Современная электронная библиотека ModernLib.Net

America Latina, или повесть о первой любви

ModernLib.Net / Путешествия и география / Динец Владимир / America Latina, или повесть о первой любви - Чтение (стр. 15)
Автор: Динец Владимир
Жанр: Путешествия и география

 

 


В кустах сновали стайки мелких птиц. У нас они обычно состоят из синиц, поползней и пищух. Здесь были другие виды, но с теми же тремя способами поиска насекомых (в ветках, ползая по стволу сверху вниз и снизу вверх). Вообще было очень интересно посмотреть на эти леса, возникшие совершенно независимо от наших северных, но в сходных условиях. Дорога прошла мимо колдовского озера Lago Verde («Зеленого») с ярко-синей водой и изумрудными отмелями. На плесах уже плавали первые нырки, бакланы и лысухи, а в заводях собрались мелкие рыбки Galaxia и огромные, похожие на древних стегоцефалов хищные шлемоголовые лягушки (Caliptocephalus gayi). Из более крупных животных мне встретился лишь маленький доверчивый олешек с красноватой шерстью — южный пуду (Pudu pudu).

По мере подъема на дороге и в лесу становилось все больше снега. Было как-то непривычно идти под шумящими на ветру зелеными кронами среди сугробов.

Впечатление нереальности усиливал пышный бамбук Chusquea quila и выползшая на снег после спячки тропическая мелочь — богомолы, пушистые долгоносики, небольшие пауки-птицеяды. Вообще у меня уже немного кружилась голова от обилия впечатлений. Ведь всего две недели назад я еще купался в Рио Ману, а с тех пор побывал на Альтиплано, в абсолютных пустынях побережья, на океанских островах и в субтропиках Центрального Чили. Выше 900 метров снег стал таким глубоким, что я пробивался вперед с большим трудом. Внизу переливалось неземными красками озеро Arco Iris («Радужное»). Поперек тропы вились следы зайцев, лис и пуду, а иногда пумы.

За небольшим перевалом передо мной распахнулась стальная гладь окруженного снеговыми стенами хребтов озера Конгийо. Хотя оно уже почти освободилось ото льда, птиц на нем еще не было, только на берегу разгуливала пара сероголовых гусей (Chloephaga poliocephalus) — они родственны андским, но не белые, а рыжие.

Удивительный лес покрывал склон, спускавшийся к воде.

Высокие деревья с обросшими бородатым лишайником серыми стволами величественно покачивали похожими на канделябры кронами. Кора их напоминала сосновую, лес тоже был похож на сосновый бор — с запахом смолы, белым ягелем, усыпанным чешуйками шишек. Но ветви странных деревьев покрывали не иголки, а колючие чешуи, и шишки их размером с футбольный мяч. Это были чилийские араукарии (Arucaria araucana), «живые ископаемые», сохранившиеся кое-где в Южном полушарии со времен, когда даже динозавров еще не было на свете. Здесь, на южном склоне, снег только что сошел. Над подснежниками кружились вездесущие колибри. Повсюду бегали завезенные из Европы зайцы-русаки, а в кронах с шумом кормились длиннохвостые патагонские попугаи (Cyanoliseus patagonicus). Когда их стая рассядется в ветвях, ее почти не видно благодаря защитно-зеленой окраске. Но стоит птицам взлететь, как они словно взрываются «светофорными» красками — снизу попугаи желтые с красным пятном на брюшке.

У озера стоял пустой кемпинг. Все домики были заперты, но я вынул стекло в административном корпусе и расстелил спальник в кинозале. Ночь выдалась беспокойной. Ветер тяжело дышал, мягко нажимая на окна, скрипели и стонали араукарии. Где-то вдалеке раскатисто хохотал американский филин (Bubo virginianus). Я вышел на улицу. В просвет облаков был виден красный отблеск кратера. Озеро глухо шумело и плескалось, между тенями причудливых араукарий перебежками двигались зайцы. Черная тень филина появилась в небе и качнулась было в стророну одного из них, но ушастый стрелой нырнул в кусты, и филин бесшумно улетел прочь. Из-под домика донесся шорох. Включил фонарик и увидел небольшого щитоносного броненосца (Chlamyphorus retusus), пытавшегося подрыться под фундамент. В трудовом азарте он даже опрокинулся на спину, сверкая голым розовым пузом. Я прошелся немного по дороге и встретил длинноклювого козодоя (Caprimulgus longirostris). Чем кормится в такое холодное время эта насекомоядная птица, не знаю.

Утром я попытался подняться на перевал 1200 метров и выйти из парка с другой стороны. Чем выше я забирался, тем толще и громадней становились араукарии и глубже снег. На перевале его лежало, наверное, не меньше трех метров. Чуть выше начиналась ягельная тундра. А ведь я был не так уж далеко от сельвы Перу, где о подъеме на такую небольшую высоту узнаешь в основном по увеличению количества бабочек! На западном склоне снега оказалось меньше, но он был такой рыхлый, что я сразу провалился по грудь. Стало ясно, что придется идти обратно, хотя туда втрое дальше.

Этот день был заметно теплее, и вскоре я заметил, что горные склоны изменили цвет: ветки листопадных буков из серых стали красными. Между стволами с громким криком «чью-кви-кви» летали великолепные магелланские дятлы (Campephilus magellanicus) — большие, черные, а самец еще и с ярко-красной головой, украшенной хохлом в виде знамени. Дождь шел почти не переставая, но настоение у меня было прекрасное. Я понимал, что должен радоваться уже тому, что много солнечных просветов было вчера. В этих краях ясные дни обычно бывают только летом и в начале осени, а в другое время года можно за месяц ни разу не увидеть вершины гор. Зимой морозы в горах достигают 25-30 градусов (обычно 5-10). Под вечер тучи все же разошлись ненадолго, и я тут же развесил по рюкзаку мокрые носки и футболки.

Из Темуко я приехал единственным в день автобусом и в спешке не успел купить никаких продуктов, кроме яблок. Чилийские «manzanos» славятся на весь мир — трудно было устоять и не съесть весь мешок сразу. С большим трудом растянул их на полтора дня. Теперь они все равно кончились, и я грустно обсасывал последний огрызок, напевая на мотив известного шлягера: «manzana… manzana… manzana… люблю я яблочки, ну кто же виноват?» Есть хотелось ужасно. Хотя дорога шла под гору, 30 километров под дождем я прошел с некоторым трудом, а до шоссе оставалось еще 10. Но тут, проходя мимо стоявшего еще вчера пустым кордона, я заметил над крышей дымок.

Идеи охраны природы находят живой отклик в сердцах жителей Южной Америки. Нет здесь более популярных слов, чем «экология» и «защита леса». Конечно, это не означает, что какой-нибудь крестьянин не станет расчищать свой кусок земли и оставит детей голодными. Но зато к людям, работающим в этой сфере, повсюду относятся с огромным уважением. Биологи, лесники, егеря заповедников чувствуют себя членами некоего братства, призванного спасти человечество, и, даже не будучи лично знакомыми, относятся друг к другу так же, как в старину геологи Севера.

Поэтому двое сторожей парка, заехавших проверить избушку после зимы, встретили меня как лучшего друга. Простые ребята, они не удивились ни обвешанному носками рюкзаку, ни вообще моему присутствию в горах в холодное время. Профессионального биолога во мне признали и без Индульгенции — любители приезжают сюда только летом, а если не в сезон, то с ними неизбежно что-нибудь случается. В эту весну в Конгийо уже погибли двое немцев. Меня и друг друга они называли не «дон», «сеньор» или «кабальеро», а просто «мачо» («мужик»). Они спали в ватниках на груде проросшего лука, пили чифирь из мате и закусывали мясом сбитого машиной барашка. Но зато, пока мои мокрые шмотки сушились на печке, меня накормили шашлыком так, что вместо сердца стал стучать желудок, потом отвезли на джипе в деревню и посадили на молоковозку, идущую в Темуко.

Дальше на юг начинается Чилийский Озерный край — поперек Продольной долины лежат большие озера, а ландшафт напоминает Шотландию, как я ее себе представляю. В час ночи я доехал до городка Pucтn между озером Villarica и вулканом, тоже Бийярика (2840 м). Привычно найдя по путеводителю самый дешевый отель, я был удивлен тем, насколько он оказался комфортабельным. Весь следующий день шел дождь. Утром я сделал было вылазку на озеро, но там ничего интересного не обнаружилось. Поэтому до самого вечера я сидел в кресле у камина, читая журналы (сколько всего произошло за лето!) и болтая с постояльцами.

Наутро погода стала получше, и я сделал вылазку к самому красивому из озер, Lago Todos los Santos («Всехсвятскому»). Оно начинается под гигантским, идеально правильным снеговым конусом вулкана Osorno (2660 м) и длинным узким фьордом тянется между хребтами к подножию пика Tronador (3250). Склоны гор вокруг покрыты густыми буковыми лесами, в которых бродят целые стада завезенных из Англии благородных оленей. В Чили они почему-то стали гораздо крупнее и так размножились, что местами сильно повреждают растительность. Когда плывешь на моторке по озеру, то и дело вспугиваешь стаи изумительно красивых черношейных лебедей (Cygnus melanocoryphus). Из озера вытекает быстрая речка с сине-зеленой водой, изобилующая североамериканской радужной форелью (Salmo irideus) и ручьевыми утками. На ней много красивых водопадов, по берегам растет странный лес из деревьев с желтой корой, напоминающих камчатскую каменную березу. Между их стволами мелькают изящные тени европейских ланей, а по земле ползают в своих домиках единственные в мире сухопутные ручейники.

Дальше к югу мапуче почти нет, население состоит в основном из потомков немецких иммигрантов начала века. Испанский язык такой легкий, что все приезжие быстро на него переходят. Вот и здесь даже глубокие старики уже не говорят между собой по-немецки. Правда, в селах повсюду стоят лютеранские кирхи, а в последние годы из-за наплыва туристов из ФРГ снова появились немецкие названия улиц, кафе и отелей.

Продольная долина здесь обрывается и дальше на юг идет уже как морской пролив.

Слева ее ограничивает изрезанная фьордами стена Анд, а справа — цепочка островов, продолжение Берегового хребта. Первый остров, самый большой, называется Chiloe. Пейзажи Чилоэ напоминают картинки к сказкам братьев Гримм.

Среди обвешанных бородатыми лишайниками мрачных лесов разбросаны маленькие бревенчатые церкви, «пряничные» деревушки, а прекрасные асфальтовые дорожки выводят к укромным яхтенным гаваням. Остров отделен проливом шириной всего 500 метров, но на нем есть свой вид лисы — похожая на шакала Dasycyon chiloensis, которую часто можно встретить на лесных тропинках.

Раньше Панамериканское шоссе кончалось в городе Puerto Montt, в том месте, где Продольная долина превращается в пролив (есть еще его восточная ветка, идущая по Аргентине). Дальше на юг Чили тянется более чем на тысячу километров, но туда можно было попасть только морем или через Аргентину. Генерала Пиночета такое положение дел не устраивало, и он начал строительство Южного Шоссе по берегу моря.

Проблема была в том, что полоса земли между горами и морем здесь совсем узкая, а через каждые несколько километров в берег вдаются заливы-фьорды, через которые пришлось делать паромные переправы. Из-за многочисленных паромов по первому участку Дороги Пиночета (официальное название — Carretera Austral) никто не ездит. Проще добраться на одном пароме до городка Чайтен — за ним паромов уже нет, потому что шоссе идет дальше от океана. Только на двадцать километров от Пуэрто Монтта автотранспорт ходит достаточно регулярно. В той стороне находится национальный парк Alerce.

Климат здесь еще более влажный, чем в Араукании. В год бывает всего 30-40 солнечных дней. Зима на уровне моря довольно теплая, поэтому лес из буков и «речного кедра» Pilgerodendron выглядит как настоящие джунгли. Стволы и ветви покрыты сплошным ковром из папоротников, в опавших листьях прыгают маленькие вишнево-красные лягушки. Если подняться выше в горы, туда, где бывает снег, то пейзаж начинает больше соответствовать умеренному климату. Здесь растут три оригинальных хвойных: маленький кустарник Dacridium fonki, похожий на кипарис Austrocedrus и alerce (Fitzroya). Алерсе напоминает секвойи: такая же темно-красная кора, такая же густо-зеленая пирамидальная хвоя, такая же исполинская толщина и почтенный возраст (до 5000 лет). Вот только ростом он бывает всего метров 50 — больше, видимо, не позволяют ветра.

В глубине гор лежит чудесное задумчивое озеро, а за ним поднимаются грозные пики основного хребта Анд. Их склоны покрыты ягелем высотой до четверти метра — оленеводы нашего Севера, наверное, видят такой в самых розовых снах.

Из Алерсе я вернулся в Пуэрто Монтт. Дорога вилась вдоль берега, и в бухтах повсюду были видны небольшие группы серых дельфинов-афалин (Tursiops truncatus).

Они стояли в устьях речек и ручьев, перехватывая идущую на нерест семгу (ее сюда тоже завезли из Европы).

Деревянный порт весь пропах водорослями и солью. На рыбном рынке продают ставриду и гигантских морских желудей. На причалах сидят цепочками черно-белые голубоглазые бакланы (Phalacrocorax atriceps). Серый сонный пролив уходит вдаль и тает в темных полосах небольших дождей.

Я долго болтался по причалам, выясняя ситуацию с транспортом. Летом можно было бы добраться на теплоходе прямо до Магелланова пролива — это очень дорого, но необыкновенно интересно. Но сейчас единственным судном, шедшим на юг, была яхта с гляциологической экспедицией Фонда Рейнгольда Месснера. Самого альпиниста не было, но ребята на борту подобрались отличные. Ужасно хотелось с ними прокатиться, благо зоолог им был нужен. К сожалению, они собирались выйти в море только через неделю, а потом еще дней десять стоять в Чайтене. Все же они помогли мне — с их палубы я влез без билета на рейсовый паром и весь восьмичасовой путь до Чайтена проделал на халяву.

Эти восемь часов я провел на палубе, продалжая исследование численности птиц.

Скучать не приходилось. Мы приближались к Субантарктике, и в море было полно живности — отголосок того фантастического изобилия, которое существует в штормовых водах Зоны Антарктической Конвергенции. Мрачные буревестники Procellaria уверенно скользили над волнами, сновали взад-вперед пухленькие ныряющие буревестники (Pelecanoides), китовые птицы (Pachyptila) стайками собирались на скоплениях планктона. Полосатые головы пингвинов Spheniscus magellanicus торчали из воды. Целые банды дельфинов прочесывали пролив. Мы встретили три вида, один другого красивей — Cephalorhynchus hectori, C. eutropia и Preponocephala electra (названия им не я придумывал, честное слово). Иногда мелькала в волнах усатая мордашка южного морского котика (Arctocephalus australis) или острый плавник одинокой косатки, гонявшей косяки семги. Мне очень хотелось увидеть, как косатки глушат лососей хвостом, но они почему-то действовали иначе — просто догоняли косяк и на лету перехватывали в воздухе выпрыгнувшую рыбину.

Понемногу народ заинтересовался тем, что я делаю. Вокруг собралась толпа пассажиров, напряженно вглядывавшихся в волны — кто первый увидит дельфина или косатку? Я все расспрашивал, нет ли среди присутствующих владельца машины, собирающегося ехать дальше на юг. Но вместо этого обнаружились целых четыре конкурента-туриста: парочка французов, бразилец Паоло, несмотря на молодость работавший счетоводом в солидном банке, и студент-мапуче Хосе, собиравшийся потратить стипендию, чтобы посмотреть лагуну Сан-Рафаэль.

Низкие холмы островов все тянулись справа, а роскошные Анды с их лесами и снегами — слева. Узкие фьорды уходили зигзагом вглубь гор, словно дорожки в неизвестные миры. Наконец мы свернули в один из таких «коридоров» и оказались в городке Chaiten.

Делать здесь было нечего, но французы решили остаться. Мы же с Паоло и Хосе потихоньку двинулись по Дороге Пиночета, болтая на смеси английского с испанским и дожидаясь попутки. Нас окружали уходящие в облака зеленые склоны, сочащиеся влагой. Все более или менее открытые места, кроме придорожных полей, в несколько «этажей» заросли папоротниками и чудовищным растением Gunnera, похожим на лопух с трехметровыми листьями.

Рюкзаки у ребят были не меньше моего, и я был уверен, что они вскоре вернутся в поселок. Близился вечер и явно собирался дождь. Любой нормальный человек в такой ситуации прежде всего стремится под крышу, только отдельные психопаты вроде нас с Юлькой могут получать удовольствие от путешествия в подобных условиях.

Тут я увидел нечто настолько интересное, что забыл обо всем на свете. Вдоль дороги через каждые несколько шагов зияли свежевыкопанные ямы под телеграфные столбы. Под слоем почвы тут оказалась очень твердая глина, и мелкие зверьки, упавшие в яму, не могли сразу зарыться в землю. Получились прекрасные ловушки на грызунов и прочую живность. Раздвигая длинной палкой листья, скопившиеся на дне ям, я обнаруживал там редких существ, которых не так-то просто увидеть.

В основном это были восьмизубы — подземные жители. Их тут три вида: один похож на крысу (Aconaemys), другой — на слепыша (Spalacopus), а третий — на зайчонка (Octodon). Кроме них, попадались землеройковые опоссумы Rhyncholestes. Я просмотрел, наверное, пару сотен ям, прежде чем отвлекся от них и заметил, что уже стемнело и накрапывает дождь, а мои спутники все еще идут рядом и даже не собираются начать ныть.

Я начал потихоньку присматриваться к стоявшим на полях сараям и амбарам. Вскоре мы прошли довольно приличный заброшенный хлев. Еще через сотню метров в луче фонаря возникла похожая на рысенка чилийская кошка (Felis guigna). Пока мы обсуждали удачную встречу, дождь хлынул по-настоящему. Ребята все равно не ударились в панику, но тут уже сдался я. «Попуток сегодня явно не будет, давайте вернемся к тому домику,» — предложил я. Оказалось, что и Паоло и Хосе тоже его заметили. Полиэтилена у меня оказалось столько, что хватило всем троим.

Утром трава была присыпана свежим снежком, но под ледяным дождем вокруг цветущего дрока и фуксий вились десятки зеленых колибри Sephanoides sephanoides с огненно-красными шапочками. Мы дождались попутки и двинулись на юг.

Путь по Дороге Пиночета занял два дня. Очень уж велико расстояние, а попутки упорно ловились только до следующей деревни. Благодаря этому довольно большие куски нам пришлось пройти пешком. Грунтовка то взбиралась на перевалы, где я балдел от зрелища зеленых «джунглей» в двухметровом снегу, то ныряла к прекрасным горным озерам. Время от времени проглядывало солнце, и нам удавалось увидеть вершины хребтов, но большую часть пути об их высоте мы могли только догадываться. Столько радуг я не видел, наверное, за всю свою жизнь. В тропиках от них как-то отвыкаешь: там это редкость из-за того, что солнце стоит слишком высоко. Зато здесь мы иногда видели по три-четыре одновременно. Иногда мы наблюдали нестандартные радуги — фантастически яркие, образующие полный круг (такие можно увидеть со склона горы) или необыкновенно близкие: казалось, протяни руку — и дотронешься.

Народу тут совсем мало — деревушки с церквями, словно перенесенные по воздуху из Баварских Альп, маленькие поселки, затерянные в лесу фермы и пустующие до лета турбазы. На полях, огороженных заборами из огромных пней, пасутся тонкорунные овцы. Нетронутые буковые леса зеленым морем тянутся на сотни километров, из одного национального парка в другой. Иногда наш шофер останавливался на рыбалку.

Если в реке был лосось или форель, то можно было натаскать рыбы на хороший ужин за полчаса. Если нет, нечего и ловить. Местные рыбы — корюшка Aplochiton и минога Geotria — очень вкусные, но на наживку не клюют.

Сначала дорога проходила между двумя параллельными хребтами. Было зверски холодно, и хулиганка-весна посыпала нас снегом чаще, чем дождем. Потом мы вышли к морю, и сразу потеплело. В ручьях пели смешные носатые лягушки Rhinoderma darwini, известные тем, что их самцы вынашивают икру и головастиков в горловом мешке. С громким щебетом гонялись друг за другом колибри. Пару раз нам удалось искупаться в горячем источнике. В море виднелись скалистые острова. Ребята повеселели. Хосе даже перестал рассказывать страшные истории о том, как испанцы посадили его пра-пра-прадеда на кол, а его пра-пра-прабабка в отместку содрала с нескольких пленных кожу. Мы достигли Чилийского Лабиринта.

На карте тихоокеанское побережье Южной Америки от Чайтена до мыса Горн похоже на рисунок картографа, получившего инъекцию ЛСД. Тысячи больших и маленьких островов рассыпаны вдоль материка. Берега островов и континента так изрезаны ветвящимися фьордами, что напоминают морозные узоры на стекле. Редкий капитан отважится зайти в этот хаос узких проливов с их туманами, мелями и сумасшедшими приливными течениями (высота прилива кое-где достигает 15 метров).

Но вблизи Чилийский Лабиринт необыкновенно красив. Мы шагали километр за километром по берегам фьордов, наслаждаясь солнцем и пейзажами. Дважды нам встречались очень редкие звери: чилийский олень (Hippocamelus bisulcus) и похожая на платиновую норку патагонская ласка (Lyncodon patagonicus), которую до меня видело живьем, наверное, не больше двух-трех зоологов. Тут нас догнал джип с французкой парочкой. Какова же была наша радость, когда выяснилось, что мы трое тоже можем туда втиснуться и что джип идет до цели нашего путешествия — Puerto Chacabuco. Шофер оказался директором лесопитомника, так что мы с ним сразу перешли на латынь (боюсь, у моих друзей слегка завяли уши за восемь часов пути).

Дорога вскоре снова ушла от берега. В одном месте водитель остановился и спросил:

— Тут в двух километрах висячий ледник. Посмотрим?

Мы, естественно, согласились и прошлись до маленькой смотровой площадки на склоне речной долины. Напротив нас в пятистах метрах над рекой выползал из гор сероватый ледник Queluat, давший имя всему огромному национальному парку. Под ним на берегу лежала груда тающего льда. Мы хотели было уйти, но вдруг земля под ногами задрожала, словно где-то рядом проходил тяжелый грузовик. Не успели мы хором сказать «землетрясение», как вся передняя часть ледника в полной тишине полетела вниз, оставив ярко-голубую поверхность отрыва. С пушечным грохотом тысячи тонн льда рухнули в реку, а потом на нас накатили тяжелые волны гула — это сходили лавины в горах.

Мы бросились к джипу и помчались вперед через последний перевал. Он был завален сугробами, и по обе стороны виднелись конуса выноса старых и свежих лавин, но дорогу каким-то чудом не перекрыло. Вскоре мы благополучно выехали из парка Келуат, и начались места более обжитые. В одном месте мы проехали исполинский «бараний лоб» — отшлифованную ледником скалу высотой не меньше 800 метров, в нишах которой гнездились кондоры.

Вдоль Южного Шоссе через каждые 500 метров стоят урны для мусора. Я был поражен, когда увидел, что даже шофера тяжелых грузовиков останавливаются возле урн, чтобы выбросить окурок или апельсиновые корки. Такого, наверное, даже в Западной Европе не увидишь.

В Пуэрто Чакабуко оказалось, что рейс до Сан-Рафаэля и обратно стоит 150$. Никто из нас уже не мог позволить себе таких расходов. Французы уехали в Аргентину, а мы трое остались и через час поймали за двадцатку катер, шедший на кордон парка с грузом продуктов.

Утром мы вышли в море и пошли по Лабиринту на юг. Между островами и берегом тянется пролив, который лишь на одном участке перекрыт перешейком

— там судам, идущим на юг, приходится выходить в открытый океан. Дальше они снова идут между островами, в одном месте проходя по идеально прямому проливу длиной в 90 км при ширине около 100 метров. Берега его поднимаются метров на триста, но глубина еще больше. Спокойный интервал между приливом и отливом длится в «Щели Айко» всего пять минут. К сожалению, тех мрачных (20-30 солнечных дней в году) мест я не видел — наш катер шел только до перемычки.

Как раз тут к берегу подходит Северное Ледяное Поле — белое одеяло, накрывающее высокий участок Анд. С него стекают ледники, некоторые из них доходят до моря.

По мере движения на юг фауна медленно меняется. В узких проливах Лабиринта нам встречались уже другие дельфины — стройные Lagenodelphis hosei и маленькие черные морские свинки Phocoena obscura. Иногда проплывал мимо морской лев или могучая туша южного морского слона. В узких местах можно увидеть на берегу или в воде редкую кошачью выдру (Lutra felina). Чем ближе к перемычке, тем уже и спокойней канал. Наконец только отметки прилива на берегах отличают его от озера. В тупике в воду стекает ледник San Rafael. Ледник нас несколько разочаровал, к тому же видимость была так себе, а после землетрясения новые айсберги почти не откалывались — все, что могло, уже оторвалось от края ледника и плавло вокруг. На берегу мы тоже не видели ничего интересного, кроме следов пуду и чилийских оленей.

Мы вернулись в Пуэрто Чакабуко и простились с Хосе — каникулы кончались, и ему пора было возвращаться домой. А нам с Паоло удалось поймать попутку до большого города Coyaque. Был праздник, День открытия Америки, который отмечают во всех странах континента. Погода выдалась непривычно солнечная, и мы думали, что это — к празднику, но дело было в другом. Мы оказались по восточную сторону от Андского водораздела. Дождь со снегом остались за хребтом. Теперь нам предстояло познакомиться с прелестями весны по-патагонски.

Почему мы так любим весну?

Жарким летом ведь солнышка больше,

Да и светлое время подольше,

И на море есть шанс отдохнуть.

Что хорошего в скучной весне?

Осень красочней в каждом листочке,

А соленых осенних грибочков

Ничего нет на свете вкусней.

Зря так ждем мы прихода весны —

Столько грязи зимой не бывает,

А лыжня для нас путь открывает

К самым топким чащобам лесным.

Неужели мила нам весна

Талым снегом, капризной погодой,

Половодьями и ледоходом,

И дождем, и ночами без сна?

Изо всех времен года одну,

Чудно-свежую, словно подснежник,

В распустившихся листиках нежных

Мы за молодость любим весну.

Глава девятая. Песня ветра

Ужас проник в сердца смелых путешественников. Стало ясно, что лагерь окружен огромной стаей кугуаров — самых кровожадных хищников Патагонии.

Жюль Верн. Дети капитана Гранта.

Не знаю, кого имел в виду писатель. Ни пума, которую кое-где называют couguar, ни гривистый волк (на языке гуарани — aguara guasu) не встречаются стаями и не живут на равнинах Патагонии. Самый крупный хищник здесь — лисица Dusicyon culpeo. К сожалению, другой литературы об этой обширной территории, кроме Жюля Верна и Дарвина, на русском языке почти нет. Поэтому я не очень-то представлял себе, как выглядит Патагония на самом деле, пока не оказался в Кояке. Городок расположен в единственном месте, где территория Чили включает кусочек восточного склона Анд.

По случаю праздника магазины и банки были закрыты, и мой друг Паоло оказался без копейки: наличные у него кончились, а по кредитке их получить было негде. Но я уже достаточно хорошо его знал, чтобы не раздумывая одолжить сотню долларов, оставив себе столько же. С такими деньгами в городе нам делать было нечего, и мы, посмотрев парад «кавалерии» из местных пастухов, двинулись дальше на юг.

Тут возникли новые сложности. Несколько лет назад в ста километрах к югу произошло сильное извержение вулкана Гудзон. Обширная территория была засыпана пеплом. Множество фермеров, продав за бесценок загубленные поля и пастбища, подались в теплые края. Никто не объяснил им, что довольно скоро пепел превратится в плодородную почву. В результате поймать попутку из Кояке на юг очень трудно. Отъехав километров на тридцать, мы оказались на дороге среди невысоких лесостепных гор и до самого вечера шли пешком, так и не дождавшись машины. Было солнечно, но дул сильный и очень холодный ветер. Голые рощицы ольхи чередовались с золотыми травянистыми склонами, истоптанными бесчисленными зайцами. Кое-где землю сплошь покрывали норы суперпушистых (Euneomys) и прочих хомяков, а под вечер мы встретили самого маленького из броненосцев — плащеносного (Chamyphorus truncatus). Он выглядит так, словно завернулся в панцирь более крупного сородича.

Когда солнце село, температура стала падать с пугающей быстротой. Мы завернули на небольшую ферму и попали как раз к ужину. Пока хозяева — большая крестьянская семья — и их работники вместе с нами вели наступление на громадную гору пельменей, я стал выяснять, какие здесь водятся звери. Поскольку названия разных животных в каждом районе свои, мне было очень трудно понять, кто имеется в виду в том или ином случае. Тогда я стал рисовать предполагаемые кандидатуры на бумажке. Наброски вызвали бурную реакцию. Мне пришлось до полуночи рисовать пум, броненосцев, зайцев и лис, чтобы снабдить «портретами» всех желающих. Один пастух даже поскакал за полтора километра в деревню, чтобы его друзья тоже смогли посмотреть. Вообще-то рисую я так себе.

Утром, прождав еще пару часов, мы сдались и поехали на автобусе. Обогнув необыкновенно красивую гору Замок (Cerro Castillo), мы оказались на берегу большого озера, которое в Чили называют Lago General Carrera, а в Аргентине — Lago Buenos Aires. Переплыв его на пароме, мы перешли чилийскую границу, наловили и сварили лосося на нейтральной полосе, прошагали оставшиеся 10 километров до Аргентины и обнаружили, что банки все равно закрыты.

Путешествуя по Латинской Америке, быстро приучаешься к тому, что в воскресенье закрыто почти все, что можно закрыть. Поменять деньги или взять билет на самолет в этот день невозможно. Но в Аргентине, как нарочно, суббота тоже оказалась выходным днем! Нам предстояло прожить два дня без копейки местной валюты.

Раньше можно было проехать на попутках вдоль восточного склона Анд, но после извережения эта дорога почти не используется, так что пришлось нам добираться до Панамериканского шоссе, идущего вдоль берега Атлантики. На выезде из пограничного городка мы сразу поймали машину на большую часть пути до побережья.

Тогда мы не знали, как нам повезло. Остановить на шоссе машину в Аргентине очень трудно, иногда можно простоять несколько часов. «Тормозятся» почему-то в основном водители итальянского происхождения.

Мы помчались на восток по прекрасному шоссе. Горы вскоре кончились, и потянулась ярко-золотая степь. По временам через дорогу, словно заводные игрушки, перебегали волосатые и карликовые броненосцы (Chaetophractes и Zaedyus). У нашего шофера Тони денег почему-то тоже не оказалось. Но он смело подруливал к бензоколонкам, показывал мою Индульгенцию, говорил, что везет важную делегацию, и заправлялся в долг. По мере удаления от Анд ветер все усиливался, и я с радостью подумал, что наконец-то добрался до места, где мокрые шмотки будут быстро сохнуть. В большинстве районов континента это проблема.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19