Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тарасов

ModernLib.Net / Отечественная проза / Екимов Борис Петрович / Тарасов - Чтение (стр. 1)
Автор: Екимов Борис Петрович
Жанр: Отечественная проза

 

 


Екимов Борис
Тарасов

      Борис Петрович Екимов
      ТАРАСОВ
      Рассказ
      1
      Из райцентра возвращались ночью. В председательском газике сидел управляющий четвертым отделением Талдыкин, и надо было его завезти. И потому свернули с ухабистого грейдера и легко покатили к хутору по ровному, наезженному следу сбоку дороги, по зеленям.
      На полпути к хутору, у Терновой балки, впереди замаячили вдруг красные огоньки, и, переключив фары на дальний свет, увидели "Беларусь" с возом соломы.
      Увидели и стали нагонять.
      - Кто это? - спросил председатель. - Откуда везут? Зачем?
      - Не знаю... - недоуменно полол плечами управляющий Талдыкин. Он и вправду не знал. - Не наш, наверное...
      - А чей же? - недовольно спросил председатель, и вдруг его осенило: - Он! Точно, он! Поймали!
      И Талдыкин, и главный агроном Нистратов, и даже шофер сразу поняли, о чем речь.
      Нынешней зимой, в январе, начали воровать солому. Свезенное к фермам не трогали, видно побаивались, забирали оставленное в полях. Солому брали с выбором, ячменную, просяную, гороховую. Соседи, из колхоза "Россия", тоже замечали неладное. Время шло, солома пропадала, а вор следа не оставлял. И вот теперь, наконец...
      - Ты никого нынче не посылал за соломой? Вспомни? - спросил председатель.
      Талдыкину и вспоминать было нечего.
      - Никого не посылал, - ответил он, не спуская глаз с тележки, которая подходила все ближе и ближе. И управляющий узнал наконец. - Тарасов... проговорил он вначале неуверенно, но тут же повторил твердо: - Тарасова трактор. Тарасов.
      - Тарасов?! - разом и удивленно выдохнули в машине.
      - Догоняй и останавливай! - скомандовал председатель.
      Трактор взял правее, позволяя набегавшей сзади машине себя обогнать. Газик пошел вровень с трактором, посигналил и затем, обогнав, остановился впереди, у правой обочины. "Беларусь", не сбавляя хода, обошел машину и покатил вперед. Председатель, уже открывший было дверцу, захлопнул ее и обескураженно глядел на спутников.
      - Вот стервец...
      Шофер, не дожидаясь команды, тронулся и снова стал догонять вихляющийся зад тракторной тележки.
      - Перегони и ставь посредине.
      Теперь трактор дороги не уступал. Отчаянно сигналя, газик все же обошел его справа, по зеленям, обошел и остановился в полусотне метров, посреди дороги. Трактор повторил тот же маневр. И не успели в машине опомниться, как прогремели мимо "Беларусь и тележка и ушли вперед.
      - Догоняй и ставь поперек! - разозлился председатель.
      Тем временем колея, вильнув, перешла с правой стороны лесополосы на левую и оказалась зажатой между щеткой деревьев и вздыбленной теркой основной дороги, вовсе теперь непроезжей. Трактор шел посередке, и обогнать его было нельзя. Шофер бесполезно сигналил и сигналил, а потом, заметив прогал в лесополосе, кинулся туда, выскочил на ровное поле озимки и пришпоренно поскакал вперед и вперед, с тем чтобы, обойдя трактор, выйти на его колею возле старой птицефермы.
      Трактор, конечно, обошли, и намного, и на развилке дорог остановились, дожидаясь его. Председатель и управляющий вылезли из машины и стали глядеть назад, во тьму, силясь увидеть далекий свет фар.
      Прошла минута, другая. Торопливо закурили.
      - Сейчас, голубчик, придет... - говорил председатель. - Сейчас прискачет. Вот так вот машину ставь, - приказывал он шоферу. - А вот здесь мы. Никуда не денется, остановится.
      Трактора все не было. Докурили сигареты.
      - Света нет, - сказал шофер. - Куда ж он подевался?
      - Может, выключил?
      Шофер вернулся к машине и остановил мотор. И теперь уже все вчетвером встали посреди дороги, глядели и слушали.
      Рядом, подле наезженной колеи, смутно белел снег и чернели ветки деревьев, но чуть далее, уже в десяти шагах, тонуло все во тьме: и дорога, и поля, голые вязки и небо - ничего не разобрать. И лишь далеко-далеко, на бугре, на бессонном грейдере два мерклых автомобильных огня шли навстречу друг другу, и встретились, и поползли прочь, все далее расходясь в просторной ночной темени.
      - Не слыхать... - досадливо проговорил председатель. - Куда же он девался?
      - Да мало ли куда... В лесополосу заехал и встал. В степь свильнул, в балочке схоронился, теперь ищи его.
      - Зачем вот ты свернул? - попенял шоферу председатель. - Ехал бы за ним да ехал.
      - Как лучше хотелось. Думаю, перехватим. Вот чертяка премудрый, этот Тарасов...
      - Да-а... Ну и Тарасов...
      - Ему-то чего не хватает?
      - Жадность. Готов все проглонуть.
      - И проглотит... Ядало здоровое...
      - Ох и Тарасов...
      На хуторах издавна паспортных фамилий не признавали, и всякая семья носила прозвище, данное кому-то из рода. Всяк знал Рабуновых, у которых бабка Матрена еще в молодости ходила просить к соседям рубанок да назвала его впопыхах рабуном. С того дня стала она Рабунихой, а весь род ее - Рабунами. У Курсанов, в давние тоже годы, покойный дед Мосей был курсантом тракторных курсов. У Фетисовых прославился Фетис - гуляка, балагур и песенник. У Казначеевых казначеем был дед при старых еще властях.
      Лишь почтальон Фокич знал всех по настоящим фамилиям, но и тот на старости лет стал терять память и порою голову ломал, глядя на конверт, вспоминая и бормоча под нос: "Косихин Николай... Это какой же Косихин... Либо из Юданов?.. Юдаичев Николай..."
      Один лишь Тарасов прозвища не имел, хотя известен был давно и широко. О семье его говорили просто - Тарасовы.
      Если кто-то на хуторах гусей лишка заводил, его спрашивали: "Тарасовых решил обогнать?" Если сена много накашивал, говорили: "Как у Тарасовых".
      О самом Тарасове сторонним людям рассказывали много и охотно. О том, как он зараз двадцать вареных яиц съедает, два фунта сала или целого гуся да четвертью молока запивает. А потом сутки напролет может из трактора не вылезать, пашет и пашет. Рассказывали, что косит он траву неотбитой тупой косой, а отбитой ему косить нельзя, потому что при его бычиной силе, замахнувшись, он может волчком крутануться и самого себя подкосить. А тупая коса его сдерживает и бережет. О том, что с трактором он как с живым человеком говорит и тот его понимает. Многое могли рассказать на хуторах о Тарасове.
      А вот теперь стояли и ждали его посреди дороги сам председатель, и управ, и главный агроном. Но в ночной степи не видно было ничего и не слышно. Лишь позади, за спиной, светили желтые огни близких ферм хутора и дома его. И далекий собачий брех был единым звуком в ночном тихом мире.
      Поняв, что Тарасова не дождаться, на всякий случай проехали по дороге, посвечивая фарами вправо и влево. Но найдешь ли иголку в непроглядной теми? Доехали до поворота, и вернулись, и ругали Тарасова, не жалея слов.
      - Ну и нахалюга...
      - Бессовестный. Ну, куда волокет? Сена - на три зимы хватит. Соломы навез, я сам ему разрешал, целый скирд. И еще мало...
      - Ненасытный...
      - Да это просто болезнь, - доказывал агроном. - Надо тянуть и тянуть. А глядя на него - и другие.
      - Нет, я его приструню, - нешуточно сердился председатель. - Я ему покажу. Скажу участковому, чтобы составил акт. По всей строгости. Это же явно не себе, это явно возит и куда-то за бутылку... - председатель проговорил и осекся. Он знал, что Тарасов водки не пьет. И выругался: - Твою мать... Куда же он прет ее?.. И с наших полей, и из "России".
      - Есть такие люди, что готовы и купить, - подсказал шофер. - В Дурновке, в Борисах.
      - Ну, мы ему продадим, мы ему устроим... - обещал председатель.
      Машина между тем въехала в хутор и прямиком направилась к сараю, где техника стояла. Управляющий вылез, сходил посмотрел и, вернувшись, сказал:
      - Нету тарасовского трактора. Точно, он.
      Подъехали к тарасовскому подворью, прямо к воротам, и долго сигналили. Заволновались, тревожно загоготали гуси. Потом на крыльце свет загорелся вышла Раиса. Еще не видя, кто там сигналит в темноте, она крикнула:
      - Чего? Кого надо? Хозяин еще не приходил! На работе!
      - Ну, вот и понятно, - сказал председатель. - Ладно, мы поехали, а ты, управ, иди и дожидайся своего передовика. Он в степи ночевать не будет. Вот ты его и встрень. А я завтра участкового подошлю. Нехай пресекает.
      Машина ушла. Талдыкин проводил ее взглядом и тяжко вздохнул. Не хотелось ему в дом к Тарасову идти с дознанием и нелегким разговором. Но выбирать не приходилось.
      Жена Тарасова, Раиса, еще стояла на крыльце. Талдыкин ворота открыл и вошел во двор, к свету.
      - Это я, тетя Рая, здравствуй.
      - Ты, Николай Иваныч? А я не догляжу... Машина пипикает да пипикает. Кого господь принес? Проходи...
      Талдыкин поднялся на высокое крыльцо, в дом вошел. Под ноги ему с жалобным блеяньем сунулся черный козленок.
      - Ку-да лезешь... - осторожно отодвинул он ягнака и другого заметил, еще не обсохшего, возле печки. - Пошли котиться?
      - Пошли... Как из мешка труханули. Да по двое котятся. Трое уже двойню принесли. Спасибо, хоть ныне по одному.
      - Три двойни? - позавидовал Талдыкин.
      - Не в радость все это, Николай Иваныч, - ответила Раиса. Бог здоровье отымает, и ничего немило.
      Жена Тарасова смолоду была бабой фигуристой, крупной, а к преклонным годам ее разнесло поперек себя шире, стало пошаливать сердце, отекали ноги.
      - Ничего немило... - повторила она. - Так, лишняя колгота. Сама некудовая, а хозяина вы зануздали и продыху не даете. С ночи до ночи он с трактора не слезает. Вот ныне в какие ты его тритарары услал, что его досе нет? А ведь девятый час. Где он, чего с ним?
      Открываться Раисе прежде времени Талдыкин не хотел и потому ответил уклончиво:
      - Должен приехать. Школьников он привез, я видел. Побег на центральную за углем для кузни.
      - Вот, школьники... - ухватилась Раиса. - Сколь я прошу, отстань его, Николай Иваныч, от школьников. Да неужели другого человека нет, помоложе? Из зимы в зиму... Добрые люди зорюют, а наш дурак подымется и идет ране всех. Греет цельный час. Другие механизаторы к девяти, как бухалтера какие. Они лишь идут, а мой уж съездил в Вихляевку, отвез, давай ему новую делу. Да неужели нельзя его хоть зимой помене нарунживать. Нехай Шляпужки ездят, Юдаичевы... Никому не надо. А Тарасов попрет.
      Разговор был старый, больной и справедливый. Но как и прежде, управляющий лишь руками разводил:
      - А чего делать?.. Это же школьники... С ними абы кого не пошлешь. Шляпужок напьется да перевернет. А Мишка Юдаичев проспит, он их к третьему уроку будет привозить.
      На хуторе школу давно закрыли, и детишек по зимнему времени да в распутицу возили в будке в Вихляевку каждый день. Из года в год таскал их Тарасов. И Раиса, жалея мужа, ругалась из года в год.
      Козленок, что в тряпку завернутый лежал возле печи, освободился и стал подыматься. Оскальзывались и разъезжались на крашеном полу нетвердые ножки. Но козленок был упрям и наконец встал и заблеял. Он был хорош. Черный, в тугих блестящих кольцах, головастый козел с белыми ушами и носом. Он шагнул раз-другой и закричал, требуя молока.
      - Еще не очунелся, погоди трошки, - успокоила его Раиса. - Вон на кухне каких надо кормить. Ты посиди, Николай Иваныч...
      - Я подмогну... - поднялся управляющий. - Чего зря сидеть? Погляжу на твоих двойнят.
      - Гляди, коли свои не надоели, - засмеялась Раиса.
      Подворью Тарасовых, их базам и строеньям позавидовать было не грех. Раиса включила электричество, и в ночи свет ярких под колпаками ламп осветил ровную площадку двора с водопроводной колонкой посредине, и вкруг него высокий дом под белой жестью и добрый флигель, приземистые сараи и катухи, крытые и обшитые шифером, огромный, словно самолетный, ангар, сенник, тоже шиферный. В прошлом году его поставили тарасовские зять и сын. И теперь по всему хутору бабы пилили мужиков.
      Козлята помещались во флигеле, его протапливали. В семь добрых глоток замекекали они, людей узрев. Талдыкин хотел было в руках несть козлят, но Раиса подала вместительный зембель, плетенный из чакана, и сказала:
      - Сажай сюда и доразу понесли.
      - Это да... - удивился Талдыкин. - Это рационализация. А я тягаю по одному. Сам, что ль, плел?
      - А кто же...
      В козьем катухе тоже горел свет под матовым колпаком. Огорожа ясель тянулась вдоль стен. Пол был настлан из дубовых плах. Козлята матерей нашли сразу. Раиса лишь двойнятам помогала, пристраивая их без обиды. Хорошие были козлята, здоровые. И сосали хорошо, поддавая матерей. А люди глядели на них с доброй улыбкой.
      - Нехай сосут, - сказала Раиса, запирая катух.
      А в соседнем, почуяв хозяйку, заволновались поросята. Поднялись и стали стучать своими пятаками в стены.
      - И-и, черт ненажористые...- обругала их Раиса.
      - Вы больших-то зарезали? - спросил Талдыкин.
      - В тот выходной. И так сколь лишку прокормили. Дал господь погодушку.
      Погода стояла необычная: весь декабрь - тепло и дожди. Лишь перед самым крещеньем открылась зима, и по хуторам, торопясь, начали бить скотину и птицу.
      - А я своего только сбираюсь. Тетя Рая... - наконец решился спросить Талдыкин. - Може, я зря жду? Он не упреждал, никуда не заедет?
      - Ничего не говорил,- встревожилась Раиса и пристально поглядела на управляющего. - Уж в такую пору... А може, чет случилось? Обломался посеред степи...
      - Не должен...
      - Вот и не должон! - вдруг тонко, со слезой проговорила Раиса. - Добрые люди по домам сидят, а мой скоро в тракторе и ночевать будет! А весь белый свет, всех лодырей да пьяниц не обработаешь!
      - Ну, чего тута?.. - раздался от ворот голос хозяина.- Чего приключилося? - Тарасов вошел во двор, поглядел на управляющего, на жену.
      - Вот тебе и чего... Ночь на дворе. Скотина не поена, не кормлена, а ты все блукаешь, с работой с твоей, пропади она. А я не в силах... Сколь разов я говорила: кинь все и иди придурком в бригаду. При доме завсегда будешь, при тепле...
      - Перестань, Рая, перестань... - нагибая голову, проговорил Тарасов.Ступай, Рая... Мы зараз.
      Раиса послушалась и пошла в дом.
      - Козлята... уж насосалися...- со всхлипом напомнила она с крыльца. Беленосая и энта, мальначкая... окотилися ныне. Тоже надо покормить.
      - Баба... - оправдался за жену Тарасов. - Тонкослезая... Да и здоровья... - это была длинная речь. Очень длинная для Тарасова. Она вместила в себя извинения за женины слезы, и раздумье о женском роде вообще, и рассказ о нелегкой Раисиной болезни.
      - Я к тебе, дядя Гаврила... - начал и сразу запнулся управляющий. - Ты сам знаешь зачем. Уж попался, так давай начистоту. Куда ты солому возил?
      - Солому ты не приказывал, - прикинулся ягнаком Тарасов.
      - Я-то не приказывал, в том и дело. А ты ее возил. Вот я и спрашиваю: откуда, и куда, и зачем? Своей у тебя вроде хватает.
      - Не возил я солому, - потупился Тарасов.
      - Как не возил? Я лично, и председатель, и главный агроном догнали тебя на машине, останавливали дважды, а ты уехал. Но мы гнаться не стали, куда ты денешься? И отпираться так, дядя Гаврила, нехорошо. Попался, так давай начистоту.
      - Обшиблись вы, - спокойно сказал Тарасов, все так же глядя куда-то в сторону. - Не возил я соломы, на кой она мне.
      Управляющий был несколько обескуражен.
      - Чего ж я, глупой совсем, дядя Гаврила? Уж раз попался...
      - Обшиблись, - повторил Тарасов. Разговор был нелегкий, и следовало его скорее кончать.- Обшиблись, и чего толочить...
      - Ну, гляди, дядя Гаврила, - уже другим тоном, с ноткой угрозы, сказал управляющий. - Я хотел по-хорошему. Все же с мальства тебя знаю, с твоим Виктором вместе росли... По-хорошему хотел. Не хочешь - твое дело. Председатель завтра участкового пришлет. Он с тобой по-другому, гляди...
      - Ну, чего... - любимой фразой своей ответил Тарасов. Сейчас она означала будто покорность судьбе, но и немалую каплю задора в себе заключала: дескать, поживем - увидим.
      Разговор был окончен. Управляющий пошел со двора, у ворот оглянулся: может, сдастся упрямый Тарасов? Но тот уже открывал козий катух, спрашивая рогатых обычное:
      - Ну, чего тута?..
      Малые козлята ответили ему сытым меканьем.
      А между тем в доме Раиса собирала на стол. Поглядев из окна, она видела уходящего управа и самогонку стала доставать. А на печи, огонь в которой она взбодрила, грелась кастрюля щей и в тяжелой жаровне - мясо. Ел хозяин помногу. И как всякий человек, нахолодавший за день, любил горячее.
      Еда поспела ко времени. Когда, управившись на базах, ступил Тарасов на порог, щи закипали, а в жаровне шкворчала и шипела в жиру гусятина.
      - Зачем управляющий приходил? - спросила Раиса.
      - Утра не дождутся...- ответил Тарасов и начал раздеваться.
      Обычно он казался приземистым, оттого что был по-медвежьи могуч. Широченные плечи, тяжелые веслатые руки, грудь и спина котлом - все это как-то скрывала просторная, до колен, телогрейка. Но когда Тарасов раздевался, оставаясь в нательной рубахе, то сразу становился медведь медведем. Жесткий курпей волос на его голове был жуково черен и спускался по шее, под рубаху. И вся спина и грудь, весь Тарасов оброс этой короткой кучерявой шерстью. Широкое лицо его отливало темной медью, как у всякого человека, который под крышей лишь ночует. Нос... Нос, как говорится, бог троим нес, да одному Тарасову достался. Добрая бульба. И лишь глаза были суровому лику не в стать: они голубели малыми озерцами. Голубели смальства и теперь, когда Тарасову шестой десяток катил, ничуть не выцвели.
      Раиса порядок знала, и, когда муж подошел к столу, на нем уже дымилась миска борща. Это хлёбово очень любил Тарасов и ел его огненным. Потом уже шло остальное: кислое молоко, жирное гусиное мясо, а к нему соленые помидоры, красные, целенькие, рядом с мраморным ломтем вилковой квашеной капусты. Ел Тарасов хорошо. А жена, обождав, когда он борщ похлебает, сказала:
      - Письмо ныне принесли, от Ксени.
      - Ну, и чего?.. - не оборачиваясь, отозвался Тарасов.
      Ксеня была младшей дочерью, любимой. Теперь она жила в городе с мужем и дитем.
      Раиса понятливо достала письмо и стала читать его:
      - "Здравствуйте, дорогие папа и мама, Нам передали вашу посылку..."
      Раиса читала громко и не торопясь, чтобы каждое слово мужа достигло. А дочитав, положила возле него письмо, и конверт, и белый листок бумаги с пятерней двухлетнего внука.
      Тарасов поглядел, удивляясь, сколь крохотными могут быть детские руки. Он даже приставил свой палец для сравнения. Тяжелый палец с круглой скорлупою ногтя, считай, прикрыл отпечаток детской ручонки.
      - Он не болеет? - спросил Тарасов.
      - Кто?
      - Алешка... Ручка дюже кащелая...
      Раиса над мужниным сравнением искренне посмеялась.
      - Да это ж дите... Два годика.
      - Дите-то дите...- покрутил Тарасов головой.- Прям пичужкина лапка. Отужинав, он спросил:
      - Ну, чего?
      - Давай старую веди, рогастую. Надо ныне ее ощипать.
      Тарасовы, как и все на хуторе, держали пуховых коз. И теперь наступала самая колготная пора: окот, и пух щипать надо.
      - Я планую завтра Виктору позвонить. Нехай едут помогать. Мы не управимся. Трех всего пощипали. Еще боле десятка. Нехай едут.
      - Ну, чего же, - одобрил Тарасов.- Нехай.
      Он привел из катуха длиннорогую козу, уложил ее возле порога. И в четыре руки принялись пух дергать. Коза была старая, давно на подворье жила. Она уж привыкла и лежала спокойно и молча, лишь взмекивая, когда порою железные пальцы Тарасова, ухватив, дергали слишком уж щедрую жменю. Щипали сноровисто. Пух был хороший, в добрую четверть длиной. И на глазах росло серое, с синеватым отливом облачко невесомого пуха.
      С козой провозились, считай, до полуночи. Раиса, наскучав в одиночестве, рассказывала хуторские новости. Нынче на хутор цыганки приходили с хорошей тюлью и гардинами. Просили по тридцать рублей за метр. Раиса денег пожалела несусветная цена, а вот жена управляющего на платок выменяла. Продорожилась, конечно, да где еще взять. А гардины такие красивые: розы на них прямо живым цветут.
      Под мерный Раисин говорок Тарасов щипал и щипал козу, а думалось о другом. Цыганки, тряпье, женины покупки мало его волновали и в добрые дни. А теперь уж и вовсе были ни к чему. Известие о том, что сам председатель гнался за ним и пробовал остановить, тревожило Тарасова. Там, в тракторе Тарасов лишь подсмеивался над своими преследователями. В степи все дороги были его попробуй возьми. А здесь, на хуторе, досадить могли.
      За прошлое, и за сегодняшнее в том числе, Тарасов не боялся - то уплыло. А ни руки, ни ноги своей он нигде не оставил, и никакой участковый ничего не докажет. О прошлом душа не болела. Но теперь, когда узнали, будут следить. А брать под чужим глазом нелегко. Вес равно подстерегут, не нынче так завтра, а устерегут и поймают. Переждать бы неделю-другую.
      Но ждать было нельзя. Уже послезавтра нужно снова солому везти. А потом снова н снова. А до кой поры?
      Эта мысль тревожила Тарасова, потому что не видел он конца и краю...
      - Ты ныне как не в себе, - сказала жена. - Куда тебя завтра гонют? Чего здесь начальство руилось?
      - Да так... - не сразу ответил Тарасов.
      - А я не прижмурки живу, я все вижу, - продолжала Раиса. - Письмо от Ксени получили, а ты молчишь. И не гутаришь об нем.
      Раиса попала в точку. Письма дочери всегда Тарасова радовали. И, добрую весть получив, обычно весь вечер говорили о Ксене, о ее семье и жизни. Сыновья росли тихомолом, попроще. Младшенькая ластунья Ксеня до сих пор грела отцово сердце.
      Жена попала в середку, и Тарасов несколько смешался.
      - Либо председатель подъезжал? - не отставала Раиса. - Или главный инженер? Чего это ты сподобился? Либо потяжельше запрячь хотят? Ходором ходишь, так подцепить еще борону?
      Открывать мысли и дела свои Тарасов не хотел. Жена и без того болела. Да и к чему?.. Чем она поможет? И потому Тарасов сказал:
      - Да, ничего... Так, сепетят. . . Давай дощипывать да на лытках постригем. Время уж...
      Время подходило к полуночи, пора было кончать.
      Дощипали козу. И прежде чем поднять ее и увести, Тарасов поднял с полу Раису. Грузная жена слабела и слабела ногами и, отсидев их, не могла сама встать. Тарасов поднял жену, на кровать посадил. А потом уж с козой занялся.
      Он отвел ее и запер катух. И в каком-то невольном, но желанном забытьи шагнул к катуху соседнему, коровьему, и открыл его. Живым теплом, и терпкостью сена и хлебной преснотой соломы дохнуло в лицо, духом Марты, старинной тарасовской коровы, сколько лет уже стоявшей на этом базу. Тарасов зажег лампочку. Марта лежала и, еще до света узнав хозяина, повернула к нему свою белую голову и глядела умными, все понимающими глазами. Тарасов же видел глаза иные.
      Другие глаза ему виделись, полубезумные, в шаге от смерти.
      Приключилось это под Новый год. Сбегав на своем тракторе на центральную усадьбу, Тарасов обратным ходом, делая крюк, вез на хутор Вихляевский "столярку" для нового комплекса: рамы да двери.
      Вихляевский животноводческий комплекс строили который уже год. Строили и осенью сдали и запустили туда скотину, но, как всегда, доделок был целый воз.
      Миновав ворота комплекса, Тарасов остановил трактор, потому что не знал, куда ехать ему, где привезенное сваливать. И тут он услышал рев, нестройный, диковатый рев словно взбесившейся скотины.
      Он огляделся: рядом, на базу, скотина теснилась табуном и ревела. Она стояла у самой городьбы, силясь пробраться ближе и ближе. Задние напирали дуром, на дыбки становились, пробиваясь. И мык, тревожный коровий мык висел над фермой.
      Вслед за первым базом взволновался другой, дальний. И оттуда донесся рев.
      Тарасов не сразу понял, а сообразив, погнал трактор вперед и вперед, подальше от коровьих глаз. Скотина, по всему видать, голодала, а трактор Тарасова с тележкой был такой же, как все "Беларуси", что привозили на ферму корма.
      Он укатил подальше и, заглушив трактор, вернулся к базам. Подошел к городьбе и встал - встал и стоял, хотя глядеть было несладко.
      Многое Тарасов перевидал на своем веку, и какой бывает колхозная скотина знал. Но такого давно не видывал.
      Годовалые телочки были худы: крестцы и маклаки наружу торчали. Шерсть свалялась клочьями. Ноги выше колен черны от несмываемой грязи. Застарелыми сосулями и ошметками висела грязь на пузе, на лытках, по бокам до самой кабарги, на хвосте - до репицы. И даже головы были в грязи. Воспаленные глаза мутны, с гноем. Нос, обычно у всякой скотины вылизанный, и тот нечист.
      Телушки начали успокаиваться и разбредаться по базу, выбирая место посуше. Но, несмотря на декабрь, подмораживало слабо, и на базу грязь стояла. И лишь вдоль яслей тянулась твердая асфальтовая полоса да посреди база земляной остров высился над вселенской хлябью. Туда и забиралась скотина.
      - Здорово, кум, - послышался рядом голос.
      Тарасов обернулся и узрел дальнего вихляевского родственника и, поздороваться с ним забыв, горько спросил:
      - До чего же вы скотину довели... Господи... Чего же это, а?..
      - Довели... Да я сам с этой скотиной дошел. Во, погляди... - вихляевский кум провел рукой по впалым небритым щекам. - Скотина ревет, а я возле нее. А чем ей помочь оказать? Не дают кормов. Хоть дурняком реви. Не дают, и все.
      - Почему не дают?
      - Говорят, не колхозная скотина, а всеобщая.
      - Всеобщая? - не понял Тарасов.
      Вихляевский кум разъяснял людям не первый раз.
      - Всеобщая...- уверенно подтвердил он. - С четырех колхозов молодых телок согнали. С Березовского, Ярыженского, "Победы коммунизма" и наш. Телки всеобщие, и корма должны все везть. А не везет никто. "Победа" сама всю жизнь в попросях ходит. Березовские немного совесть имели, а как грязь встала - с тем и до свидания. И наш председатель не дюже торится. На хрен, говорит, мне нужно... Так прямо и сказал: на хрен чужую скотину кормить. Вот ее и кормит, на полшага до смерти. Соломки подвезут беремя - и шабаш. А тут погода огорчает. Дожди да дожди. Негде скотине на сухое встать. Спасибо, земли привезли да курган вот насыпали. А то прям плыла скотина.
      - А внутри нет настилу? - спросил Тарасов.
      - Ничего нету. Ученые люди доумились. Да оно, може, и взаправду, ежели по-хорошему. Солому, мол, стелить да стелить, как по-научному. А чего же стелить, когда ее и пожрать нету. Беда, кум, прямо беда. И никто к нашему горю не прислухается. Никому мы не нужны.
      Телки уже совсем успокоились и разошлись, стояли друг за дружкой вдоль пустых яслей, кое-как умещаясь на твердой асфальтовой ленте. Другие на бугор забрались и теснились там, сгорбленные, поближе к солнцу.
      И лишь две скотиняки остались стоять возле городьбы и смотрели на людей тоскливыми глазами.
      "Му-у", - коротко взмыкнула одна из телок. Она и мычала не по-коровьи, а вроде по-собачьи, хрипло и коротко.
      Взмыкнула и замерла, в грязи по колено, сгорбленная, не телка, а нелепый захлюстанный верблюжонок.
      "Му-у", - вослед ей повторила другая.
      Они были по масти вроде красные и в добрые времена, видно, белоголовые. Обе - красные и с белыми головами. И Тарасов, не веря, не желая верить, негромко позвал:
      - Ночка... Дочка... Либо вы?
      "Му-у-у" - теперь уж долгим, таким знакомым миком ответили телки.
      - Мои... - охнул Тарасов.- Мои телушки. Осенью колхозу сдавал.
      - Обех? - спросил вихляевский кум.
      - Обех. От нашей Марты, Ночка и Дочка. Двоих она принесла. Да разве признаешь, господи...
      Нельзя, невозможно было признать в этих мослатых одрах тарасовских телок, каких сдавали колхозу в сентябре. Те были не скотина - картинка, с лоснящейся шерстью, сытыми боками, широкой спиной - веселые молодухи. А теперь...
      - И они тебя признали.
      - Да как не признать... - простонал Тарасов.- Возрастали... Кормил и поил.
      Он стоял и глядел. И не мог глядеть. Сами глаза закрывались. Он стоял и бормотал:
      - Какая беда... Какая беда, - и руки протянул, оглаживая телушкины головы. Ловкими большими пальцами прочистил им глаза и ноздри. А телушки стояли вкопанно, жадно обнюхивая руки, которые пахли не только железом и солидолом, но соломой и сеном и еще каким-то, давно уже неведомым, почти позабытым, но сладким духом.
      - Какая беда... Какая беда... - бормотал Тарасов.
      Он мигом к трактору сбегал и принес суменку с остатками обеденной еды. Разломив пополам горбушку, Тарасов подал ее телкам, и они жадно, еще не понимая, чего им дают, схватили и, не жуя, заглотили хлеб. И снова нюхали руки, они пахли хлебом, сладким хлебом, хлебушком, которым в добрые времена из этих вот рук лакомились кажеденно. Но теперь в пустых руках Тарасова ничего, кроме запаха, не было. И он растерянно говорил:
      - Нету, ничего боле нету, мои хорошие... - и раскрыл и протянул пустую раскрытую сумку, в которой на самом дне каталось одинокое вареное яичко.
      Телушка сунула голову в сумку и схватила яйцо вместе с добрым куском газеты, и захрустела, и проглотила. И снова полезла в сумку.
      Тарасов обомлел и отступил в испуге. Какая-то чужая телушка, и за ней еще одна, и еще, почуяв еду, кинулись, мыча и тесня друг друга. Тарасов отступил и испуганно глядел то в сумку пустую, то на телушку, в зубах которой только что исчезло куриное яйцо и газета. Он глядел, глядел, ничего не соображая, и вдруг понял тяжкий и долгий голод скотины.
      Понял, и так ему стало больно. Где-то там, внутри, под серой фуфайкой, под ребрами что-то жгло, и болело сердце, и хотелось заплакать. Но плакать Тарасов не мог. Он лишь сморщился и начал сморкаться. И глаза его теперь не видели ничего. Голова сделалась дурной. И так болело, так жгло и пекло у сердца.
      Тарасов опомнился в тракторе своем далеко от Вихляевки, в старой Тубе. Видно, в забытьи он сел в кабину и ехал, и ехал. А лишь теперь в память пришел. И когда опомнился, то сразу же встал, потому что руки и ноги какие-то не свои были. И, чтобы не случилось греха, Тарасов решил чуток переждать.
      Декабрьский день кончался. И хоть светло еще было и далеко видать, но уже пала синева на займищный лес, на озеро Ильмень, на просторные камышовые чащи, что обступили озеро с трех сторон, год от года сжимая его.

  • Страницы:
    1, 2, 3