Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Самурай (пер. В. Гривнина)

ModernLib.Net / Исторические приключения / Эндо Сюсаку / Самурай (пер. В. Гривнина) - Чтение (стр. 14)
Автор: Эндо Сюсаку
Жанр: Исторические приключения

 

 


      – Это напоминает мне слова первосвященника Каиафы. Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб. Именно так говорил в то далекое время Каиафа.
      Да, для первосвященника Каиафы самым важным было сохранение порядка и спокойствия. И ради этого он принес в жертву Господа нашего Иисуса.
      Кардинал отвернулся от меня. В красной шапочке, широкой мантии, он долго молчал. Я почувствовал, что вызвал гнев этого влиятельнейшего человека в Ватикане. Но отступать мне было некуда. Слишком упорно требует мир порядка и спокойствия.
      – Ты прав. – Когда кардинал повернулся ко мне, на его лице уже не было гнева, а лишь усталость и печаль. – Сын мой, мне бы не хотелось защищать первосвященника Каиафу. Однако в то время у Иисуса были только ученики, а за Каиафой стояли общины. Человеку в положении Каиафы приходится ради защиты большинства покидать одного человека. Мы веруем в Господа, но за нами – ордены и сама Церковь. Мы вынуждены поступать так, как поступал первосвященник Каиафа.
      Я слушал не шелохнувшись. Мне и в голову не могло прийти, что услышу такое из уст самого кардинала. Грустно потупившись, он сказал тихим голосом, будто про себя:
      – Я всегда… страдал от этого.
      – Неужели в этом и заключается справедливость?
      – Да.
      – Ватикан всегда так поступает?
      – Это не известно даже мне. Но именно я вынужден занять позицию Каиафы. Однако… не хотелось, чтобы вы думали, будто сердце мое не гложет печаль и горечь. Но кто-то должен взять на себя такую муку.
      Кардинал поднял голову. Лицо, еще совсем недавно такое самоуверенное, стало жалким. Я не знал, что ему сказать, – меня все еще одолевало сомнение в его искренности. Никогда не думал, что кардинал может так открыто выражать свои чувства.
      – Я, разумеется, знаю, что это противоречит учению Господа о любви к ближнему. Другие меня осудят. Но я свое мнение не изменю.
      – Почему? Почему вы настаиваете на том, что противоречит учению Господа о любви к ближнему?
      Я был очень взволнован и забыл, что предо мной кардинал.
      Кардинал с недоумением смотрел на меня, человека, потерявшего голову. Он погладил крест, висевший на груди, потом заговорил:
      – Сын мой, неужели ты думаешь, что разрешить все мучительные вопросы можно лишь с помощью любви?
      – Но Иисус учил любви.
      – За это он и погиб. Как это ни печально, мы не можем не считаться с политикой. Ватикан не должен использовать средства, которые могут ослабить католические страны.
      – Какое же это имеет отношение к распространению веры в Японии?
      – Протестантские Англия и Голландия тоже стремятся в Японию. Именно поэтому нельзя допустить, чтобы в Японии питали неприязнь к католическим странам Испании и Португалии. Я считаю, что для нас выгоднее, не раздражая правителей Японии, выждать некоторое время. Ватикан обязан, противоборствуя протестантам, оберегать католические государства. Сын мой, пойми. Я всегда буду молиться за тебя и за Японию.
      Низко поклонившись, я вышел из комнаты. Кардинал, отвернувшись от меня, смотрел в окно. Не знаю, о чем он думал в это время.
 
      Японцы покинули замок Санта-Севера, стены которого, загаженные голубями, почернели от дождя и ветра. Поддерживая выздоравливающего Ниси, они медленно спустились на равнину. Самурай, возглавлявший шествие вместе с Танакой и Веласко, беспокоясь о своем молодом товарище, то и дело оглядывался и терпеливо дожидался отстающих. Во время путешествия по Новой Испании японцы, несмотря на нещадно палившее солнце, энергично продвигались вперед, воодушевленные надеждой, но сейчас, когда надежда рухнула, они едва волочили ноги. Ни один из них даже и не помышлял о том, что в Риме всем их невзгодам придет конец. Они прекрасно понимали, что, куда бы ни направились – в Рим или какое-то другое место, – путешествие их бессмысленно. Но в то же время они должны были довести это бесцельное путешествие до конца. Иначе они не смогут вернуться на родину. Путешествие, ведшее их от одной иллюзии к другой, близилось к концу.
      Уже наступила весна. Обрамлявшие поля миндальные деревья были покрыты розовыми цветами. Оторвавшись от работы, крестьяне удивленно смотрели на необычную процессию. Они, видимо, принимали японцев в длинных одеждах наподобие арабских, с широкими поясами и с пучками, завязанными на затылке, за гостей тропических стран.
      Ни белые цветы яблонь, ни пение птиц не трогали сердце Самурая. Он бы сейчас не смог наслаждаться даже весной в Ято. Погоняя лошадь, он следовал за Веласко. Интересно, сколько еще раз этот человек предаст их? Вселяемые им надежды всегда рассыпались в прах. Он внушал все новые и новые иллюзии, и они продолжали путешествие. Но измученное сердце Самурая было уже неспособно ненавидеть этого миссионера. Ему даже казалось – и Веласко, и сам он одинаково нуждаются в сочувствии.
      Всякий раз, когда они проезжали деревню, их испуганно провожали глазами собравшиеся на обочине жители; солнце било прямо в глаза, но японцы двигались вперед, не обращая ни на что внимания. Они напоминали похоронную процессию.
      Вечером, как это бывает обычно весной, пошел дождь, а когда он прекратился, они уже взобрались на вершину Старой башни. Вечный город был затянут дымкой: внизу сонно извивался Тибр, вдали виднелся холм Пинций, окруженный светло-зеленой рощей, беспорядочно теснились коричневые дома, небо пронзали шпили множества соборов.
      Придержав лошадь, Веласко, словно исполняя долг, стал показывать: вон Колизей, вон Форум, – но японцы слушали его без всякого интереса и даже не кивали в ответ.
      – А там – Ватикан, резиденция Папы.
      Между коричневыми строениями виднелся белый купол, по круглой площади, точно муравьи, сновали люди. Японцы угрюмо молчали, казалось, они провели бессонную ночь и мечтали об одном – как бы выспаться.
      Наконец они вступили в Рим. Они шли по мокрым после дождя мощенным камнем улицам, а вслед бежали дети. Вскоре к ним присоединились и любопытные взрослые. Японцы поднялись по длинной капитолийской лестнице и скрылись в аббатстве Ара-Цели. И уже не показывались оттуда. Люди распустили слух, что это прибыло посольство из Венгрии.
      В течение Страстной недели Рим, усердно поливаемый весенними дождями, ждал Пасхи. В церквах в знак скорби алтари были задрапированы пурпурной материей, свечи потушены; в соборах служили молебны о воскресении Иисуса. Множество свечей горело лишь вокруг изображения Девы Марии, по вечерам в храмах собирались мужчины и женщины, чтобы помолиться об искуплении грехов. Но не было ни одного человека, кто бы видел, что из монастыря Ара-Цели выходили японцы.
 
      В пасхальное утро, еще в предрассветных сумерках, на площади Святого Петра в Ватикане начали собираться толпы людей. Это были пришедшие издалека паломники и монахи. Они толпились у собора, терпеливо чего-то ожидая. Окутанные молочно-белым туманом, превозмогая пронизывающий утренний холод, паломники тихо молились. К тому времени, когда туман рассеялся, вся площадь оказалась заполненной до отказа, а на каменной лестнице в ряд выстроились рослые гвардейцы в красных мундирах и серебряных шлемах, с пиками в руках.
      В восемь часов ударил большой колокол. По этому сигналу зазвонили колокола во всех соборах Рима. Начался праздник Пасхи. У площади Святого Петра скопилось множество роскошных карет римских вельмож, приглашенных к торжественной службе. Они пробирались сквозь толпу и один за другим скрывались в дверях собора.
      Незадолго до девяти часов правая и левая двери базилики распахнулись, монахи и паломники, собравшиеся у лестницы, отталкивая друг друга, ринулись вперед. Они тоже удостоятся благословения Папы. Гвардейцы пиками сдерживали рвущуюся толпу, пытаясь навести порядок. Оставшиеся на площади должны были встать на колени прямо на мостовую.
      Огромная базилика, разделенная внутри мраморной колоннадой, была набита битком – яблоку негде упасть. Кардиналы в митрах, украшенных золотом, сели у центрального алтаря и молча ждали выхода Папы. Золотой алтарь, до вчерашнего дня задрапированный пурпурной тканью, сегодня украшало множество серебряных подсвечников с горящими свечами. Кардинал Боргезе, возвышаясь над остальными, смотрел на замершую в молчании коленопреклоненную толпу. Но вот у входа в собор началось движение. Распахнулись центральные двери, через которые должен был появиться Папа. Зазвучал орган, и церковный хор запел: «Vidi aquam [ ]. «Pontifice nostro, Pontifice nostro!» [ ] – послышалось из дальнего конца собора, потом слова эти подхватил весь собор, они выплеснулись в толпу, стоявшую на площади, и слились в могучий возглас: «Pontifice nostro, Pontifice nostro!»
      В этот момент, точно корабль, рассекающий волны, возник папа Павел V. Он восседал в паланкине, который несли священнослужители, облаченный в белую мантию и тиару, подняв руку в знак благословения. Благословляя расступающихся склоненных верующих, он медленно продвигался в людском море к собору Святого Петра.
      «Oremus pro Pontifice nostro!» [ ] – хором провозгласили монахи, собравшиеся группой в этом людском море. Грязь, облепившая их монашеские рясы, свидетельствовала, что на празднование они прибыли издалека.
 
Dominus conserveto eum [ ].
 
      Папа повернулся в их сторону и осенил крестным знамением. Увидев это, толпа пришла в движение. Жаждущие благословения стали прорываться сквозь толпу, пытаясь приблизиться хоть на шаг к паланкину. Но паланкин Папы, плывший как корабль по морю, оттесняя назойливых, продвигался к храму. Он медленно проплыл по ступеням базилики, и гвардейцы в красных мундирах сомкнулись, сдерживая рвущихся к Папе паломников. Центральные двери собора Святого Петра поглотили паланкин. В тот момент под огромными сводами собора лавиной прокатились могучие звуки хора, только и ждавшего появления Папы. Мощные басы неслись к куполу, отражаясь от стен.
 
Alleluia, Alleluia!
Confitemini Domino [ ].
 
      Когда паланкин проплывал по проходу между коленопреклоненными вельможами, священнослужителями и паломниками, молящиеся, чтобы узреть благословляющую руку Папы, простертую из белоснежных одежд, поднимали головы и сразу же опускали – точно колышущиеся колосья на пшеничном поле. Двенадцать кардиналов, символизирующие апостолов, стоя в первом ряду, встречали приближающийся паланкин, пламя свечей в десятках серебряных подсвечников на алтаре колебалось, все ждали начала торжественной службы, которую должен был служить Папа Павел V.
      Вдруг слева от прохода несколько человек вскочили, подбежали к самому паланкину, и один из них прокричал какие-то непонятные слова – люди, заполнившие собор, ничего не поняли.
      Папа поднял было руку, чтобы благословить их, но его остановили напряженные взгляды этих троих. Папа обратил внимание на то, что лица у них смуглые, как у арабов, носы маленькие и волосы собраны сзади в тугой пучок.
      Он понял, что они с Востока. Но не знал, из какой страны. Они были в длинных одеждах, доходивших до пят, на ногах – необычные белые носки и не менее странные сандалии. Папа догадался, что один из них обращается к нему с какой-то просьбой, но не мог понять с какой.
      – Мы японцы! – в беспамятстве кричал Танака. – Мы пересекли море, мы посланники из Японии.
      Трое монахов пытались оттащить их от паланкина, но они упирались изо всех сил, и сдвинуть их с места было невозможно.
      – Пожалуйста!.. – Японцы вдруг лишились дара речи. Они смотрели на Папу, не в силах побороть охватившего их волнения. У них на языке вертелось слово «петиция», но выговорить его они были не в состоянии. Единственное, что они еще могли, – это плакать. Слезы лились по их смуглым щекам.
      – Пожалуйста…
      Монахи, убедившись, что трое восточных людей, которых они удерживали за плечи, стоят неподвижно, благоговейно склонив головы, отпустили их. Они поняли, что это не безумцы и что у них нет враждебных намерений.
      Папа вопрошающе посмотрел вокруг, ища помощи среди тех, кто стоял на коленях. Он понимал, что чужеземцы о чем-то умоляют его. И хотел услышать, в чем состоит их просьба.
      Веласко, стоявший в толпе, перехватил взгляд Папы, но не двинулся с места. И не произнес ни слова. Среди тех, кто заполнил собор, он один знал японский язык. Он один понял, что выкрикивали трое. Но что-то мешало ему подойти ближе, и единственное, на что он был способен, – неотрывно смотреть на дородного, невозмутимого Папу. На старика в белой мантии, с поднятой рукой, украшенной драгоценным перстнем. В душе Веласко звучал голос:
      «Никому из вас не понять горя этих японцев. Никому из вас не понять моего горя, горя человека, сражавшегося в Японии».
      Чувство, похожее на жажду мести, замкнуло его уста.
      Понимая, что никто из присутствующих не объяснит, чего просят эти люди, Папа с грустью смотрел на них. Верующие всего мира ждали литургии, и ради этих людей с Востока Папа не мог прервать церемонию. Ради одного агнца нельзя покидать все стадо. Он тихо приказал следовать дальше.
      – Пожалуйста!.. – закричали ему вслед Танака, Самурай и Ниси.
      Но паланкин удалялся. Папа, приветливо улыбаясь, осенял крестным знамением молящихся. Каждый поднимал голову и тут же опускал ее. Перед алтарем кардинал Боргезе, склонившись, приветствовал паланкин…
      В небольшой затемненной комнате собора Святого Петра Веласко ждал кардинала Боргезе. Он не просил об этой встрече, его пригласил сам кардинал.
      Комната, как и все остальные в этом помещении, была холодной и неуютной. Пол мраморный, на потолке – фреска, изображающая архангела Михаила с огромными крыльями и копьем в руке, но ей недоставало выразительности Микеланджело, а кроме того, она вся растрескалась.
      Веласко не понимал, зачем он понадобился кардиналу. По Риму уже разнесся слух о бестактном поведении японских посланников, и, вполне вероятно, на него решили возложить всю ответственность за это как на духовное лицо.
      «Но разве бы я мог остановить их тогда?..»
      Веласко, знавший лучше других, какие невероятные страдания выпали на долю японцев, не мог заставить себя выскочить из толпы и удержать их от выкриков. Ему самому хотелось вместе с ними воззвать к Папе. Хотелось высказать все свои горькие мысли. Хотя и оправданий не было, в глубине души он не чувствовал за собой никакой вины.
      Вдали послышались шаги. В сопровождении молодого и, видимо, очень исполнительного священника в комнату устало вошел кардинал в красной шапочке и просторной мантии и сразу сел.
      – Я понимаю, почему вы приказали мне явиться сегодня к вам, – извиняющимся тоном начал Веласко, склоняясь к холеной большой руке, протянутой ему кардиналом. – Бестактное поведение японцев – моя вина. Но, зная о страданиях, выпавших на их долю, я…
      – Я пригласил тебя не для того, чтобы укорять, – прервал его кардинал. – Его святейшество Папа, узнав от меня о том, что произошло, выразил им свое глубокое сочувствие.
      Веласко молчал, потупившись. Ему не нужны были сочувствие или сострадание. И посланники, и он сам прибыли сюда из Японии, с другого конца света, проделав долгий и трудный путь, не ради сочувствия Папы.
      – Я позвал тебя, – кардинал с грустью посмотрел на Веласко, – вот для чего. Если у тебя еще тлеет хоть малейшая надежда, я хочу, чтобы ты оставил ее.
      – Я понял это еще раньше из ваших слов… и отбросил надежду. – Веласко почувствовал, что в его голосе проскальзывают нотки протеста.
      – Нет, ты еще не отказался от надежды, – сказал, помрачнев, кардинал. – Это потому, что тебе не все ведомо.
      Услыхав эти слова, священник, секретарь кардинала, протянул ему листок бумаги.
      – Это письмо правителя Филиппин, полученное Ватиканом два дня назад. Прочти.
      Взяв пожелтевший листок бумаги, Веласко устремил взгляд на пляшущие буквы. Пока он читал, кардинал молча потирал руки.
      – Ты должен оставить свои надежды. Как сказано в этом письме, король Японии начал решительно изгонять из страны всех проповедников и монахов.
      Миссионерам строжайше запрещено ступать на японскую землю. И ты, и японские посланники… должны оставить надежды.
      Письмо – официальный документ – датировано ноябрем 1614 года. «Губернатор Хуан де Сильва», – плясали в конце письма буковки, напоминавшие маленьких человечков. Закрыв глаза, Веласко, как ни странно, смог сохранить невозмутимость. Перед его мысленным взором возникла картина, как принимали решение на Соборе епископов, как председатель, похожий на черного грифа, читал Веласко письмо из Макао.
      – Ватикан не хочет дальнейшего риска. Ватикан не может рекомендовать Испании и Португалии торговать с Японией, которая полностью запретила христианство и преследует верующих. В этих условиях послание, которое привезла японская миссия, лишено всякого смысла.
      «Господи, да свершится воля Твоя, – Веласко попытался вспомнить молитву. – Если такова Твоя воля, я подчиняюсь. В Твоей истории нет моих замыслов. Я это ясно осознал».
      Послышался смех. Захлебывающийся женский смех слышался издалека, из далекого далека.
      – Они не переживут этого. – Слова сорвались с губ Веласко, как стекает лекарство с губ обессилевшего больного. – Когда узнают о том, что вы сказали, они умрут, – сказал он, обращаясь к кардиналу, подозрительно смотревшему на него. – Я думаю, у них не будет иного выхода.
      – Почему? – В голосе кардинала слышалось не столько удивление, сколько раздражение. – Почему они должны это сделать?
      – Они самураи. А японских самураев учат, что, потеряв честь, самурай обязан умереть.
      – Они выполнили свой долг. К тому же христианам запрещено самоубийство.
      Веласко с отвращением смотрел в лицо ничего не понимающего кардинала. Ненависть переполняла его и заставила прибегнуть к угрозе.
      – Ватикан будет повинен в их смерти. Вы заставите их совершить самый тяжкий для христианина грех – покончить с жизнью.
      – Ты бы не мог предотвратить это?
      – Я… теперь уже не знаю, – покачал головой Веласко. – Только если вы… поможете сохранить им честь.
      – Чего же ты хочешь?
      – Я прошу аудиенции у Папы. Прошу, чтобы он отнесся к японцам как к посланникам…
      – Даже если он примет их, пожелания японцев не смогут быть выполнены. Наша политика определена окончательно.
      – Я не имею в виду выполнения пожеланий. Но японцы такие… жалкие. Единственное, о чем я прошу, – во имя их достоинства, во имя их чести дать им хотя бы аудиенцию… – На выцветшую монашескую рясу Веласко закапали слезы. – Я прошу… только об этом.
 
      Настал день, когда Папа должен был принять японских посланников. Прослушав монастырскую мессу и позавтракав, они с помощью слуг облачились в привезенные с собой парадные одежды.
      Экипаж, присланный кардиналом, уже ждал их у ворот монастыря. Поскольку аудиенция была неофициальной, эскорта не полагалось, однако черную лакированную карету, украшенную золотом, сопровождали два ливрейных лакея. Самурай, сев в карету вместе с Танакой, Ниси и Веласко, увидел в окно, как Ёдзо, стоявший среди провожавших их монахов и слуг, смотрит на него, сложив руки, будто молится одновременно всем божествам, и синтоистским и буддийским.
      Он как бы ободрял Самурая, призывая его не терять надежды до конца. Что бы ни случилось, я всегда буду с вами, словно говорил он. Но у Самурая, отправлявшегося на аудиенцию, устроенную лишь для видимости, не было, да и не могло быть никаких надежд. Аудиенция была всего-навсего церемонией, означающей завершение их долгого путешествия.
      От жеста Ёдзо у Самурая сжалось сердце – он едва сдержал слезы. Сейчас, когда его все обманули и покинули, один лишь слуга, преданный ему с детских лет, достоин доверия. Он низко поклонился Ёдзо.
      Карета тронулась. Слышался размеренный цокот копыт по мостовой. Танака, Самурай и Ниси молчали. Два месяца назад аудиенция у Папы показалась бы им честью, о которой можно только мечтать. Для таких незнатных самураев, даже не удостаиваемых приема Его светлости, это было невероятным событием, недоступным их разумению.
      Но теперь их уже ничто не радовало. Они не испытывали никакого волнения. Посланники знали, что аудиенция дана им благодаря ходатайству кардинала, удовлетворившего настоятельную просьбу Веласко. Им оказали эту милость для того, чтобы они смирились и отказались от своих планов. Этим и закончится их тяжкое бессмысленное путешествие. Их ждет обратная дорога, столь же безрадостная и долгая.
      По обеим сторонам улицы росли ряды деревьев. Цокот копыт становился все громче. Вдали, на фоне пасмурного неба, показался собор Святого Петра. Экипаж с улицы Паллеоне свернул на улицу Борго, а потом въехал на площадь перед Ватиканом.
      – Когда выйдет Его святейшество Папа, – снова повторил Веласко, – трижды опуститесь на правое колено и припадите к его стопам.
      При въезде в железные ворота их приветствовали гвардейцы в красных мундирах. Карета остановилась, человек в парике и длинных белых чулках бесстрастно распахнул двери и ледяным взором окинул Веласко и посланников в необычной парадной одежде.
      Поднявшись по каменной лестнице, они прошли по коридору со сверкающим мраморным полом. С одной его стороны в ряд стояли покрытые патиной бронзовые статуи.
      Два священника, ждавшие их в конце коридора, молча проводили гостей в приемную. Стены ее были расписаны фресками, на полу, застланном толстым ковром, стояли кресла с золочеными подлокотниками.
      Все четверо ожидали звонка колокольчика. Им объяснили, что он возвестит о том, что они должны войти в зал аудиенций.
      – Я пойду первым, – несколько раз, чтобы его хорошо поняли, повторил Веласко. – А вы, господин Танака, господин Хасэкура и господин Ниси, последуете за мной, друг за другом.
      Им казалось, что прошло очень много времени. Танака и Самурай сидели в креслах, закрыв глаза. Ниси без конца поправлял головной убор. После бесконечно долгого ожидания раздался звук колокольчика, и двери распахнулись.
      – Успокойся, Ниси, – тихо сказал Танака. В его голосе слышалось сочувствие, обычно ему не свойственное.
      По обеим сторонам зала кардинальских собраний стояло высшее духовенство. Трое японцев, возглавляемые Веласко, прошли сквозь строй красных мантий и красных шапочек. Они ощущали пронизывающие их взгляды. Вдали в кресле с высокой спинкой сидел Папа – только на нем была белая шапочка.
      Невысокий полный человек приветливо смотрел на них добрыми глазами. В нем не было величественности короля королей. Папа поднялся с кресла – казалось, он сам вот-вот подойдет к ним.
      Веласко остановился и встал на правое колено. Вслед за ним то же проделали трое японцев, но тут Ниси пошатнулся, и Самурай, видя это, поддержал его. Стоявший рядом с Папой кардинал Боргезе склонился к нему и что-то сказал.
      – Можно читать… послание Его светлости, – поторопил Веласко растерявшегося Танаку.
      Танака достал послание и взял его обеими руками.
      – С нижайшим поклоном обращаемся к великому Владыке мира Его святейшеству Папе Павлу V. – Голос Танаки прерывался, Самурай даже видел, как у него дрожат руки. – Веласко, брат ордена святого Франциска, прибыл в нашу страну, чтобы проповедовать христианство. Посетив наши владения, он посвятил нас в тайны христианского учения, постигнув смысл которого мы без колебаний решили следовать ему… Однако в последнее время произошли серьезные перемены. Они создали некоторые препятствия… И мы… пока не в состоянии полностью выполнить свои намерения.
      Голос Танаки все время прерывался. И каждый раз сердце Самурая сжимала тоска. Ведь высшее духовенство, присутствующее на аудиенции, не в состоянии понять ни слова из того, что читал японский посланник. Понимали лишь Самурай с Ниси и Веласко.
      – Питая уважение и любовь к братьям ордена святого Франциска, мы полны желания строить храмы и отдавать все силы тому, чтобы укреплять добродетель. Мы с радостью сделаем все, что Ваше святейшество посчитает необходимым для распространения веры Христовой. Мы с радостью предоставим средства и земли для строительства храмов.
      Самурай едва сдерживался, чтобы не закричать: «Хватит!» Он хотел, чтобы Танака прекратил дурацкое представление, перестал читать бессмысленное послание молча слушавшему человеку в белой шапочке. Хотя и он, и кардинал Боргезе, стоявший рядом с ним, кажется, без особого труда терпели это дурацкое представление.
      – Новая Испания находится далеко от нашей страны, но мы тем не менее испытываем горячее желание завязать с ней отношения и весьма надеемся, что влияние Вашего святейшества поможет в осуществлении наших намерений.
      Танака, запинаясь и заикаясь, закончил чтение; лоб его был покрыт потом. Веласко, дождавшись, когда Танака передаст послание, чтобы перевести его, сделал шаг вперед.
      Но тут Папа неожиданно встал. По выработанной заранее процедуре это не было предусмотрено, поэтому в зале раздался легкий шум, священники разом повернулись к трону.
      – Я… – тихо произнес Павел V, слегка наклонившись вперед к Танаке, Самураю и Ниси. Голос его был грустен. – Я обещаю, что в течение пяти дней я буду возносить молитвы за Японию и каждого из вас. Я верю, что Бог не оставит Японию.
      Папа сошел с трона и еще раз пристально посмотрел на посланников. Потом, благословив присутствующих, в сопровождении Боргезе и еще трех кардиналов скрылся в соседней комнате.
      Сопровождаемые взглядами священников, посланники и Веласко вернулись в приемную. Тяжелые двери со стуком захлопнулись, и они обессиленно опустились в кресла. И задумались. В полной тишине Веласко сидел, сложив руки на коленях и опустив голову.

Глава IX

      Давно не вел записей. Слишком горько было рассказывать о том, как рухнули наши надежды, как мы покидали Европу, скрывавшуюся вдали в дымке дождя.
      На причале Чивитавеккьи нас провожал лишь один человек – секретарь кардинала Боргезе. Чтобы выразить свое расположение к японцам, кардинал передал через него трем посланникам свидетельства почетных граждан Рима. Для посланников, не собиравшихся когда-либо еще посетить эту страну, они были ничего не значащими бумажками. Папе было вручено бессмысленное послание, а кардинал в ответ вручил ничего не значащие бумажки.
      В довершение в Испании обошлись с нами весьма холодно. Нам приказали, не заезжая в Мадрид, направиться прямо в Севилью. Там нас тоже никто не встречал, кроме моей семьи, – японцы, лишившиеся всяких привилегий, превратились в жалких скитальцев. Мой орден и семья, предоставившие нам 3300 дукатов на обратный путь в Японию – у нас таких денег не было, – потребовали взамен, чтобы я отправился в монастырь Новой Испании или Манилы. В общем, я потерпел полное поражение.
      Теперь я уже не знаю, чего хотел Всевышний. Долгое время старался убедить себя, что Он хочет, чтобы я нес Его Слово в Японию, – и я посвятил этому всю свою жизнь. Во имя этого я сносил любые страдания. Но теперь не только утратил веру в себя, но – страшно даже сказать – временами мне кажется, что Всевышний просто насмехается надо мной.
      Путь от Чивитавеккьи до Севильи занял месяц. Плавание по Атлантическому океану заняло три месяца, дважды попадали в шторм. Все это время я чувствовал себя опозоренным, раздавленным. Но японцы, в отличие от меня, казалось, быстро примирились с несчастной судьбой – иногда даже слышался смех, когда они все вместе собирались на палубе. Возможно, радовались, что их долгое тяжкое путешествие подходит к концу и они наконец снова смогут ступить на родную землю.
      Из посланников лишь Кюскэ Ниси, как и в прошлое плавание, часто подходит к членам испанской команды и на ломаном испанском языке, помогая себе жестами, задает разные вопросы. Интерес этого юноши к культуре и ремеслу огромен, и он аккуратно записывает полученные сведения.
      Тародзаэмон Танака теперь уже не ругает его. Он лишился своей обычной суровости и иногда снисходит даже до того, что хлопает в такт песне, которую поют слуги. В такие минуты даже представить себе невозможно, что он способен совершить поступок, которого опасается Рокуэмон Хасэкура. Кажется, мысль: «Я сделал все, что обязан был сделать» – вселила покой в сердце этого человека.
      Лишь несколько японцев ходят к утренней мессе. Мне известно, что они приняли крещение не по велению сердца, а ради выполнения своей миссии, и все же, когда к заутрене приходит только один японец, я испытываю невыразимое чувство унижения.
      Но один японец ходит к мессе каждый день. Чтобы его товарищи не заметили этого, он обычно появляется посреди службы и, получив Святое причастие, тотчас же исчезает. Он напоминает мне того, похожего на бродягу, христианина, которого я исповедовал за грудой бревен в Огацу.
      Он не посланник. Ни Танака, ни Хасэкура, ни Ниси с самой аудиенции у Папы ни разу не пришли к мессе. Я не услыхал от них ни слова осуждения, но своим отсутствием они откровенно выказывали отношение ко мне. Этот человек – Ёдзо, слуга Хасэкуры. Его глаза всегда по-собачьи испуганные, грустные. Поклявшись своему господину в верности, он никогда не покинет его. Вспоминая, как он в течение долгого путешествия не отходил от Хасэкуры, я подумал, что он не покинет и Господа…
 
      Снова долго не брал в руки перо. Пережив две бури, мы наконец прибыли в Веракрус. Когда мы отплывали отсюда, здесь дули муссоны, сейчас ветра нет, но на улицах все равно ни живой души, пусто – как в наших отчаявшихся сердцах.
      Ничего не изменилось. Мы остановились в том же монастыре на площади, неподалеку от него по-прежнему каждые два часа раздается звон колокола. Так же, как тогда, у коменданта крепости Сан-Хуан-де-Улуа на лбу след от головного убора, а на стене кабинета теперь красуется подаренный японцами меч.
      Он пригласил нас на ужин. На нем присутствовали и офицеры с женами – они тепло приветствовали нас. Японцы тоже чувствовали себя свободнее, чем в прошлый раз, они даже пили вино и с аппетитом ели непривычную для них пищу. Наконец бесконечный ужин, сопровождавшийся глупейшими вопросами и пустой болтовней, закончился, и Танака от имени посланников церемонно поблагодарил за прием. Он сказал, что выполнить своей задачи они не смогли, но их радует хотя бы то, что удалось повидать много стран и земель.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19