Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рассказы и очерки (1850-1859)

ModernLib.Net / Диккенс Чарльз / Рассказы и очерки (1850-1859) - Чтение (стр. 23)
Автор: Диккенс Чарльз
Жанр:

 

 


      - Вы прогуливаетесь, мистер Сэмсон? Неужели вы умеете бездельничать?
      - Да, я умею бездельничать, и я прогуливаюсь.
      - Не погулять ли нам вместе?
      - С удовольствием.
      Мы направились в сторону Файли по прохладному морскому песку. Девушка шла между нами.
      - Смотрите, следы колес, - сказал мистер Слинктон. - Ага, понимаю - это от передвижного кресла для больных! Маргарет, милая моя, это, конечно, твоя тень!
      - Тень мисс Найнер? - повторил я, глядя на ее тень на песке.
      - Не эта, - со смехом объяснил мистер Слинктон. - Маргарет, дорогая моя, расскажи мистеру Сэмсону.
      - В сущности, рассказывать не о чем, - промолвила девушка, повернувшись ко мне, - просто, куда бы я ни пошла, я постоянно вижу, как за мной следует какой-то пожилой джентльмен, инвалид. Я рассказала об этом дяде, и он прозвал его моей тенью.
      - Он постоянно живет в Скарборо? - спросил я.
      - Нет, он поселился здесь на время.
      - А вы постоянно живете в Скарборо?
      - Нет, я тоже временно поселилась здесь. Дядя поместил меня в одну семью, надеясь, что здесь я поправлюсь.
      - А ваша тень? - спросил я с улыбкой.
      - Моя тень... - ответила она, тоже улыбаясь, - моя тень... так же как и я... видимо, не очень крепкого здоровья: по временам я теряю свою тень, а иногда моя тень теряет меня. Должно быть, нам обоим частенько приходится сидеть дома. Вот уже несколько дней как я не видела своей тени; а ведь бывает, что много дней подряд, куда бы я ни пошла, там, по какому-то странному совпадению, появляется и этот джентльмен. Я встречала его здесь даже в самых безлюдных глухих уголках.
      - Это он? - спросил я, указывая рукой вперед.
      Следы колес спустились к самой воде и, повернув, оставили на песке большую петлю. И вот мы увидели, что, дописывая и вытягивая эту петлю, по направлению к нам движется кресло на колесах, которое катит мужчина.
      - Да, дядя, - сказала мисс Найнер, - это действительно моя тень.
      Когда кресло приблизилось к нам, а мы к нему, я увидел в нем укутанного в пледы старика с поникшей на грудь головой. Кресло катил очень степенный, но очень сметливый на вид человек, седой и слегка прихрамывающий. Они уже миновали нас, как вдруг кресло остановилось и сидевший в нем старик махнул рукой и окликнул меня по имени. Я пошел обратно и минут на пять расстался с мистером Слинктоном и его племянницей.
      Когда я вернулся, мистер Слинктон заговорил первый. Больше того - я еще не успел к ним подойти, а он уже сказал, возвысив голос:
      - Хорошо, что вы не задержались дольше, мистер Сэмсон. а не то моя племянница умерла бы от любопытства, - так ей не терпится узнать, кто ее тень.
      - Это один из бывших директоров Ост-Индской компании, - сказал я. - Он близкий друг нашего общего знакомого, в доме которого я имел удовольствие познакомиться с вами. Некий майор Бэнкс. Вы слыхали о нем?
      - Никогда.
      - Очень богатый человек, мисс Найнер, но очень старый и очень хворый. Приятный, умный... весьма интересуется вами. Он как раз распространялся о том, что заметил, до чего вы и ваш дядя привязаны друг к другу.
      Мистер Слинктон снова снял шляпу и провел рукой по прямой дорожке, казалось, он сам спокойно прошелся по ней следом за мной.
      - Мистер Сэмсон, - сказал он, ласково взяв племянницу под руку, - мы всегда были глубоко привязаны друг к другу, - ведь у нас было очень мало близких родных. Теперь их стало еще меньше. Нас с тобой, Маргарет, связывают крепкими узами те, кого уже нет на свете!
      - Милый дядя! - пролепетала девушка, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.
      - У нас есть общие воспоминания и горести такого рода, мистер Сэмсон, проникновенно продолжал он, - что было бы поистине странно, если бы мы относились друг к другу холодно и равнодушно. Если вы припомните одну нашу с вами беседу, вы поймете, о чем я говорю. Успокойся, милая Маргарет! Не падай духом, не падай духом. Моя Маргарет! Я не в силах видеть, как ты убиваешься!
      Бедная девушка была очень расстроена, но скоро овладела собой. Ее дядю тоже обуревали какие-то сильные чувства. Оказалось даже, что ему совершенно необходимо поддержать свои силы, и он пошел искупаться в море, оставив меня с девушкой на скалистом берегу и, очевидно, предполагая - но вы скажете, что ему простительно было позволить себе такую роскошь, - что племянница будет расхваливать его от всего сердца.
      Так она и сделала, бедняжка! От всего своего доверчивого сердца она хвалила мне дядю за его заботы о ее покойной сестре, и неутомимую преданность во время ее последней болезни. Сестра угасала очень медленно, и к концу у нее появились какие-то дикие и страшные фантазии, но он неизменно был терпелив с нею и ни разу не растерялся; всегда был мягок, внимателен и сдержан. Покойная сестра, да и сама Маргарет считали его лучшим из людей, добрейшим из людей и вместе с тем человеком исключительной силы воли, что служило надежной опорой для этих слабых девушек, пока длилась их жалкая жизнь.
      - Я покину его, мистер Сэмсон, и очень скоро, - говорила девушка, - я знаю, жизнь моя близится к концу, а когда меня не станет, он, надеюсь, женится и будет счастлив. Я уверена, что он так долго оставался холостым только ради меня и моей бедной, бедной сестры.
      Кресло на колесах сделало еще одну большую петлю по сырому песку и теперь снова возвращалось к нам, постепенно выписывая вытянутую восьмерку длиной в полмили.
      - Милая девушка, - сказал я вполголоса, оглянувшись кругом и взяв ее за руку, - нельзя терять ни минуты. Слышите вы тихий рокот моря?
      Она взглянула на меня с величайшим изумлением и тревогой и сказала:
      - Да.
      - А вы знаете, какой голос бывает у моря, когда надвигается шторм?
      - Да!
      - Вы видите, каким спокойным и мирным оно лежит перед вами; но ведь вы знаете и то, как грозно и беспощадно может оно показать нам свою силу хотя бы сегодня ночью!
      - Да!
      - Но если бы вы никогда не видели и не слышали этого или не слыхали о жестокости моря, разве вы могли бы поверить, что оно без всякой жалости вдребезги разбивает все предметы, лежащие на его пути, и без сожаления разрушает все живое?
      - Вы пугаете меня, сэр!
      - Чтобы спасти вас, милая, чтобы спасти вас! Ради бога, соберите свои силы и соберитесь с духом! Будь вы здесь одна, во власти прилива, грозящего подняться на пятьдесят футов над вашей головой, опасность была бы меньше той, от которой вас нужно спасти теперь.
      Восьмерка на песке была дописана, и к ней прибавилась короткая кривая, закончившаяся у скалы совсем близко от нас.
      - Клянусь Небом и Судьей всего человечества, я ваш друг и друг вашей умершей сестры, поэтому убедительно прошу вас, мисс Найнер, не теряя ни минуты, пойти со мною к этому джентльмену в кресле!
      Если бы кресло остановилось подальше, мне вряд ли удалось бы увести девушку; но оно стояло так близко, что не успела она опомниться, как я увел ее со скалы и мы подошли к нему. Я пробыл там с нею не более двух минут. Ровно через пять минут я почувствовал неизъяснимое удовлетворение, увидев с того места, где мы сидели и куда я вернулся, - что девушку поддерживает, или, вернее, почти несет, энергичный крепкий человек, помогая ей взобраться по крутым ступенькам, высеченным в скале. Я знал, что, когда этот человек с нею, она в безопасности, где бы она ни была.
      Я сидел один на скале, дожидаясь возвращения мистера Слинктона. Сумерки уже сгущались и повсюду ложились темные тени, когда он появился из-за скалистого мыса: шляпа висела у него на пуговице, одной рукой он приглаживал мокрые волосы, а другой проводил в них карманной гребенкой все ту же дорожку.
      - Моя племянница отошла куда-нибудь, мистер Сэмсон? - спросил он, оглядываясь по сторонам.
      - После захода солнца мисс Найнер стало холодно, и она ушла домой.
      Он как будто удивился - очевидно, она даже в мелочах привыкла не делать ни одного шага без его ведома.
      - Это я уговорил мисс Найнер, - объяснил я.
      - А! - промолвил он. - Ее легко уговорить... для ее же пользы. Благодарю вас, мистер Сэмсон, дома ей будет лучше. Сказать правду, место, где купаются, оказалось дальше, чем я думал.
      - Здоровье у мисс Найнер очень слабое, - заметил я.
      Он покачал головой и глубоко вздохнул.
      - Очень, очень, очень! Помните, я уже говорил вам об этом. С тех пор она ничуть не окрепла. Я с тревогой вижу, как мрачная тень, так рано упавшая на ее сестру, сгущается теперь вокруг нее самой и становится все темней и темней. Милая Маргарет, бедная Маргарет! Но не будем терять надежды.
      Кресло на колесах двигалось перед нами с быстротой, отнюдь не подобающей экипажу инвалида, и выписывало на песке какие-то загогулины. Отняв платок от глаз, мистер Слинктон заметил это и сказал:
      - Сдается мне, ваш знакомый, того и гляди, опрокинется, мистер Сэмсон.
      - Да, похоже на то, - согласился я.
      - Его слуга, как видно, пьян.
      - Слуги пожилых джентльменов иногда напиваются, - сказал я.
      - Майор, должно быть, легок, как перышко, мистер Сэмсон.
      - Как перышко, - подтвердил я.
      В это время кресло, к моему облегчению, скрылось в темноте. Некоторое время мы молча шагали рядом по песку. Но вот мистер Слинктон снова заговорил, и в его голосе все еще звучало волнение, вызванное нездоровьем его племянницы.
      - Вы еще долго здесь проживете, мистер Сэмсон?
      - Да нет. Я уезжаю сегодня в ночь.
      - Так скоро? Впрочем, дела постоянно требуют вашего присутствия. Люди, подобные мистеру Сэмсону, так нужны другим, что им приходится отказывать себе в отдыхе и развлечениях.
      - Может, и так, - сказал я. - Во всяком случае, я уезжаю.
      - В Лондон?
      - В Лондон.
      - Я тоже буду там вскоре после вас.
      Это я знал не хуже его. Но не сказал ему, что знаю. Не сказал и о том, какое оружие я взял с собой для самозащиты и теперь, шагая рядом с ним, сжимаю правой рукой у себя в кармане. Не сказал также, почему, когда стемнело, я старался идти подальше от воды.
      Мы ушли с берега, а дальше нам было не по пути. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и уже расстались, как вдруг он вернулся и сказал:
      - Мистер Сэмсон. позвольте спросить вас кое о чем. Бедный Мелтем, о котором мы когда-то говорили... он еще жив?
      - Когда я в последний раз слышал о нем, он был жив; но он такой болезненный человек, что долго не протянет и уж, во всяком случае, не сможет приняться за свои прежние занятия.
      - Ах! Ах! - проговорил мистер Слинктон с глубоким чувством. - Грустно! Грустно! Мир - это могила!
      И он пошел своей дорогой.
      Не его вина, если мир на самом деле не могила; но я не сказал ему этого, так же как не рассказал обо всем том, что описал выше. Он пошел своей дорогой, а я своей, и притом очень поспешно. Это случилось, как я уже сказал, либо в конце сентября, либо в начале октября. В следующий, и последний, раз я увидел его в конце ноября.
      - V
      Я твердо договорился с одним знакомым, что приду позавтракать у него в Тэмпле. Утро было холодное, дул резкий северо-восточный ветер, талый снег, перемешанный с грязью, лежал на улицах толстым слоем. Я не смог достать экипаж и вскоре промок до колен; но я все равно отправился бы в Тэмпл, даже если бы мне пришлось окунуться в эту слякоть по самую шею.
      Человек, пригласивший меня, жил в Тэмпле, на верхнем этаже углового дома с видом на реку. На двери в его квартиру была надпись: "Мистер Беквит". На противоположной двери на той же площадке: "Мистер Юлиус Слинктон". Двери обеих квартир были отворены настежь, и все, что говорилось в одной, было слышно в другой.
      Я еще ни разу не был здесь. Квартира производила гнетущее впечатление мрачная, душная, тесная: мебель, некогда хорошая и еще не ветхая, вся выцвела и загрязнилась; в комнатах царил ужасающий беспорядок; все было пропитано сильным запахом опиума, спирта и табака; каминная решетка, щипцы, совок и кочерга были сплошь покрыты безобразными пятнами ржавчины, а на диване перед камином в той комнате, где был приготовлен завтрак, лежал хозяин дома, мистер Беквит, с виду - горчайший пьяница, уже очень далеко продвинувшийся на своем позорном пути к смерти.
      - Слинктон еще не пришел, - сказал этот жалкий человек, с трудом поднявшись на ноги при виде меня. - Я позову его... Эи, Юлий Цезарь! Приходи, выпьем!
      Хрипло выкрикивая эти слова, он, как безумный, стучал кочергой о щипцы, - должно быть, он всегда вызывал своего собутыльника таким способом.
      Сквозь этот шум из квартиры напротив послышался голос мистера Слинктона, и вот он сам вошел в комнату. Он не ожидал, что будет иметь удовольствие встретиться со мной. Мне не раз приходилось видеть, как иных ловкачей припирают к стене, но я в жизни не видывал, чтобы человек так испугался, как испугался он, когда глаза его встретились с моими.
      - Юлий Цезарь! - заорал Беквит и, пошатываясь, стал между нами. Мистер Сэмсон, Юлий - мой закадычный друг. Юлий угощает меня спиртным утром, в полдень и вечером. Юлий - настоящий благодетель. Юлий вышвыривал чай и кофе в окошко, когда они у меня еще водились. Юлий выливает воду из всех кувшинов и наполняет их спиртными напитками. Юлий заводит меня, как игрушку, и толкает вперед... Вари жженку, Юлий!
      Ржавая, покрытая накипью кастрюля стояла на куче золы (очевидно, зола накапливалась здесь много недель), а Беквит вертелся, пошатываясь, между нами и, рискуя попасть головою в огонь, наконец вытащил кастрюлю и стал совать ее в руки Слинктону.
      - Вари жженку, Юлий Цезарь! Ну же! Делай свое всегдашнее дело. Вари жженку!
      Он так яростно размахивал кастрюлей, что я опасался, как бы он не раскроил ею голову Слинктону. Поэтому я протянул руку, чтобы остановить его. Шатаясь, он отошел к дивану, повалился на него, задыхаясь и дрожа в своем рваном халате, и налитыми кровью глазами уставился на нас обоих. Я заметил, что на столе не было никаких напитков, кроме коньяка, и никакой еды, кроме соленых селедок и горячего, сильно наперченного тушеного мяса с тошнотворным запахом.
      - Во всяком случае, мистер Сэмсон, - проговорил Слинктон, в последний раз обратив ко мне свою гладкую дорожку, - благодарю вас за то, что вы ограждаете меня от ярости этого несчастного. Каким бы образом вы ни попали сюда, мистер Сэмсон, с какой бы целью вы ни пришли, но за эту услугу я, во всяком случае, вас благодарю.
      - Вари жженку, - пробормотал Беквит. Не сообщив мистеру Слинктону, каким образом я попал сюда, я спокойно спросил:
      - Как поживает ваша племянница, мистер Слинктон?
      Он посмотрел в упор на меня, а я - на него.
      - К сожалению, мистер Сэмсон, моя племянница оказалась неблагодарной девушкой - неверной своему лучшему другу. Она покинула меня, не предупредив ни словом и без всяких объяснений. Очевидно, ее обманул какой-нибудь коварный негодяй. Вы, быть может, слыхали об этом?
      - Я действительно слышал, что ее обманул один коварный негодяй. И даже могу доказать это.
      - Вы в этом уверены? - осведомился он.
      - Вполне.
      - Вари жженку! - пробормотал Беквит. - У нас гости к завтраку, Юлий Цезарь. Делай свое дело - подавай наш обычный завтрак, обед, чай и ужин. Вари жженку!
      Слинктон перевел глаза с него на меня и, немного подумав, сказал:
      - Мистер Симсон, вы человек умудренный жизнью, и я тоже. Я буду говорить с вами начистоту.
      - Э, нет, не будете, - сказал я, качнув головой.
      - Повторяю, сэр, что буду говорить начистоту.
      - А я повторяю, что не будете, - сказал я. - Я знаю о вас все. Да разве вы можете говорить с кем-нибудь начистоту? Бросьте, бросьте!
      - Я скажу вам начистоту, мистер Сэмсон, - продолжал он почти спокойно, - что понимаю ваши намерения. Вы хотите спасти свои деньги и увильнуть от исполнения своих обязательств. Все это давно известные профессиональные уловки вашего брата - канцеляристов. Но вы не сделаете этого, сэр, вам это не удастся. Не легко вам будет бороться с таким противником, как я. В свое время придется нам разузнать, когда и почему мистер Беквит начал вести свой теперешний образ жизни. Больше мне нечего сказать об этом несчастном и его пьяных бреднях. А засим, сэр, пожелаю вам всего хорошего и большей удачи в следующий раз.
      Пока он говорил, Беквит налил полный стакан коньяку. И вдруг он выплеснул напиток Слинктону в лицо, потом швырнул в него стаканом. Слинктон, ослепленный, закрыл лицо руками, - стекло порезало ему лоб. На шум в комнату вошел четвертый человек. Он закрыл за собой дверь и стал спиной к ней; это был очень степенный, но очень сметливый на вид человек, седой и слегка прихрамывающий.
      Слинктон выхватил носовой платок и приложил его к глазам, чтобы успокоить боль, потом вытер кровь со лба. Он долго возился с этим, и я увидел, как за это время с ним произошла огромная перемена, вызванная переменой в Беквите, - ведь тот перестал задыхаться и дрожать, сел прямо и уже не спускал с него глаз. Никогда в жизни не видел я, чтобы чье-нибудь лицо дышало таким отвращением и решимостью, как лицо Беквита в эту минуту.
      - Посмотри на меня, негодяй, и узнай, кто я такой на самом деле! сказал Беквит. - Я нанял эту квартиру, чтобы превратить ее в западню для тебя. Я поселился в ней, притворившись горьким пьяницей, чтобы стать для тебя приманкой в этой западне. Ты попался в западню и не выйдешь из нее живым. В то утро, когда ты в последний раз был в конторе мистера Сэмсона, я увиделся с ним раньше тебя. Все это время мы знали о твоих намерениях и все это время были в заговоре против тебя. Как же было дело? Сначала ты ко мне подольстился и уговорил меня отдать в твое распоряжение две тысячи фунтов, а потом принялся отравлять меня спиртом; но спирт действовал недостаточно быстро, и ты замыслил доконать меня более сильным средством. Ты думаешь, я не видел, как ты, решив, что я уже ничего не соображаю, наливал что-то из своей скляночки в мой стакан? Слушай ты, убийца и мошенник: когда я сидел здесь вдвоем с тобой поздней ночью - а это случалось часто, - я двадцать раз был готов спустить курок своего пистолета и размозжить тебе голову!
      Это внезапное превращение жалкой твари, которую Слинктон считал своей отупевшей жертвой, в решительного человека, явно проникнутого твердым, беспощадным намерением поймать с поличным и прикончить своего врага, было для Слинктона ударом, вынести который ему в первую минуту оказалось не под силу. Он в буквальном смысле слова зашатался. Но ведь это большая ошибка предполагать, что расчетливый преступник может на каком-либо этапе своего преступного пути изменить самому себе и сделать хоть малейший шаг, противоречащий его натуре. Такой человек совершает убийство, и закономерно, что убийство становится высшей точкой его пути; такой человек вынужден отрицать, что совершил убийство, и будет отрицать - отважно и нагло. Обычно удивляются тому, что любой известный преступник, имеющий на своей совести тяжкое злодеяние, способен вести себя столь дерзко. Но если бы его могла терзать совесть, если бы у него вообще была совесть, разве он совершил бы преступление?
      Последовательный до конца, как и все подобные ему чудовища, Слинктон овладел собой и принял вызывающий вид, достаточно хладнокровный и спокойный. Он был бледен, он сразу осунулся, он переменился в лице, но не больше, чем шулер, поставивший на карту крупную сумму и проигравший игру, когда его перехитрили.
      - Слушай меня, негодяй! - сказал Беквит. - И пусть каждое мое слово, услышанное тобой, словно кинжалом пронзит твое злое сердце. Когда я нанял эту квартиру, чтобы стать у тебя на пути и внушить тебе преступный замысел, почему я предвидел, что он придет в голову такому дьяволу, как ты, едва ты увидишь меня таким, каким я кажусь теперь, и ознакомишься с моим образом жизни? Потому что ты не был загадкой для меня. Я тебя давно раскусил. И я знал, что ты и есть тот безжалостный негодяй, который ради денег убил одну невинную девушку, беспредельно доверявшую ему, и теперь постепенно убивает другую.
      Слинктон вынул табакерку, взял понюшку и рассмеялся.
      - Но смотри, - продолжал Беквит, не сводя с него глаз, не повышая голоса, не изменяя напряженного выражения лица, не разжимая кулаков. Смотри, каким тупым зверем ты все-таки оказался! Одурманенный пьяница, ни разу не выпивший и пятидесятой части тех спиртных напитков, которыми ты его поил, но выливавший их куда попало чуть ли не у тебя на глазах; пьяница, через три дня подкупивший человека, которого ты приставил сторожить и спаивать его; пьяница, с которым ты даже не соблюдал ни малейшей осторожности, но который так стремился избавить от тебя, как от дикого зверя, нашу землю, что прикончил бы тебя, даже будь ты в сто раз осторожней; пьяница, которого ты обычно покидал, когда он валялся на полу в этой комнате, и который позволял тебе уходить из нее живым и не узнавшим правды, даже тогда, когда ты переворачивал его на другой бок пинком ноги, - этот пьяница почти всякий раз в ту же ночь, через час, через несколько минут пробирался к тебе и следил за тобой, если ты бодрствовал, шарил у тебя под подушкой, если ты спал, рылся в твоих бумагах, брал пробы из твоих склянок и пакетиков с порошками, менял их содержимое, узнавал все тайны твоей жизни!
      Слинктон снова взял было щепотку табаку, но теперь медленно разжал пальцы, и когда табак просыпался на пол, стал растирать его ногой, не сводя с него глаз.
      - Этому пьянице, - продолжал Беквит, - ты разрешил во всякое время входить в твою квартиру, чтобы он мог пить крепкие напитки, которые ты нарочно ставил у него на виду, чтобы он поскорее умер, а он, считавший, что с тобой, как с тигром, нельзя бороться в открытую, добыл отмычки ко всем твоим замкам, пробы всех твоих ядов, ключ к твоим шифрованным записям. Он может рассказать тебе так же подробно, как и ты - ему, сколько времени ушло на отравление жертвы, какими дозами ей давали яды и как часто, какие наблюдались признаки постепенного разрушения ее души и тела, в чем выражалось расстройство ее ума, какие замечались перемены в ее наружности, какую физическую боль она испытывала. Он может сообщить тебе, как и ты ему, что все это ты записывал изо дня в день, ибо эти данные могли пригодиться тебе в будущем. Он может объяснить тебе даже более точно, чем ты - ему, где именно теперь хранится этот дневник.
      Слинктон перестал растирать ногой табак и взглянул на Беквита.
      - Нет, - проговорил тот, словно отвечая на вопрос Слинктона. - В ящике письменного стола с пружинным затвором дневника уже нет, и там его никогда не будет.
      - Значит, ты вор! - сказал Слинктон.
      Все с той же непоколебимой решимостью, которая внушала страх даже мне, ибо я знал, что преступнику уже не спастись, Беквит сказал:
      - И, кроме того, я - тень твоей племянницы.
      Слинктон с проклятием схватился за голову, вырвал клок волос и бросил его на пол. То был конец гладкой дорожки - Слинктон уничтожил ее, и мы вскоре увидим, что больше она ему не понадобилась.
      Беквит продолжал:
      - Всякий раз, как ты уезжал отсюда, я уезжал тоже. Хоть я и понимал, что, желая избежать подозрений, ты не торопился выполнять свой преступный замысел, все же я неотступно следил за тобой все то время, пока ты был вместе с этой бедной доверчивой девушкой. Когда я добыл дневник и смог прочитать его от начала до конца (это было ночью, накануне твоей последней поездки в Скарборо, - помнишь эту ночь? - ты спал с маленьким плоским пузырьком, привязанным к руке), я послал за мистером Сэмсоном, который до этого держался в тени. А вон там, у двери, доверенный слуга мистера Сэмсона. Мы втроем спасли твою племянницу.
      Слинктон оглядел всех нас, нетвердыми шагами отошел в сторону, вернулся на прежнее место и как-то дико огляделся кругом - словно гад, ищущий нору, где бы спрятаться. И тут я заметил, что наружность этого человека странным образом изменилась: казалось, тело его съежилось так, что одежда стала ему слишком широкой и вся обвисла.
      - Теперь ты узнаешь, - сказал Беквит, - и эта истина, надеюсь, покажется тебе горькой и страшной, - почему тебя преследовал лишь один человек, хотя страховая контора мистера Сэмсона готова была тратить любые средства на погоню за тобой, - теперь ты узнаешь, почему тебя выследил и поймал с поличным именно этот человек и он один. Я слышал, что ты иногда говорил про Мелтема, правда?
      Я заметил, что у Слинктона захватило дух.
      - Когда ты задумал увезти за границу прелестную девушку - впоследствии убитую тобой, - чтобы там начать злое дело, которое свело ее в могилу, ты сначала послал ее в контору Мелтема (сам знаешь, при помощи каких хитроумных доводов ты уговорил ее), и Мелтему выпало счастье видеть эту девушку и говорить с нею. Ему не посчастливилось спасти ее, хотя я знаю, что ради ее спасения он охотно пожертвовал бы собой. Он восхищался ею... я сказал бы, что он глубоко любил ее, если бы считал тебя способным понять это слово. Когда она пала жертвой, он твердо уверился в твоей виновности. Потеряв ее, он сохранил только одну цель в жизни: отомстить за несчастную и уничтожить тебя.
      Я заметил, как судорожно раздувались ноздри преступника, но губы его были крепко сжаты.
      - Этот человек, Мелтем, - непреклонно продолжал Беквит, - был твердо убежден в том, что тебе не ускользнуть от него на этом свете, если он со всем упорством и решимостью будет добиваться твоей гибели и посвятит себя выполнению этой священной обязанности, пренебрегая всем остальным, ибо он не сомневался, что, стремясь достигнуть своей цели, будет лишь слабым орудием в руках провидения и исполнит его волю, вычеркнув тебя из списка живых. Этот человек - я, и я благодарю бога за то, что выполнил свой долг!
      Если бы Слинктон пробежал десять миль, спасаясь от быстроногих дикарей, он и то не мог бы так явно страдать от стеснения в сердце и дышать с таким трудом, как теперь, когда смотрел на преследователя, который так беспощадно затравил его.
      - До сего времени ты не знал моего настоящего имени; теперь знаешь. Ты снова увидишь меня - телесными очами, - когда предстанешь перед судом. Ты снова увидишь меня, но уже духовными очами, когда на шее у тебя будет петля и толпа станет громко поносить тебя!
      Как только Мелтем произнес последние слова, преступник внезапно отвернулся, и нам показалось, будто он ударил себя ладонью по губам. В то же мгновение по комнате распространился какой-то странный резкий запах, и почти в то же мгновение Слинктон кинулся куда-то в сторону, побежал, подпрыгнул, я не в силах описать эту судорогу, - и рухнул на пол, так что сотряслись тяжелые старинные двери и зазвенели стекла в оконных рамах.
      То был заслуженный им конец.
      Увидев, что он мертв, мы вышли из комнаты, и Мелтем, протянув мне руку, проговорил устало:
      - Мне больше нечего делать на этом свете, друг мой. Но я снова увижу ее в иных пределах.
      Тщетно старался я ободрить его. Он говорил, что мог бы спасти девушку, но не спас, и упрекает себя за это, он потерял ее, и сердце его разбито.
      - Цель, вдохновлявшая меня, достигнута, Сэмсон, и теперь уже ничто не удерживает меня в жизни. Я не жилец на этом свете; я слаб и пал духом; у меня нет ни надежды, ни желаний, для меня все кончено.
      И правда, я едва мог поверить, что сломленный человек, говоривший сейчас со мною, - это тот самый человек, который производил на меня столь сильное и совсем иное впечатление, когда он неуклонно стремился к своей цели. Я убеждал его, как только мог, но он все твердил и твердил, терпеливо и просто: ничто не может ему помочь... сердце его разбито.
      Он умер на следующий год ранней весной. Его похоронили рядом с той несчастной девушкой, которую он оплакивал так нежно и горестно; все свое имущество он завещал ее сестре. Она не умерла и стала счастливой женой и матерью, выйдя замуж за сына моей сестры - преемника бедного Мелтема. Жива она и теперь, и, когда я прихожу к ним в гости, ее дети катаются по всему саду верхом на моей тросточке.
      КОММЕНТАРИИ
      РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ
      Основная часть публикуемых в настоящем томе рассказов и очерков впервые была напечатана в журнале "Домашнее чтение" ("Household Words"), основанном Диккенсом {Совладельцами журнала были Диккенс, его друг Форстер, литератор У Уилс, издатели Брадбери и Эванс.} в 1850 году.
      Создавая "Домашнее чтение", Диккенс опирался на опыт таких популярных изданий XVIII века, как политическое "Обозрение" Д. Дефо, сатирико-нравоучительные журналы "Болтун" и "Зритель" Аддисона и Стиля, серию эссе "Пчела" О. Гольдсмита. Основными жанрами "Домашнего чтения" были эссе, рассказ, очерк. Публиковались в журнале и романы.
      Журнал Диккенса был рассчитан на самого широкого читателя. "Обращение к читателю", помещенное в первом номере "Домашнего чтения" от 30 марта 1850 года, содержало обещание издателя "сделать журнал другом и товарищем тысяч людей обоего пола, всех возрастов и состояний". Ряд статей, очерков и рассказов, опубликованных в журнале в 50-е годы, посвящен отдельным фактам общественной несправедливости. Основную массу публикаций журнала составляют фабульно-развлекательные рассказы и сказки, целью которых, по словам Диккенса, было "принести временное чувство освобождения от действительности", скрасить тяготы жизни.
      Сам Диккенс был не только требовательнейшим из редакторов, но и одним из самых активных авторов. За один лишь 1850 год им было написано для своего журнала тридцать шесть рассказов и очерков.
      К сотрудничеству в журнале (ставшем в мае 1859 года собственностью Диккенса и переименованном в "Круглый год"), привлекались как видные авторы того времени (Э. Гаскел, У. Коллинз, А. Троллоп, Э. Бульвер-Литтон), так и начинающие литераторы. Литературный материал, помещенный на страницах "Домашнего чтения", отличался идейным и стилистическим единством. Редактор не только направлял творческие поиски авторов, но зачастую заново перерабатывал принятые рукописи. Имена авторов в журнале не публиковались. Среди диккенсоведов по сей день ведутся споры по вопросу об авторстве Диккенса в связи с целым рядом произведений, опубликованных в "Домашнем чтении". Несомненно перу Диккенса принадлежат рассказы и очерки, отобранные к отдельному изданию самим писателем и выпущенные в 1858 году под названием "Переизданные рассказы" ("Reprinted pieces").

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24