Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дилогия (№1) - Синий шихан

ModernLib.Net / Историческая проза / Федоров Павел Ильич / Синий шихан - Чтение (стр. 4)
Автор: Федоров Павел Ильич
Жанр: Историческая проза
Серия: Дилогия

 

 


Барышникова вела в городе крупную торговлю рыбой, арендовала по Уралу многочисленные затоны и плесы. Многие заводы Южного Урала, золотые прииски, в том числе и «Зарецк инглиш компани», покупали у Барышниковой большие партии вяленого судака, подуста, леща и другой рыбы. Двадцать лет назад Матвей Буянов, похоронив свою супругу, случайно обласкал молодую вдовушку, пособил сбыть с выгодой залежавшуюся, с тухлятинкой, рыбу и с той поры сделался в ее доме самым желанным человеком.

Старик Никита Буянов знал об этом сыновнем грехе, по, записывая в конторские книги пущенные в оборот деньги Барышниковой, помалкивал да еще иногда на рыбный пирог к ней езживал.

Появилась Пелагея Даниловна в доме Буянова в день смерти его отца, взяла на себя все хлопоты по устройству похорон и поминок, да так и зажилась. Выхаживая Матвея Никитича после пьянства кислым квасом и жирными пельменями, она с нетерпением ждала от него решительного слова. Ей уже давно надоели краденые ночные встречи, о которых судачил весь город. Но ничего поделать было нельзя. Помехой был старик. Почти два десятка лет она тянула лямку тайной любовницы, ожидая, когда старый купец оставит грешный мир, и, наконец, дождалась.

Два дня назад, в большом подпитии, Матвей Никитич, называя ее лапушкой, повелел тотчас же надевать подвенечное платье и отправляться с ним к отцу Евдокиму. Но невеста на такой экспромт не согласилась. Во-первых, жених лыка не вяжет, а во-вторых, надо было как-то приготовиться, предупредить родственников. Сегодня она об этом напомнила Матвею Никитичу.

– Убей на месте, Даниловна… ничегошеньки не соображаю… Вот истинный крест! – отрекся Матвей Никитич.

У Буянова после отрезвления были другие помыслы. Да и, по совести говоря, надоела ему Пелагея Даниловна хуже горькой редьки. Последнее время слишком уж молодилась и жарко ласкалась начавшая стареть вдовушка, противны были и черненькие колючие усики. Раньше привлекала и свежесть Пелагеюшки, и порядочный капитал, которым распоряжался он как своим собственным. Теперь же мало в нем нуждался, да и не так уж много его осталось. Незаметно перекочевал капитальчик в дело Буянова и растворился в крупных торговых оборотах.

– Как ты мог такое забыть? Хоть и выпимши был, но слова говорил правильные. Под венец меня тащил…

Пелагея Даниловна вообразила, что они справят пышную свадьбу, пригласят гостей и с бубенцами на бешеных тройках промчатся по всему городу…

– Помилуй бог, Даниловна! На старости лет к попу тащиться? Что ты! От детей срам и от людей добрых, – охладил ее Матвей Никитич.

– Чего ж тут срамного? Бог-то тоже небось ждет, когда мы двадцатилетний грех покроем, – не сдавалась Пелагея Даниловна.

– Все люди грешные. На том и свет стоит. Мне сына женить, а тут, здрасте-пожалте, сам под венец… Нет уж, Даниловна, не блажи. Пока жили, ну и будем далее жить, тихонько, мирненько…

– Да ведь сам же! Сам! Не ожидала я этова…

– Мало ли что спьяну…

Произошла бурная сцена. Нанюхавшись до одури нашатырного спирта и выпив полпузырька валериановых капель, Пелагея Даниловна слегла в постель и потом уже плохо помнила, как приехала домой. Заботливый Матвей Никитич, воспользовавшись ее обмороком, сам помог уложить ее в кибитку и по холодку отправил восвояси.

Времени терять было нельзя. Отслужив в честь святой Марфы пышный молебен, Буянов со всей решительностью взялся за дела. Сыну Родиону объявил, чтобы тот немедленно приготовился в дальнюю дорогу.

– В Оренбург поедешь, письмецо повезешь нужному человеку. Он тебе все дела обделает. Денег не жалей. Дело верное, окупится. Как только заявку на прииск зарегистрируешь, сейчас без задержки марш обратно!

– Уж больно вы круто, папаша…

Родион покачал головой с русым чубом и, стоя перед отцом, переминался с ноги на ногу.

Это был стройный парень с румяным, девичьим лицом, любимец деда. Покойный не отпускал его от себя ни на шаг, возил с собой по базарам и ярмаркам, дал возможность окончить реальное училище, приучал к торговому делу. Сейчас Родиону шел уже двадцать третий год. Он считался образованным человеком, знал счетоводство, породы лошадей, умело вел мыловаренное дело. К затее отца Родион отнесся со скрытым недоверием.

– Круче посолишь, побольше попьешь. Собирайся и не мешкай.

– Для такого дела надо инженера взять, изыскание произвести, – осторожно заметил Родион.

– Не учи. Умнее отца и деда хочешь быть? Все уже проверено и без инженеров.

– Если уж начинать разработку, то надо вести, как вы задумали, в большом масштабе. Без инженеров никак не обойдешься. Уральские компании выписывают их из-за границы. Например, «Зарецк инглиш компани»…

– К черту твою «инглиш»! Толковал тебе, дураку, что золото там сверху лежит… Видишь, руками брал!

Буянов высыпал на стол несколько самородков.

Родион уже видел их, но почему-то не верил, чтобы такое богатство могло теперь принадлежать им.

– Не знаю, чем тебя в училище напичкали. Сколько тебе толкую, что в оврагах Синего Шихана за сотни аль тыщи лет вода сама все сделала! Ударь кайлом и промывай… Степановы родник чистили, а грязь кажен год наружу выкидывали, ветер обдул кучку-то, а оно, милое, само на солнышко поглядывает. Думал, ума рехнусь! Все в глазах помутилось. Даже сейчас, как начинаю вспоминать, опять в дрожь бросает, мурашки по спине… Кончим этот разговор. Только смотри, не проболтайся никому. Да, и еще ты отцу должен в ножки поклониться. Ведь я тебе невесту высватал… Ах, какая девица, помилуй господи! Сама как брильянт!

– Спасибо, папаша… – Родион смущенно умолк. Желая сгладить свою неловкость, добавил: – Сначала надо бы и мне показать ее…

– Не мудри. И так знаешь. На скачках у тебя, дурака, приз из-под самого носа выхватила. Забыл?

– Помню… – Родион вспыхнул. Перебирая пальцами кисточку шелкового пояса, вспоминал, как снилась ему после ярмарки смуглолицая наездница в синей, с цветочками кофточке и казачьих шароварах, делавших ее озорной и вместе с тем строгой и неприступной. Не поднимая головы, он тихо спросил: – А вы не шутите, папаша?

– Ага! Задело? Не шучу. Езжай с богом!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На другой день, отправив сына в Оренбург, Матвей Никитич Буянов приказал Кириллу запрячь рысака и после долгих размышлений и колебаний поехал в управление золотых приисков «Зарецк инглиш компани». Буянову хотелось поближе присмотреться к их делам и на всякий случай пощупать почву в отношении цен на хлеб. Никита Петрович закупил крупную партию зерна и перемолол его на муку. Перед смертью старик все время говорил сыну, что хлеб надо придержать. Управляющий золотопромышленной компанией англичанин Мартин Хевурд тоже развил энергичную деятельность и закупил много хлеба, взвинтив рыночные цены. Часть его он перегонял на спирт, снабжая им золотые прииски.

Для предстоящего дела Матвею Никитичу нужны были наличные деньги, а их оказалось маловато. Надо было продавать мельницы, хлеб или же мыловаренный завод, дававший хорошие барыши при баснословной дешевизне жира, скупаемого у степных кочевников. Лишаться завода Буянову не хотелось.

Управление приисков помещалось на главной улице Зарецка в специально выстроенном двухэтажном доме, обнесенном высоким забором.

В нижнем этаже дома размещалась главная приисковая контора, верх занимал управляющий и совладелец фирмы Мартин Хевурд. Он встретил Буянова в отделанной под дуб комнате с массивной, обитой кожей мебелью.

Матвей Никитич не первый раз видел этого высокого, сухощавого человека с суровым, гладко выбритым продолговатым лицом. Одет был Хевурд в старомодную бархатную рыжего цвета куртку, в канадские с высокими голенищами сапоги. Стены его кабинета были увешаны ружьями разных систем, чучелами птиц, оленьими рогами.

– Прошу садиться, господин Буянов, – слегка коверкая русские слова, проговорил Хевурд.

Они уселись в скрипящие кожаные кресла, смерили друг друга глазами, справились о здоровье, стараясь предугадать: один – цель визита, другой – возможные результаты беседы.

Зная слабости русского делового человека, Мартин Хевурд встал и широкими шагами подошел к шкафу. Открыв дверцу, достал бутылку, взболтнув ее, посмотрел на свет и вместе с двумя крошечными рюмками поставил на стол. Остановившись против гостя, стал аккуратными ломтиками резать появившийся откуда-то лимон.

– Не пью, Мартин Робертович! – замахал руками Буянов. – Как есть напрочь закончил после похорон батюшки…

– Очень жаль вашего батюшку. Крепкий ум был у этого человека… очень жаль. Не отказывайтесь, господин Буянов, выпить за вашего отца по рюмочке, добрый коньячок!

– Ну, ежели за батюшку… – Буянов опрокинул рюмку, почувствовал, как опалило рот крепчайшим коньяком, и чуть не задохнулся. «Какая мерзость», – подумал он.

Однако после третьей рюмки распробовал, что не так уж плох этот напиток, и попросил еще. Да и беседа потекла журчащим ручейком, правда с поворотами и извилинками, но по единому деловому руслу.

Словесный поток закрутился вокруг буяновских мельниц. К одной из них давно прицеливался Хевурд. Она, по существу, обслуживала все ближайшие прииски. Но продавать эту мельницу Буянову не было смысла. Стояла она на бойком тракте и приносила доход. Другая мельница, паровая, – это была техническая новинка, – помещалась в городе. Она делала крупчатку, обеспечивая мукой городской рынок.

Скупив большое количество хлеба и проса, Хевурд через подставных лиц – подрядчиков и торговцев – затеял на окраине города строительство винокуренного завода. Буянов хорошо знал все дела Хевурда и поражался его предприимчивости. Поэтому разговор он вел осторожно.

– Хорошее винцо, Мартин Робертович… Спасибо, что батюшку моего добрым словом помянули… Достойнейший был человек. Вы у него все меленку приторговывали… Думал он об этом деле, думал, да не успел…

– Вы, кажется, уважаемый, простите… Матвей, Матвей Фомич, так, кажется?

– Никитич, Никитич, запамятовать изволили… Батюшка мой Никитой Петровичем прозывался… царство ему небесное.

– Да, да… Матвей Никитич… Извините, забыл немножко. Я слышал, дорогой Матвей Никитич, вы как будто бы открываете новое дело?

Ошарашенный Буянов так и замер в кресле, расплескивая из рюмки недопитый коньяк. «Пронюхал-таки, дьявол! От кого же? Ведь, кроме Родьки, никто об этом не знал?» – зашевелились в голове Буянова тревожные мысли. Он совсем забыл, что, будучи в хмельном угаре, хвастался своей подружке Пелагее Даниловне и выболтал все с преувеличенными подробностями. Барышникова же, подписывая с Хевурдом сделку на поставку очередной партии рыбы, оскорбленная коварством любовника, с головой выдала его англичанину.

Так с легкой руки торговки Барышниковой было положено начало всех хитросплетений и интриг вокруг новых месторождений золота, повлекших за собой и баснословные взлеты одних, и человеческие катастрофы других.

Узнав намерения русского промышленника открыть новый прииск, Мартин Хевурд немедленно отправил на Синий Шихан лазутчиков. Но проникнуть им к роднику не удалось.

Из шалаша, сооруженного рядом с родником, выбежал рыжий парень с безумным взглядом, крикнул: «Не подходи, тут люди холерой захворали!» – и пальнул вверх из ружья.

Однако Хевурд не успокоился на этом и продолжал вести разведку другими путями.

– О каком таком деле вы спрашиваете, Мартин Робертович? – немного оправившись от растерянности, спросил Матвей Никитич, часто моргая покрасневшими глазами.

– О вашем новом предприятии, дорогой господин Буянов. Вам, как это говорят золотопромышленники, большой фарт выпал… Что ж, это очень хорошо!

– Кто это вам наболтал, господин Хевурд? – осипшим голосом спросил Буянов, словно длинные белые пальцы Мартина Хевурда сдавили ему горло.

– Земля, как это по русской поговорке, слухом полнится.

Хевурд поднялся с кресла, пощелкал пальцами, заложив руки за спину, прошелся по кабинету и остановился напротив Буянова.

– Мы, уважаемый Матвей Никитич, люди деловые, не так ли?

– Истинно так, Мартин Робертович! Я к вам, как к отцу родному, за советом приехал! – воскликнул Буянов, про себя думая: «Окорнает меня этот лупоглазый, окорнает».

– Вы правильно поступили… Добыча золота – дело трудное, сложное. Если вы нашли жильное золото и некоторое количество самородков, это одно дело. Легкий фарт, что называется. Если рассыпное – совсем другая сторона. Так или иначе, надо исследовать весь участок и, быть может, на очень большом пространстве. Вы, конечно, все понимаете… Для этого нужно сделать огромные затраты! Большое количество средств! А главное, дорогой Матвей Никитич, надо иметь практический опыт. Будем говорить откровенно. У вас нет такого опыта и нет свободного капитала. Ну, скажем, для первого шага вы продадите свои мельницы, ну еще что? Хлеб… Но все это мало стоит.

– Хлеб мало стоит?

– Во всяком случае, немного… Сколько вы закупили хлеба?

Посапывая носом, Буянов настороженно молчал. В голове его вертелись куцые, беспорядочные мысли.

– Мне ваши хлебные запасы известны, – продолжал Хевурд. – Скажем, двадцать тысяч пудов… По тридцать копеек мера – это шесть тысяч рублей. Наша компания закупила два миллиона по тридцать пять копеек за пуд. Почем вы продадите свой хлеб? Будете ожидать высокой цены?

У Буянова тряслись коленки. Ему становилось душно в этом мрачном кабинете. Со стены угрюмо смотрела стеклянными глазами голова оленя, густой размеренный голос хозяина подавлял его.

Матвей Никитич быстро сообразил, что, обладая таким количеством хлеба, Хевурд в любое время может изменить цены, и если захочет, то всех мелких хлеботорговцев пустит в трубу. Надо быть дураком, чтобы не понимать, куда клонил этот зубастый англичанин. «Проглотит, как щука карася», – с ужасом думал купец.

– Что же вы хотите, Мартин Робертович? – спросил Буянов, теряя терпение.

– Что я хочу? – На секунду Хевурд задумался и снова прошелся по кабинету от стола до порога. – Я хочу прежде всего предотвратить ваш банкрот… Да, это самое правильное и страшное в деловом мире слово – «банкрот». Пуф – и все! Почему это произойдет? Сидите спокойно и дайте говорить мне до конца. Я плохо знаю русский язык… Это произойдет потому, что вы не знаете того дела, за которое хотите браться. Возьмем самую благоприятную сторону… Предположим на одна минута, что согласно вашего фарта вы на первый случай намыли два пуда золота… Это составит семь тысяч шестьсот восемьдесят золотников… Его себестоимость будет два рубля. Я приблизительно говорю… Казна вам будет выплачивать самое большее четыре рубля за один золотник. Может быть, вы получите высокий дивиденд, я не оспариваю. Не-ет! Но вдруг – я говорю, Матвей Никитич, условно, – вдруг одна какая-нибудь Кочкарская или другая анонимная компания, это неважно, захочет продать правительству тридцать – сорок пудов золота по три рубля один маленький золотник… Почем тогда будет продавать уважаемый Матвей Никитич?

– Казна имеет расценки постоянные, – растерянно пробормотал Буянов.

– Казна в любое время может изменить расценки. Вы отлично знаете, как это делается… Но продолжим наши экономические соображения. В убыток, разумеется, продавать золото никто не захочет, а придется… Как деловой человек, уверяю вас, господин Буянов, что через полгода надо закрывать свой фирма… Если хотите послушать лицо, знающее золотую промышленность России и конъюнктуру рынка, советую для прочности вашего предприятия составить акционерную компанию. Русскую компанию… Скажем, пусть будет так: «Акционерное общество Буянов и К°»! Ваш акционерный пай может составить недвижимое имущество, мельницы и мыловаренный завод. Это будет половинная доля, оцененная банком. На эту сумму вы подпишете векселя, банк учтет их и выдаст наличный капитал. Вторая доля должна состоять из средств других акционеров, разумеется по вашему выбору…

– Кто же, например, может быть этим другим акционером?

Буянов только под конец выспренней речи хозяина начал соображать, что англичанин старается нагнать побольше страху, и понял, кого он метит во вторые акционеры. Тут же Буянов решил, что хлеб продавать ни в коем случае нельзя. Мука пойдет будущим приисковым рабочим по цене, которую он может назначить сам. А сбыть золото он сумеет, тем более что россыпи были богатые. Было бы чего сбыть, а покупатели на желтый металл найдутся…

– Я думаю, Матвей Никитич, что на ваш вопрос не стоит отвечать. Вы меня знаете как практического и делового человека. Я вас тоже. Вкладывая свой капитал в вашу компанию, я не намерен терпеть убытки и вас гарантирую от всякий риск… Я сейчас же дам вам средства, опытных в этом деле людей и необходимые инструменты…

– Во сколько, Мартин Робертович, вы оценили бы примерно мой недвижимый капитал? – после продолжительного размышления спросил Буянов.

– Это скажет банк.

Хевурд пожал плечами и устало опустился в кресло. Он понял, что ни в чем не убедил упрямого купца.

Хозяин закурил сигару. Буянов, теребя жесткую бороду, молчал. Говорить ему было трудно.

– Я подумаю, Мартин Робертович… Такое дело сразу решать нельзя, – сказал под конец Буянов и, попрощавшись, вышел.

«Акционерное общество Буянов и К°» – неотвязно стояла перед глазами Матвея Никитича предложенная Хевурдом вывеска.

– На-ка, любезный, выкуси! – проговорил он вслух и, повернувшись к фасаду дома, с яростью показал кукиш.

А Хевурд в эту минуту разговаривал по телефону с управляющим Уральского банка Оскаром Карловичем Шульцем, к которому направился Буянов.

Увидев Матвея Никитича в дверях кабинета, Шульц встал и пошел ему навстречу. Упитанное лицо немца с маленькими, заплывшими жиром глазками расплылось в радостной улыбке. Казалось, к нему пришел самый задушевный друг. Буянов иногда встречался с Шульцем в домашней обстановке, за праздничным пирогом у Пелагеи Даниловны, перебрасывался по маленькой в картишки и всегда проигрывал. Глядя на уродливую, гладко выбритую голову Оскара Карловича, он думал: «Обкрадет, убьет – и все с улыбочкой». Сейчас этот толстый, опрятно одетый человек был особенно противен Буянову. После свидания с Хевурдом не хотелось вести разговор вокруг да около.

– Я пришел, Оскар Карлович, потолковать насчет кредиту, – без обиняков начал Буянов.

– Такому клиенту мы всегда рады, Матвей Никитич. Как поживает Пелагея Даниловна?

Оскар Карлович говорил вполголоса, умиленно посматривал на собеседника прищуренными глазками, словно прицеливался поцеловать его в щеку. Он знал все буяновские дела, как свои собственные, учитывал векселя Барышниковой, которые приносил сам Матвей Никитич. Но сейчас уже был предупрежден Хевурдом. Шульц играл в банке роль подставного директора. Фактически же всеми финансовыми операциями и делами Уральского банка негласно распоряжался все тот же Мартин Хевурд.

– Слава богу, госпожа Барышникова хорошо живет, – буркнул Матвей Никитич. – Так вот, Оскар Карлович, мне срочный кредит нужен… дело такое, что не терпит.

– Что же это за дело, Матвей Никитич? Может, коммерческий секрет? – склоняя набок лоснящуюся, с синими прожилками бритую голову, спросил Шульц.

– Вы угадали. Трезвонить об этом пока еще рано.

– Не претендую… Мы люди сами коммерческие и понимаем, что такое залог успеха. Какой же вы хотите получить кредит и сколько?

– Обыкновенный, под недвижимое имущество. Вы мое состояние знаете.

– Да, да! И мельницу и завод. Это рентабельные предприятия. Надеюсь, они застрахованы? Отлично! Но я должен вам сообщить, что сейчас, – продолжал Шульц уже новым, каким-то казенным голосом, слегка пришепетывая и гнусавя, – у нас несколько изменились условия… Если раньше мы кредитовали под залог недвижимого имущества до двадцати процентов, то теперь не больше десяти… от бухгалтерской стоимости государственного страхования…

– Это что же, за одну мельницу не больше пяти тысяч, а за другую десять? – быстро подвел баланс Матвей Никитич, поражаясь наглости Шульца. – Значит, и мыловаренный завод со всеми запасами сырья тоже пойдет за такие проценты?

– Такой, Матвей Никитич, у нас порядок. Наш банк является учреждением свободного кредита… Банк не покупает недвижимое имущество, а только принимает его стоимость в обеспечение кредитуемой суммы. В любое время вы можете погасить векселя и освободить себя от всех обязательств. Только уплатите за пользование кредитом соответствующие проценты…

«А ведь на самом деле, – подумал Буянов, уже всерьез заболевший золотой горячкой и бредивший миллионами. – Черт с ними, с процентами, наверстаю на другом. Я вам тогда, мошенникам, покажу проценты!» – заранее торжествовал Буянов. Он долго и без толку торговался с упрямым немцем, бранил его под пьяную руку, но все-таки заложил и мельницы и мыловаренный завод. В общей сложности денег набралось около пятидесяти тысяч: для начала крупного дела сумма достаточная.

В течение последующих дней Матвей Никитич носился на рысаке по городу из конца в конец. Большими партиями закупал лопаты, кайла, провиант, лес, гвозди и другие необходимые материалы; пил с поставщиками магарычи, нанимал рабочих и служащих. Встретил какого-то крупного специалиста по золоту, тот, в свою очередь, познакомил его с другими дельцами. Нашелся и артельный староста – богатырского вида мужик Архип Буланов. За ним пришли опытные старатели: китаец Фан Лян, несколько корейцев, башкир. Староста полюбился Матвею Никитичу тем, что яростно хулил Хевурда и его компанию и обещался сманить с его приисков всех опытных рабочих и старателей. Под веселую руку Буянов нанятым работникам выдал аванс.

Дела шли полным ходом. Двор паровой мельницы был завален ящиками, бочками и разным инструментом. По случаю был приобретен даже паровой двигатель с насосом, пожарная машина, гурт лошадей и рогатый скот. Приглашен был и конторщик – бухгалтер, специалист по золотым расчетам, которого Матвей Никитич выходил после запоя.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Жизнь в станице Шиханской текла тихо и мирно, пока не наступал какой-нибудь праздник. По праздникам казачки разгуливались на несколько дней. Сейчас все отпахались, вывезли и переделали на кизяк зимний навоз. Рыбаки уже налаживали переметы и жерлицы для ловли сомов к троицыну дню на пироги. Только одни братья Степановы замешкались и все еще оставались на пашне. По Шиханским буграм и возле речки вольно разгуливала их скотина. На стане появилась еще одна белая полотняная палатка и дощатая будка. Однако нигде там не было видно людей, словно все вымерли. Только до ночам у родника ярко пылал большой костер, вокруг которого, как призраки, бродили смутные человеческие тени.

Как-то вечером пастух Микешка, собирая в степи отбившихся кобылиц, привез новость и сразу взбулгачил всю станицу. Рассказывал он так:

– Решил я заехать к Степановым на стан. Думаю, водички холодненькой на роднике напьюсь, а заодно разузнаю, чевой-то они так долго домой не едут?.. Кажись, и пахать давно закончили, а все там торчат да еще какой-то курятник выстроили. Не доехал я шагов двести, гляжу: Митька рыжий мне навстречу бегет. Остановился, близко не подходит… Я даже сначала обомлел. Прямо черт и черт! Вся образина щетиной заросла, сам худой и злющий, как борзой пес. Глаза полоумные и провалились, как у мертвяка. За плечами ружьишко. Косится на меня, как на чумового, и спрашивает: «Тебе чево тут нужно?» – «Да, – говорю, – водицы холодной хотел попить, жарко…» – «Туда ходить нельзя». – «Это почему же?» – спрашиваю. «Говорю, нельзя, и шабаш… И ты лучше поменее спрашивай, угоняй своих кобыл к чертовой матери да больше сюда не показывайся, коли тебе жисть не надоела…» За такие речи я было размахнулся, хотел его кнутом опоясать, а он орет: «Уезжай, дурак, тебе же добра желаю, да никому не болтай, ради истинного бога. У нас тут Ивашка холерой захворал и с ума спятил… Не видишь, что ли, будку сколотили, лежит там, вожжами привязанный». Я, братцы, так и примерз к седлу. Такая меня взяла робость, даже коня назад попятил. А на Митьку-то как еще раз поглядел, совсем струхнул. Глаза-то у него, вижу, и вправду тронутые, блестят, краснющие, ну ни дать ни взять как бешеный, да и обличность вся дурацкая, и руки, ноги, и мордень – все в грязище. «А фершал был?» – спрашиваю. «А что тут фершал может исделать… Сам доктор из города приезжал, обследовал Ивана и домой везти запретил, чтобы в станице заразу не разводить. Велел обкладывать его холодной грязью, чтобы жар сгонять, покамест не отойдет. Я уж из родника всю грязь перетаскал и на него измазал. Теперь из речки беру…» – «Ну, а Иван что? Как он?» – «Да как… пока не помирает и не отходит». – «А сам-то, Митрий, ничево, того-этова… мозги-то не закручиваются?» – «Да бывает, ум за разум заходит. Вишь, тебя облаял ни за что ни про что… А так вроде ничего. Только недавно одного человека тоже чуть не прикончил. Из ружья в него тряхнул, да мимо… Затмение в глазах вышло, а то бы мог сшибить… Доктор это меня шибко настропалил. Никого не велел подпускать близко. Ежели, говорит, пустишь, мы тебя самого в острог посадим. Вы, говорит, теперь будете здеся под карантином жить до особова распоряжения…» – «До каких же пор-то?» – спрашиваю я. «Пока не помрем, конешно, будем жить…» Так мне стало жалко Митьку, хоть реви… Заживо попрощался с ним, хлестнул коня – и тягу… Вон она какая кадрель получается.

Любопытные сердобольные казачки одна за другой стали пробираться тайком от мужей к дому Степановых. Тут их совсем оторопь взяла… На сенной двери висел двухфунтовый замок, а во дворе мертвая тишина. Не было видно даже кур, точно и куры все от холеры вымерли.

Через Сашку-пастушонка выяснилось, что несколько дней назад, вечером, в станицу приезжал Митька и ночью увез мать, сноху с ребятишками, угнал овец и корову. Микешка тоже рассказывал, что видел издалека, что на стану Степановых сушились овечьи шкуры. Ясно было, что Степановы поехали за больным ухаживать… Но все диву давались, куда могли исчезнуть куры, не мог же их Митька всех в одну ночь переловить… Вдова Агашка Япишкина таинственным шепотком рассказывала бабам, что одну ночь куры в степановском хлеве пели петушиными голосами, а, по старинному поверью, это к несчастью. Все эти разговоры с неизбежными прибавлениями наводили на жителей станицы такой страх, что бабы собирались кучками, вздыхали, охали и судачили на разные лады.


Тревожный слух дошел и до станичного атамана Гордея Туркова. Он призвал к себе писаря Важенина и заявил:

– Говорят, ета, к нам холерища пожаловала, надо принять екстренные меры…

– Может, пока болтовня одна, – сказал Важенин.

– Да ить вся станица взбулгачена!

Атаман, отдуваясь, плюхнулся на широкое кресло, упираясь толстым животом в край стола. Крупная плешивая голова его походила на желтую перезревшую дыню, пристроенную к туловищу неизвестным путем. Шеи совсем не было видно, а просто у жирного тройного подбородка торчал стоячий воротник серого мундира с ярко начищенными орлами на медных пуговицах. Турков был немного туговат на ухо и близорук. Писарь Важенин, человек не злой, но любивший подшутить, нередко пользовался этим.

Из-за безграмотности и частого злоупотребления спиртным Турков никогда не читал бумаг, которые подписывал. Писаря же он очень уважал за его великолепный каллиграфический почерк и многое ему прощал. Как-то в разговоре атаман признался, что верит в домовых и побаивается чертей. Важенин же дружил со станичным фельдшером Пономаревым и учителем Артамоном Шаровым, большим чудаком и оригиналом, не верившим ни в богов, ни в чертей. Шаров имел порядочную библиотеку и снабжал писаря книгами. Туркова за его тупость и самодурство Шаров не выносил и всячески издевался над ним. Однажды они с Важениным купили в лавке конфет с кисточками, смастерили несколько забавных игрушек, склеив из бумаги высокий колпак, намалевали чертячью мордочку с красным язычком, приделали черные заправские рожки. Нарядив трехлетнего сына сторожихи Сашку в этот колпачок, разложив игрушки на столе, усадили его в атаманское кресло…

После сытного завтрака и крепкой настойки на вишневых корнях, до которой Гордей был большой охотник, он открыл дверь и вошел в кабинет. Не успев положить атаманскую палицу с серебряными насечками, Турков замер на месте. Перед ним в его кресле восседал настоящий маленький дьяволенок с черными рожками, высунув розовый язычок, что-то мурлыкал себе под нос и, посапывая, грыз белыми зубками твердую копеечную конфету…

Не смея перевести дух, Гордей вылетел из двери задом и, опустившись на пол, сказал коротко: «Он там!»

Опомнившись, атаман выбежал на станичную площадь и приказал сотскому бить в набат, что и было немедленно выполнено. Собрался народ. Наряд казаков ворвался в кабинет… К великому их разочарованию, уже не в кресле, а на столе сидел Сашка, сторожихин малец, и мирно уплетал конфеты. Колпак с головы он стащил и тормошил его в ручонках. Много было после этого разговоров и хохота.

Турков, обругав сторожиху, запретил пускать мальчишку в управление и на всякий случай заказал попу Николаю молебен.

В другой раз Гордей Турков явился утром угрюмый и мрачный. Напялив на красный вспухший нос большие роговые очки с синими стеклами и потребовав от писаря очередные казенные бумаги, усердно читал их до самого обеда.

Удивленные казаки подсматривали за ним в замочную скважину.

На самом деле станичный, сняв очки, примачивал из пузырька внушительные синяки под глазами. К вечеру через досужих станичных сплетниц вроде Агашки Япишкиной стало известно, что в доме атамана накануне произошла горячая баталия. Когда глава шиханских казаков Гордей Севастьянович явился в обычное время пообедать, его еще на пороге встретила грозная и такая же полнотелая, как он, супруга. Засучив рукава, она воинственно держала пухлые кулаки у пышных своих боков и явно намеревалась дать супругу жестокий бой. За ее спиной, в арьергарде, стояли замужняя дочь и четыре девицы-невесты с хмурыми, заплаканными лицами.

– Пожаловал, пес окаянный! – приближаясь к нему, молвила супруга с трясущейся от гнева грудью.

– Ты что, Митревна! – опешив, прошептал атаман, не понимая, какое стряслось лихо с его рассвирепевшей супругой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28