, увидела, что он стоит к ней спиной и осматривается. Он уже снял плащ и небрежно зажал его под мышкой. Темно-зеленая рубашка с засученными рукавами. Брюки обтягивают бедра и нисколько не мешают составить довольно точное представление о его фигуре.

Джульетта сглотнула. Как сама она выглядела в тот момент, ей и по сей день неизвестно. Сердце вдруг начало бешено колотиться. Атмосфера в комнате вмиг стала какой-то странной. Дело было не только в том, что мужчина, который очень ей нравился, вдруг возник прямо посреди ее комнаты, будто с неба свалился. Было во всем этом что-то особенное. В животе затрепетали крылышками множество мотыльков, ей захотелось немедленно утопить их в вине. Дамиан вошел в комнату. Его движения пробуждали в ней какие-то смутные воспоминания, оказавшиеся, правда, слишком мимолетными и растаявшие, словно круги на воде.

Дамиан положил плащ на диван, подошел к ней, взял из ее рук бокал. Они чокнулись и выпили.

– Мне стыдно, что я так бесцеремонно вломилась к вам во время репетиции, простите, – сказала она, только чтобы что-нибудь сказать. – Поэтому я и ушла. Еще?

– Да, с удовольствием.

Он сел на диван. Она принесла бутылку, снова наполнила бокалы. Он пригубил. Почему-то она не могла спокойно смотреть на его мускулистый торс. То ли природа оказалась очень щедра к нему, то ли он сам потратил много времени и сил на тренировки.

Джульетта устроилась на безопасном расстоянии, на табурете в виде верблюда, привезенном родителями из Египта, и приступила к расспросам. Откуда он, что тут делает, давно ли в Германии, где так хорошо выучил немецкий? На первые три вопроса он ответил не задумываясь, четвертый проигнорировал, встал, подошел к ней, взял из руки бокал, поставил на пол, обхватил ее голову ладонями и поцеловал в губы.

Она отпрянула.

Он остановился.

– Но… – начала было она.

Он, ничего не говоря, снова поцеловал ее. На этот раз поцелуй оказался более долгим. Потом он снова остановился, глядя ей в глаза. Его лицо оказалось так близко, что ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы поймать его взгляд. Цвет его глаз невозможно было определить даже с такого расстояния. Серо-зеленые, с очень яркими темными зрачками, они просто парализовали ее.

Его левая рука коснулась ее бедра, правая гладила щеки, затылок, мягко притягивая голову. Она закрыла глаза. Дыхание стало прерывистым. Если он еще раз поцелует ее, она задохнется. Нет, кажется, все наоборот. Похоже, она задохнется, если он перестанет ее целовать. Хорошо, что он не перестает. Он нежно провел нижней губой по ее губам. Она почувствовала прикосновение его языка и чуть-чуть приоткрыла рот. Его язык исследовал мягкие своды ее нёба. Она приоткрыла рот шире и вдруг обхватила руками его шею. Пальцы скользили по его волосам, она искала в нем опору, потеряв ощущение реальности. Ей хотелось что-то сказать, но язык жестов выглядел уместнее. С нежным любопытством она исследовала его затылок, прижимаясь к нему, пока его руки, забравшиеся к ней под майку, гладили ее спину. Она почувствовала, что он поднял ее. Закрыла глаза, крепко сжимая его шею, будто ища в этом объятии защиты от него же. Он бережно положил ее на диван, и одним движением стянул с нее свитер и майку.

Она открыла глаза и взглянула на свое обнаженное тело. Плечи и грудь до самых сосков покрылись гусиной кожей. Дамиан жадно смотрел на нее. Джульетта лежала неподвижно, парализованная желанием и страхом. Мышцы влагалища сжимались помимо воли. Она искала подходящие слова, но таких даже не существовало. Руки все еще стягивали рукава пуловера. Она и не пыталась их высвободить, просто неподвижно лежала, отдавшись его рукам, губам и глазам, томимая ожиданием, что он каким-то образом избавит ее от невыносимого напряжения. Она зажмурилась и ощутила его губы на своей груди. Ей хотелось чувствовать его каждой клеточкой своего тела. Его рука потянулась к пуговицам на джинсах. Она распахнула глаза и посмотрела на него. Он наклонился и припал к ее губам долгим нежным поцелуем, расстегивая при этом пуговицы одну за другой. Когда он снял с нее джинсы, она с ужасом ощутила мокрое пятно у себя на трусиках. Ей было неприятно, что он это видит, и она сдвинула ноги. Но он раздвинул их, высвободил наконец ее ладони из рукавов и притянул их к воротнику своей рубашки. Пока она расстегивала пуговицы, он заговорил по-испански. Она не понимала, что он говорит, но интонации заставляли действовать быстрее. Когда она стянула с него рубашку, он встал и сам снял носки и брюки. Теперь он стоял перед ней в одних трусах, которые топорщились спереди и тоже слегка увлажнились. Джульетта откинулась назад. Происходящее казалось полнейшим безумием, хотя с самой первой секунды, едва увидев его в театре, она не сомневалась, что хочет отдаться именно ему. При этом рассудок не мог примириться с абсурдностью ситуации. Что происходит? Она никогда в жизни никого не хотела так, как этого полураздетого танцора, стоящего сейчас перед ней, хотя три часа назад даже не подозревала о его существовании. Может, она еще слишком молода? Или молодость только мешает? Хотя вообще-то ей не нужен сейчас никакой ответ. Впереди целая жизнь, чтобы его найти.

Дамиан опустился на колени, приподнял ее ноги и снял трусики. Сердце перестало биться. Нагота превратилась в прохладное одеяние, по которому глаза Дамиана скользили, словно невидимые руки. Он развел ее ноги в стороны и стал целовать. Она закричала, оттолкнула его. Но в следующий же миг притянула к себе и, обхватив ногами, прижалась к нему. Он не двигался, только гладил ее.

– Стань моей женой, – тихо сказал он. – Давай, стань моей женой, сейчас.

Дыхание сделалось глубоким, свободным, ровным. Весь мир сосредоточился у нее в лоне и постепенно превращался во что-то неописуемое.

Потом они тихо лежали рядом. Его дыхание шевелило волосы у нее на затылке, она чувствовала капли его пота на своей груди. Открыв глаза, она удивленно уставилась в потолок. Рассудок пытался вернуть ее назад, заполняя сознание неприятными мыслями. Дамиан уткнулся лицом в ее шею и нежно покусывал. Она засмеялась, пытаясь вывернуться и его объятий. Он поднял голову, оперся подбородком о ладони с любопытством посмотрел на нее. Она поцеловала его брови, щеки, кончик носа.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она ладонью закрыла его рот и покачала головой:

– Не говори ничего. Ты меня совсем не знаешь.

– Я знаю о тебе все.

– Ты ничего не знаешь.

– Я люблю тебя.

– Раз ты так легко говоришь об этом, значит, слово «лю бовь» ничего для тебя не значит. Нельзя любить человеке которого знаешь всего несколько часов.

– Я люблю тебя уже двадцать три года, – отозвался он. Она улыбнулась.

– И скольким женщинам ты это говорил?

– Ни одной. До сих пор я не любил ни одной женщины.

Джульетта наморщила лоб.

– Перестань. Такие слова все портят.

Он коснулся ладонью ее лба, провел пальцем вдоль лини бровей.

– No importa. Ya vera 28, – прошептал он.

– Что ты сказал?

– Не важно.

– Почему ты говоришь по-испански, хотя знаешь, что не понимаю этого языка?

– Но немецкого ты тоже не понимаешь, так что я с тем же успехом могу говорить и по-испански.

– Откуда ты так хорошо знаешь немецкий?

– Учил.

– Где?

– В школе.

– Разве в аргентинских школах изучают немецкий?

– Нет, вообще-то нет.

– Но ты учил?

– Да.

– Зачем? Ну, это ведь трудный язык и все такое…

– Немецкий? Нет. Почему?

– Мне часто приходилось слышать, что немецкий труден для иностранцев.

– Чушь. Это вы сами придумали, потому что немцы страшные перфекционисты.

– У тебя немецкие корни?

– С чего ты взяла?

– Ты говоришь почти без акцента.

– У меня был хороший учитель. Господин Ортман из Ботропа. И потом, у нас есть немецкий телеканал.

– Из Ботропа? Забавно.

– Почему?

– Звучит так обыденно. Приехал бог весть откуда и, оказывается, знаешь, где Ботроп.

– Я знаю еще Херксхайм и Випперфюрт 29.

Он раскатывал «р», выговаривая слова так, словно, сам того не желая, произносит скороговорку. Джульетта улыбнулась.

– Почему тебя назвали Джульеттой? – спросил он. – Совсем не немецкое имя.

– Папа хотел окрестить меня Юлией. Но мама не согласилась. Ей казалось, что это имя приносит несчастье. Джульетта – компромиссное решение.

– Маленькая Джулия… – прошептал он, обжигая взглядом. И ее накрыла вдруг такая мощная волна нежности, что она просто обхватила ладонями его голову, притянула к себе и жадно прижалась губами к его губам. Они целовались долго, сжимая друг друга в объятиях. Она чувствовала его усиливающуюся эрекцию, растущее напряжение. И начала ритмично прижиматься к его бедрам. Разум восстал, но Джульетта отказывалась внимать ему, предавшись совсем иным силам, бушевавшим сейчас в ее теле.

– Я люблю тебя, – снова прошептал он. – Даже если ты мне не веришь. Вот увидишь… Ты моя жена. Мой ясный светик…

Она не имела понятия, куда заведут ее эти движения. Пока он рядом, разуму места не было. Ей хотелось наслаждаться каждой секундой. То, что случилось, было так необычно и так чудесно, что она боялась испортить ощущения непрошеными мыслями. «Ты для него девочка на один день, – говорил противный голос внутри. – И ты заплатишь за это, дорого заплатишь. У такого мужчины просто не может не быть женщины. Валери предупреждала тебя: будь осторожна с этими латиносами. А он захватил тебя врасплох». Нет, неправда! Она сама захотела. И только поэтому убежала из театра.

Они провели вместе ночь, следующий день, следующую ночь и половину наступившего воскресенья. В какой-то момент матрац с кушетки оказался посреди комнаты, обложенный со всех сторон подушками и одеялами. Ночью, около трех, им вдруг захотелось есть, и они сообразили что-то условно съедобное из консервированного тунца, томатного соуса и спагетти. Потом выпили чаю, потому что вина не осталось. Потом вместе приняли ванну и еще долго лежали на своем ложе, намазывая друг друга кремом, пока за окном не забрезжил рассвет.

Суббота прошла почти так же. Проснувшись, они бесконечно ласкали друг друга, пока от возбуждения не свалились с матраца, а потом чувствовали себя слишком усталыми, чтобы предпринять что-нибудь за пределами постели. В какой-то момент Джульетта умудрилась даже сварить кофе и отыскала пару кексов. Ее мобильник несколько раз звонил, но она, бросив взгляд на экран, не отвечала. Ближе к вечеру они добрались все-таки до греческого ресторанчика в соседнем доме и немного поели – почему-то оба особо не проголодались, потом купили бутылку вина и, крепко обнявшись, поднялись по лестнице обратно к ней.

Вторая ночь была еще лучше первой. Не стоит сейчас о ней вспоминать! То, что он делал и говорил… А ей тогда было все равно, действительно ли происходящее означает именно то, что ей кажется, или таким образом просто проявляются его желание и потенция. Вторая ночь околдовала ее. Когда в воскресенье после поцелуя он все-таки ушел и она осталась одна, то чувствовала себя совершенно опустошенной. Все тело болело как большая рана. Она привела в порядок квартиру, приняла ванну, по-прежнему не отвечая на телефонные звонки, становившиеся все настойчивее. У нее было ощущение, что она только что пережила кораблекрушение.

Так девять недель назад все это началось. А закончилось той самой историей с отцом.

5

Она задремала. По телевизору передавали новости, но звук был приглушен. Звонок в дверь испугал ее, в первый момент она не могла понять, где находится.

Теперь, сидя в самолете, она спрашивала себя, не произошло ли уже тогда что-то такое, что могло бы пролить свет на дальнейшие события? Должно же быть какое-то объяснение! Она сняла трубку домофона и спросила, кто там.

– Это я. Папка. Ты уже спишь?

– Нет-нет. Открываю.

Все как обычно. Они с матерью были в Лейпциге на ярмарке антиквариата. Джульетта вдруг смутно припомнила, что они туда собирались. В субботу отцу надо было работать, и мама с подругой отправилась в какой-то Розенцюхтер. А в воскресенье они собирались на ярмарку в Лейпциг. И вот вернулись. Маркус отвез Аниту домой, а сам ненадолго зашел в офис, убедиться, что все в порядке. На обратном пути заглянул к ней. Все как обычно.

Чем же она недовольна?

Но чем-то она явно недовольна. Сказать бы ему, чтобы пришел завтра вечером. Сейчас ей совсем не хочется его видеть. Вообще никого. Она только что убрала следы последних двух ночей и любое вторжение ощущала как укол в самое сердце. К холодильнику прикреплена визитка Дамиана с адресом и телефоном. Хотя расстались они всего несколько часов назад. И сегодня она не станет ему звонить, пусть даже мысль об этом не оставляет ее ни на секунду. К тому же сейчас в любом случае уже поздно. Завтра в десять утра начнется тренировка, и все пойдет своим чередом до четырех часов без перерыва. Нужно успокоиться, взять себя в руки.

Она оценивающе посмотрела на себя в зеркало и пошла к двери. Когда подъехал лифт, отец стоял в кабине к ней спиной. Он бросил взгляд через плечо, увидел в дверях дочь, подмигнул ей, быстро повернулся и крикнул:

– Сюрприз! – В руках у него был старый граммофон. Джульетта улыбнулась.

– И это все? – спросил он. – Я целый час потратил, уговаривая отдать его мне. Думал, ты будешь прыгать до потолка.

– Я и так каждый день это делаю.

Она подошла к нему и стала разглядывать аппарат.

– Замечательный. Это мне?

– Ну конечно. Кому же еще?

– Входи же. Тут холодно.

Она пропустила его вперед и осторожно заперла дверь. Секунду или две он стоял в нерешительности в прихожей, потом поставил граммофон на кухонный стол, повернулся к дочери, поцеловал ее в обе щеки и повесил пальто на вешалку возле двери.

– Я ненадолго. Хотел только увидеть твое лицо: завтра я не смогу зайти. Как дела, малышка, все в порядке? Ты выглядишь усталой. Как провела выходные?

Продолжая говорить, он медленно двигался в глубь ее квартирки и закончил, остановившись в ожидании возле кушетки.

– Отдыхала. Хочешь чего-нибудь выпить?

Он засунул руки в карманы и бросил быстрый взгляд на покрывало, будто ожидая увидеть там винную карту.

– Разве что винишка?

Она покачала головой и сказала с усмешкой, воскрешая их давнее общее воспоминание:

– Нема. Чай подойдет? Ты ведь за рулем?

Джульетта включила электрический чайник в кухне. Он стал рассказывать. Он всегда рассказывал. Можно сказать, был прирожденным рассказчиком, почти писателем. В отличие от мамы, очень умной, но суховатой женщины. Она восхищалась своей матерью, втайне гордилась ею, но, не будь отца, никогда не стала бы тем, кем была сейчас. Мать категорически возражала против ее занятий балетом и использовала все доступные средства, чтобы помешать ей следовать по избранному пути. Начиная с дурацкого аргумента, какой, мол, идиотизм доводить себя до полусмерти ради карьеры, которая, даже в самом лучшем случае, завершится уже через несколько лет, и заканчивая пугающими статейками из медицинских журналов, где в красках описывалось, как балетные педагоги измываются над телами юных воспитанниц – примерно так же, как японские садовники над деревьями. Кроме того, мать вбила себе в голову, что, поступив в балетную школу, дочь вырастет невеждой, и ее мозг в конце концов станет пригоден лишь к управлению моторикой тела. Правда, все возражения Аниты, как и вообще любая дискуссия на эту тему, являлись совершенно бессмысленными, ибо Джульетта была балериной еще до того, как исполнила у станка свое первое деми-плие 30. Даже если бы весь мир ополчился на нее, принуждая стать зубным врачом, журналисткой, адвокатом или продавщицей, она все равно осталась бы балериной по той простой причине, что именно в этом ощущала свое предназначение. А для отца это оказалось чем-то само собой разумеющимся. В то время как мать страшно злилась – ей трудно было признать, что в некоторых людях есть нечто непонятное, присущее им одним, чему порой нельзя дать объяснения. Это противоречило представлениям Аниты о человечестве.

– Искусство – не коллективное занятие, – сказал отец.

– Что за глупость, – возразила мать. – Ты говоришь так только потому, что в тебе не изжит еще до конца комплекс «Востока». Кроме того, меня волнует вовсе не искусство, а то, что моя дочь получит образование, ни в коей мере не заслуживающее такого названия. Чему их вообще там учат, кроме приседаний?

– Тому, чего тебе не понять, Анита. Это балетная школа.

– Именно. И мне это не нравится. Что она там узнает? У нее не будет никакого представления о реальности. Никакого понятия об истории и политике. Она вырастет в уверенности, что весь мир – это театральные подмостки.

– Для балерины несколько минут на сцене – самая настоящая реальность.

– Да. Это-то и плохо.

Представления Аниты о балете сводились к тому, что это придворное искусство, придуманное для развлечения высшего общества. В ее личной системе ценностей балету отводилось едва ли не последнее место и, уж во всяком случае, это занятие, по ее мнению, совершенно не годилось для женщины: ей надлежало стремиться к чему-то большему, чем потребность сначала искалечить собственное тело, а потом еще и выставить на всеобщее обозрение.

– Искалечишь ее ты, если не разрешишь танцевать, – ответил тогда ей отец.

Сейчас, поминутно воскрешая в памяти тот воскресный сентябрьский вечер, Джульетта вдруг с удивлением осознала, что, увидев отца посреди своей комнаты, испытала какое-то неприятное чувство. Он стоял к ней спиной. Похоже, его внимание привлекли телевизионные «Новости». Во всяком случае, он вдруг оглянулся, бросил заинтересованный взгляд на экран и прошелся по комнате в поисках пульта – видимо, хотел прибавить звук. Это почему-то разозлило ее и, должно быть, отпечаталось где-то в глубинах подсознания, не проникнув в мысли, иначе как бы она могла сейчас это вспомнить? В тот вечер отец показался ей вдруг чужим. В нем было что-то странное, неродное, отразившееся в его движениях. Но она не поддалась этому ощущению. Слишком усталой и растерянной себя чувствовала. Все длилось, наверное, не более двух секунд. Отец стоял посреди комнаты спиной к ней, искал пульт и вдруг показался ей кем-то другим. Будто близкий человек произнес несколько слов не своим голосом.

– Что-то ты сегодня не слишком разговорчива, – сказал он через некоторое время.

– Я устала. А завтра такой длинный день.

– Намек понял. Можно мне все-таки допить чай?

– Не выдумывай! Конечно.

– Что у вас завтра?

– То же, что и на прошлой неделе. «Вердиана», «Щелкунчик».

– А у тебя есть шанс участвовать в спектакле?

– Едва ли. В основной состав я попытаюсь попасть в январе в Театре немецкой оперы. Там будут набирать труппу для танго-балета.

– Может, поговорить с директрисой?

– Что? Ни в коем случае!

– В подобных делах я весьма искусен.

Она яростно затрясла головой.

– Если ты это сделаешь, я вообще не стану больше с тобой разговаривать.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Почему ты такая усталая, если все выходные отдыхала?

Щеки ее вспыхнули огненным румянцем. И тут она ничего не могла поделать. Вопрос застал врасплох. Спасло ее слабое освещение. Он, конечно, ничего не заметил.

– Потому что я всю неделю много работала. Ты не поверишь, работа в труппе очень сильно отличается от занятий в балетной школе.

До сих пор он стоял напротив нее. Теперь сел рядом на диван. На телеэкране мелькали кадры массовых захоронений в Косове. Журналист что-то говорил, держа в руке микрофон. На заднем плане виднелись сожженные дома и разрытая могила, набитая завернутыми в мешки телами.

Он взял ее руку и сказал:

– Ты уж постарайся, Джульетта. Я знаю, тебе трудно. Но сейчас у тебя нет никаких причин уходить в себя.

– Да я и не ухожу. Оставь меня в покое. Со мной все в порядке. Как мама?

Она выдернула руку. Он серьезно посмотрел на нее, потом улыбнулся и взялся за чашку с чаем.

– Она много работает. Как и я. Выходные пошли нам на пользу. Лейпциг стал очень красивым городом. Тебе стоило поехать с нами.

– Вам нужно больше путешествовать. Если бы у меня был собственный дом и взрослая дочь, я бы работала в два раза меньше и старалась проводить больше времени с партнером.

– С партнером? Что еще за партнер?

Он поставил чашку и скрестил руки на груди.

– Я говорю о вас с мамой! Почему бы тебе не купить тур на Барбадосские острова? Мама мечтает о них вот уже два года! На твоем месте я бы непременно купила.

Он наморщил лоб и покачал головой.

– Ну и идеи у тебя! Пока правительство переезжает в Берлин, у меня праздник, когда удается поспать шесть часов подряд! В жизни вообще приходится думать и о других вещах, кроме отпуска. Когда просмотр в Театре немецкой оперы?

Джульетта соскочила с дивана.

– Просмотр, просмотр, просмотр! Господи, я всего полтора месяца в этом театре. Дай мне передохнуть! – Она подбежала к телевизору и выключила его.

– Скажи, с тобой все в порядке?

– Все со мной в порядке. Что со мной может быть? Просто мне не нравится, когда меня постоянно расспрашивают, что, да когда, да как я буду делать. Я уже в норме. Не волнуйся. То, что было летом, прошло.

Она видела, как он взял себя в руки. И посмотрел на нее таким знакомым взглядом! Она подошла, опустилась на пол и положила руки к нему на колени.

– Прости, папа, я не хотела тебя обидеть, но ты иногда слишком… слишком беспокоишься.

На мгновение он поднял руку и уронил. Рефлекторно. Он хотел погладить ее. Раньше он всегда так делал. Когда она сидела у него на коленях, а он читал ей на ночь сказку. Он всегда читал ей на ночь. У него прекрасно получалось изображать разные персонажи. Но гладить ее по голове продолжал и потом, когда она давно уже не нуждалась в вечерней сказке. Ей это не нравилось. Некоторые его движения и прикосновения были ей неприятны. Довольно долго она не решалась сказать ему об этом. Чувствовала себя виноватой. Пыталась дать ему понять жестами и недовольными гримасами, но он то ли ничего не замечал, то ли не хотел замечать. Наконец она прямо сказала ему, очень строго, без обиняков: «Мне не нравится, когда ты трогаешь мои волосы. Пожалуйста, не делай так больше, ладно?»

Он перестал, но она часто замечала это короткое движение его руки.

Она знала, что в их с отцом отношениях есть какая-то проблема. Как он смотрит иногда на нее! Такой взгляд выходит за рамки отцовской привязанности и интереса. Она стала жаловаться, что ей далеко до школы, и добилась того, что для нее нашли эту квартиру. Казалось, он и сам понимает, что лучше ей жить отдельно. Интересно, мама что-нибудь замечает? Трудно сказать, что у нее на уме. Однажды вечером Джульетта даже решила написать ей письмо. «Дорогая мамочка, – начала было она, – хочу, чтобы ты знала: я очень люблю папу, но все-таки не так сильно, как ему следует любить тебя». Дальше она так и не написала, но и не выбросила листок. Он до сих пор лежал где-то в ее старых вещах.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26