Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Римский медальон

ModernLib.Net / Современная проза / Д`Агата Джузеппе / Римский медальон - Чтение (стр. 6)
Автор: Д`Агата Джузеппе
Жанр: Современная проза

 

 


— И кого он там встретил, по-вашему?

— Мне будет трудно пробить брешь в вашем скептицизме. Как все, кто не верит, вы отказываетесь войти в некое незнакомое измерение, где скрываются истины, которые ваше рацио боится обнаружить. — Князь сделал выразительную паузу. То, о чем он говорил, было, по всей видимости, выстрадано им. — Согласно утверждению графа Калиостро, в одном из домов, выходящих на площадь, о которой упоминает Байрон, два века назад жил великий магистр оккультных наук, обладавший страшным, невероятно захватывающим даром стирать грань между жизнью и смертью.

— И что же? Байрону предстала тень этого некроманта? А кто это был?

— Этого не может знать профан вроде меня. Узнать это дано только тому, кому это предназначено. — Он значительно посмотрел на Эдварда, чем привел его в смятение. И вдруг резко сменил тему: — Но я не могу злоупотреблять вашим драгоценным временем. Я хочу показать вам еще кое-что интересное. Пройдемте в самое древнее крыло моего палаццо. Там есть несколько достойных внимания картин… Если вас интересует живопись.

По длинной анфиладе они прошли в другую часть палаццо. Комнаты здесь были почти пустые и еще более мрачные. К Анкизи между тем снова вернулась его восторженная болтливость.

— Думаю, вы не преминули воспользоваться своим пребыванием в Риме, чтобы посетить все места, где бывал Байрон… Убежден, что вы приберегаете какой-то сюрприз, о котором мы узнаем только на лекции. Какое-нибудь потрясающее открытие, основанное на второй, пока только вам известной части дневника Байрона.

— Думаю, уже не только мне. По правде говоря…

На лице Анкизи отразилось крайнее удивление. Эдвард продолжал:

— У меня украли сумку, в которой находились микрофильмы с этой неизданной частью.

— Украли здесь, в Риме? — Князь пожал плечами. — Она, несомненно, найдется.

Теперь удивился Эдвард:

— Почему вы так уверены?

— Когда воры поймут, что в этой сумке для них нет ничего интересного, они найдут способ вернуть ее вам. — Он усмехнулся. — Римские воры — очень вежливая публика.

Они шли мимо окон, забранных массивными решетками.

— Надеюсь, что вы окажетесь правы, — сказал Эдвард. — Где мы сейчас находимся?

— Эти окна выходят во двор. Мы, как я уже сказал, в самой старой части дворца. Остальное было перестроено в восемнадцатом веке.

Они остановились у окна. Может быть, того самого, за которым Эдвард видел бредущую со свечой Лючию.

— Мне рассказывали о легенде, связанной с дворцом Анкизи.

— Таких легенд множество, и у каждого патрицианского палаццо своя, — небрежно заметил князь. — Это, можно сказать, обязательное условие. — Он улыбнулся и повлек Эдварда за собой дальше.

— А у вас — это органная музыка и призрак женщины, который бродит ночью по этим комнатам?

— Могу заверить, что я никогда не видел ничего подобного. К счастью… Иначе я был бы уже мертв.

— Да. Легенда гласит, что тот, кто увидит этого призрака, умирает в течение месяца.

Анкизи поднял брови:

— Любезнейший мистер Форстер, до лекции осталось несколько дней, а ваша жизнь слишком ценна. Собственно, мы почти пришли.

И действительно, они оказались в старинной, заброшенной пинакотеке. На стенах видны были разной величины темные прямоугольники: следы множества висевших тут в свое время картин.

— Вот единственные настоящие призраки в этом палаццо. Призраки картин, — с сожалением заметил Анкизи, — картин, которые висели здесь и которых больше нет. Тут находились наименее значимые произведения из моей коллекции, и я согласился продать их. Все они будут выставлены на аукцион в антикварном салоне на площади дель Пополо.

Эдвард помнил это место. Он знал, что картины будут продаваться именно там.

— Когда это произойдет?

— Сегодня вечером, после шести. Но это не бог весть что. Произведения некоторых маньеристов прошлого века — Пирани, Галлинари, Спина, Тальяферри…

Говоря это, Анкизи касался ладонью темных следов. Потом указал Эдварду и на то место, где висело полотно Тальяферри.

— Здесь висела картина Тальяферри?

— Да. «Архитектурная фантазия на римские темы».

— Я знаком с неким полковником Тальяферри, — осторожно заметил Эдвард. — Коллекционером старинных часов.

— А, тот старик с виа Маргутта! — Анкизи сочувственно вздохнул. — Бедняга, он очень болен. Вчера его отправили в клинику Амати. Похоже, ему недолго осталось жить.

* * *

Больница Амати на виа Номентана утопала в зелени. И яркая зелень, и сияние дня смягчали ощущение беды, идущее от старого, с облупленными стенами здания. Сейчас оно казалось обителью покоя.

Монахиня, дежурившая у входа, объяснила, куда нужно пройти, и Эдвард направился по длинному коридору. Он уже хотел было войти в палату, как дверь открылась, и ему навстречу вышла сестра милосердия.

— Здесь лежит полковник Тальяферри?

Женщина прикрыла за собой дверь.

— Здесь. Мне очень жаль, но к нему нельзя.

— Как он себя чувствует?

— Он очень слаб. Но доктор говорит, что все обойдется. Приходите завтра. Думаю, тогда вы сможете его повидать.

Она удалилась. Эдвард услышал, что кто-то зовет его:

— Профессор Форстер!

Из небольшого холла в конце коридора навстречу Эдварду шла девушка. Он вспомнил, что где-то уже встречал ее.

— Вы не узнаете меня? Я — Джулиана, племянница полковника. — Неловкая, смущенная, она по-прежнему оставляла впечатление гадкого утенка.

— Да-да, конечно…

Девушка начала что-то искать в сумочке.

— Дядя просил меня передать вам это… — И она достала массивный ржавый ключ. — Я звонила вам в гостиницу, но не застала.

Эдвард с недоумением посмотрел на ключ.

— Что это?

— Ключ от тринадцатой квартиры. На виа Маргутта.

Он попытался расспросить Джулиану, что бы это значило и почему ее дядя захотел передать ему этот ключ, но та путалась в объяснениях, так ничего толком и не сказав.

Эдвард поспешно покинул клинику и, сев в «ягуар», помчался на виа Маргутта.

А его место на парковке тотчас заняла другая машина, поскромнее. Из нее вышел Лестер Салливан. Сняв шоферские перчатки и бросив их на сиденье, он направился в клинику. Выражение его лица, скрытого большими солнцезащитными очками, разобрать было невозможно.

* * *

Эдвард проехал по улице Двадцатого Сентября, свернул к площади Барберини. Рим цвел, шумел, сиял, жил своей повседневной жизнью. Люди спешили по делам, сидели на улицах за столиками кафе… Но Эдварду казалось теперь, что все это — декорации, за которыми, невидимое обычному глазу, разворачивается настоящее действие.

Он выехал на виа Систина и скоро притормозил у дома 53 В по виа Маргутта. Сердце его бешено колотилось, когда тяжелый ключ со скрипом поворачивался в замке квартиры номер тринадцать.

Дверь подалась со звуком, похожим на стон. Эдвард остановился на пороге, осматриваясь. В темном помещении стоял резкий запах сырости и пыли, скопившейся за многие десятилетия. Щелкнув зажигалкой, он подошел к окну. Закрытые ставни были изъедены жучком. Эдвард попытался поднять державшую их перекладину, однако при первом же его усилии ставни рухнули.

Солнечный свет залил комнату. Запустение, царившее в ней, наводило тоску. Обои свисали со стен кусками. На гвоздях болтались гипсовые античные маски с перекошенными ртами. Их пустые глазницы во множестве уставились на непрошеного гостя. Щербатый пол был усеян мусором и битым стеклом. Осторожно ступая, Эдвард двинулся в глубь квартиры по длинному коридору, в который выходили двери нескольких небольших, похожих на кельи комнат.

В торце коридора оказалась еще одна дверь. Эдвард, прислушавшись, слегка надавил на нее, и она тут же с грохотом упала, подняв с пола тучу пыли. Эдвард закашлялся.

Теперь он оказался в очень большой комнате. Она была значительно светлее других, потому что солнце проникало сюда не только через запыленные окна, но и сквозь довольно грязный стеклянный купол в потолке.

Эдвард понял, что находится в мастерской художника. Точнее, в том месте, где когда-то находилась мастерская: несколько сильно осыпавшихся полотен, старые, покрытые пылью рамы, покосившийся мольберт, ветошь, палитра с засохшими красками. Битое стекло хрустело под ногами. Сквозняк гулял по всему помещению, шевеля старые бумаги и обрывки ткани. Казалось, по мастерской перемещается некто невидимый.

Эдвард с испугом взглянул на одну из картин. Это был поясной портрет женщины. Но вместо головы зияла дыра: кто-то вырезал из портрета кусок холста.

Это был портрет Лючии. Он узнал ее светлое платье и прекрасно прописанный медальон с совой.

Эдвард с трудом отвел взгляд от обезображенного полотна и покачнулся — пол в центре комнаты заметно осел и, казалось, готов был в любую минуту провалиться на нижний этаж. Оглянувшись, Эдвард увидел еще одну дверь, еле державшуюся на петлях.

Он пробрался вдоль стены к этой двери и толкнул ее. Она легко отворилась, открыв узкий проход между двумя кирпичными стенами. В конце прохода Эдвард обнаружил крутую каменную лестницу.

Он стал подниматься по этой лестнице, ощущая себя словно в колодце: только где-то наверху брезжил свет. Каменные ступеньки крошились у него под ногами. Эта разрушенная часть здания была необитаемой уже бог знает с каких времен.

На площадке Эдвард остановился и заглянул в большой проем в стене: видимо, тут была разобрана какая-то перегородка. Слабый свет проникал сквозь переплет стеклянного фонаря в потолке. Эдвард разглядел комнату, уставленную по периметру разбитыми амфорами. В углу красовался мраморный бюст со стертыми чертами лица.

Эдвард собрался продолжить подъем, но вдруг замер, отчетливо услышав чьи-то шаги. Он затаил дыхание. Шаги, казалось, доносились снизу, из мастерской художника.

Ступая на цыпочках, он поднялся еще на несколько ступенек и укрылся в стенной нише. Шаги приближались. Дверь, ведущая в проход перед лестницей, слегка скрипнула. Кто-то начал медленно подниматься по ступенькам. С минуты на минуту этот кто-то должен был появиться на площадке, где только что стоял Эдвард.

Вот уже показалась рука, ухватившаяся за железные перила, и наконец Эдвард увидел поднимавшегося человека. Это был Пауэл. Он поднял голову и встретился взглядом с Эдвардом.

— А, это вы, профессор Форстер? Вы меня здорово напугали. Полагаете, уместно играть в прятки в таком месте, как это?

Эдвард перевел дыхание.

— Можно узнать, что вы делаете в этом доме? — поинтересовался он.

Пауэл ответил не сразу, словно искал подходящие слова.

— Вот и я спрашиваю себя о том же. И не знаю, что и сказать. Был странный телефонный звонок. Какая-то дама… Она умоляла меня приехать сюда. — Пауэл двусмысленно улыбался. — Я подумал, вдруг какое-нибудь галантное свидание… Но место, мне кажется, не слишком подходящее для подобных встреч… А вас как сюда занесло, профессор?

— Я тут, можно сказать, у себя дома. Мне дали ключ.

Над их головами что-то хрустнуло. Эдвард едва успел отскочить в сторону: массивная балка, рухнув с потолка, упала совсем рядом с ним.

Он прижался спиной к двери, и та тоже оказалась на полу, сорвавшись с петель.

— Дом что надо, — заметил Пауэл. — Но ремонт ему определенно не помешает.

Он подошел к Эдварду, застывшему на пороге возле упавшей двери, и заглянул в проем. Там оказалась деревянная лестница, ведущая на чердак. Она была в ужасном состоянии — многих ступенек недоставало, а перила ходуном ходили под рукой.

И тем не менее Эдвард начал подниматься. Пауэл остановил его:

— Куда вы?

— Там чердак, интересно взглянуть.

Глаза Пауэла блеснули.

— Как правильно, что вы идете впереди!

— Это почему?

— Потому что с вами не может случиться ничего плохого. — Эдвард с удивлением обернулся. — До тридцать первого марта еще несколько дней, — улыбнулся Пауэл. — Так что я — после вас.

Осторожно ступая по шатким ступенькам, они поднялись на чердак. Здесь тоже царило полнейшее запустение. Пол был усыпан битым стеклом. Там и тут валялись засохшие кисти, доски, бруски. К стенам были прислонены картины в старых, разбитых рамах.

Внимание Эдварда привлекло одно полотно. Вернее, то, что от него осталось. Живописный слой почти весь осыпался, виднелась грунтовка, но по тем немногим местам, где еще сохранились островки масляной краски, угадывался — во всяком случае, так показалось Эдварду — замысел художника: сюжет напоминал «Архитектурные фантазии на римские темы» Тальяферри, ту самую картину из собрания князей Анкизи. Эдвард помнил, что сегодня вечером ее будут продавать с аукциона.

Пауэл едва удостоил холст взглядом.

— Дорогой Форстер, я высоко ценю ваш интерес к живописи, но взгляните вон туда. Возле той стены есть нечто куда более интересное. Если не ошибаюсь, это ваша сумка. — Он показал рукой в угол. — Вот почему вы оказались здесь.

Эдвард бросился к сумке. Все содержимое было на месте — Эдвард сразу же убедился в этом. Похоже, ее даже не открывали.

10

Аукцион проходил в том же самом зале антикварного салона на площади дель Пополо, где Оливия недавно познакомила Эдварда с профессором Баренго. Народу здесь было еще больше, чем в прошлый раз. Запах дорогого парфюма и крепких сигар витал в воздухе.

Аукционер уже поднялся на трибуну.

— Любезные дамы и господа, сегодня у нас последний день торгов, и мы начинаем с номера семьсот пятнадцать. Два старинных столовых прибора для рыбы. Стартовая цена — тридцать тысяч лир.

Служитель ходил среди публики, демонстрируя на подносе приборы. Там и тут поднимались руки, каждый раз повышая цену. Аукционер тотчас переводил жесты на язык цифр:

— Тридцать одна тысяча… Тридцать две… Тридцать три… Тридцать три тысячи, господа… Пара столовых приборов для рыбы, эпоха Наполеона… Тридцать три тысячи… Еще раз — тридцать три тысячи лир… Продано!

Он стукнул молотком. Служитель что-то шепнул ему на ухо.

— Перейдем теперь к номеру семьсот семнадцать. Тальяферри — номер семьсот шестнадцать — мы представим немного позже. Итак, номер семьсот семнадцать. — Он указал на мебель, стоявшую на помосте. — Английский секретер, розовое дерево, лак. Начинаю состязание со ста пятидесяти тысяч лир. Сто пятьдесят тысяч лир, господа, за этот английский секретер прошлого века, розовое дерево, лак. Очень красивая вещь. Сто шестьдесят тысяч… Сто семьдесят… Сто восемьдесят тысяч… Сто восемьдесят… Продано!

Аукцион шел своим чередом. Войдя в зал, Эдвард осмотрелся и, кивком ответив на сдержанное приветствие Баренго, занял случайно освободившееся кресло. Тотчас служитель снова наклонился к уху аукционера, и тот кивнул, выразив согласие.

— А теперь перейдем к некоторым особенно интересным предметам нашего каталога. Сегодня мы представляем коллекцию картин девятнадцатого века, принадлежащую одной весьма известной аристократической семье. Фамилия, по понятным причинам, не оглашается. Сегодня у нас последний день продажи. Начинаем с номера семьсот шестнадцать. Марко Тальяферри… «Архитектурная фантазия на римские темы»…

Служитель вынес в зал объявленное полотно.

Это была та самая картина, что и на фотографии, которую прислали Эдварду в Лондон. Та самая, репродукцию которой он видел в альбоме в Национальной библиотеке.

— Начальная цена — двести тысяч, — объявил аукционер. — Двести тысяч лир за «Архитектурную фантазию на римские темы». Примерно 1870 год.

Эдвард сразу же поднял руку.

— Двести десять тысяч лир, — уточнил аукционер.

Но в зале оказалось немало желающих купить эту картину. Шесть или семь человек были живо заинтересованы в творении Тальяферри. Их предложения очень быстро подняли цену до трехсот тысяч лир.

— Триста тысяч лир за картину Марко Тальяферри, которая изображает площадь с портиком, романский храм и фонтан с дельфинами.

Соперники то и дело вскидывали руки.

— Триста десять… Триста двадцать… Триста тридцать… Триста сорок тысяч…

Один за другим конкуренты выходили из состязания. Остались только Эдвард и пожилой синьор плотного телосложения, державшийся с большим достоинством.

Эдвард продолжал повышать ставку. В какой-то момент пожилой синьор обернулся к Эдварду и улыбнулся, как бы извиняясь.

На трехстах семидесяти тысячах лир — последнем предложении Эдварда — зал притих.

— Триста семьдесят тысяч лир за «Архитектурную фантазию» Марко Тальяферри. Триста семьдесят тысяч… Итак, господа…

Пожилой синьор поднял руку.

— Триста восемьдесят тысяч… Поздравляю, господа! Состязание поистине захватывающее… Триста восемьдесят тысяч лир… Пока еще можно подавать предложения… Триста восемьдесят тысяч лир…

Эдвард остался сидеть неподвижно.

— Триста восемьдесят тысяч лир… Продано!

Аукционер ударил молотком и после короткой паузы представил новую картину:

— Номер семьсот девятнадцать. Полотно Алеардо Галлинари, изображающее мать художника. Обратите внимание, господа, на изысканную композицию и особенно на свет, проникающий из полуприкрытого окна. Начинаю торг. Стартовая цена — сто пятьдесят тысяч лир. Пожалуйста, покажите картину залу…

Эдвард уже не слушал аукционера. Он наблюдал, как служитель подошел к пожилому господину, купившему картину Тальяферри, и протянул ему листок. Тот подписал бумагу, сразу же поднялся, жестом поприветствовал Эдварда и удалился. Эдвард проводил пожилого синьора взглядом, а потом тоже встал и быстро нагнал его у выхода.

— Меня зовут Форстер. Простите мое любопытство. Вы коллекционер?

Человек сделал отрицательный жест и, достав из бумажника маленькую глянцевую карточку, протянул ее Эдварду:

— Вот моя визитка, синьор. Как видите, я всего лишь посредник. Уверяю вас, я никогда не стал бы швырять такие деньги на ветер. Картина их не стоит.

— Можно узнать, для кого вы купили ее?

— Мой клиент желает сохранить инкогнито, иначе он не обратился бы в наше агентство. Но если хотите, я могу передать ему, что вы заинтересованы в этой покупке. Где вас можно найти?

* * *

Оливия нервничала. И даже не пыталась этого скрыть. Облокотившись о стойку гостиничного бара, она, как заведенная, повторяла одну и ту же мелодию, услышанную пару дней назад по телевизору. Даже выпитый двойной виски не улучшил положения.

Бармен поставил на стойку бутылки — джин, ром и виски.

— Отлично, — поблагодарила Оливия. — Я сама налью. Уж что-что, а это у меня прекрасно получается.

Она взяла шейкер и принялась смешивать напитки.

Салливан, раскладывавший за соседним столом колоду карт, был совершенно равнодушен к тому, чем занята его подруга. Как всегда при игре, уголок его тонкого рта подрагивал.

— Стой! Где это видано! — воскликнула Оливия, заметив, что Салливан передернул. — Даже когда играешь сам с собой, не можешь не мошенничать!

— Профессиональная привычка. Главное — выиграть.

— У самого себя?

На последнее замечание Салливан не отреагировал.

Он взглянул на часы, и Оливия раздраженно поморщилась:

— Отвратительная привычка! Так носить часы могут только плебеи.

Нисколько не обидевшись, Салливан продолжал игру.

— Что поделаешь! Воспитание подкачало. — Он взглянул на Оливию. — И князь Анкизи того же мнения.

Усталое и злое лицо Оливии дрогнуло в ядовитой улыбке.

— Хотелось бы мне присутствовать при той встрече…

— Не скрою, дорогая, разговор произвел на меня сложное впечатление. Братских чувств ко мне князь явно не испытывал. Скорее, он готов был спустить на меня собак. — Салливан аккуратно переложил карту. — Теперь моя очередь ходить…

Оливия налила себе коктейль. Руки у нее дрожали.

— Еще раз повторяю — мне страшно.

— За себя? Или за него? Ну что же… Еще один повод пообщаться. Помоги ему, раз уж вы такие большие друзья. — Он криво улыбнулся. — Но тебе ли не знать, что между мужчиной и женщиной никогда не бывает дружбы, а всегда что-то либо большее, либо меньшее…

Оливия с ненавистью взглянула на Салливана:

— Не суйся в мои дела, барон!

Салливан ответил невозмутимой улыбкой и легким ироничным поклоном.

В этот момент в бар заглянула синьора Джаннелли. Кивнув Оливии и Лестеру, она вернулась к стойке портье.

Через пару минут вошел Эдвард и, увидев Оливию и Салливана, направился к ним.

— Не сыграть ли нам, профессор? — Салливан тасовал колоду.

— Благодарю. Не в этот раз. Мне надо подняться в номер и прочитать вот это. — Он повертел в руках небольшую книгу. — Я, собственно, к тебе, Оливия, чтобы сообщить — сумка нашлась!

— Вот как? Прекрасно! — Глаза Оливии тревожно всматривались в лицо Эдварда.

— И ничего не пропало.

— Стоит, наверное, спрятать ее понадежнее.

— А теперь-то зачем? — вмешался Салливан. — Раз воры вернули сумку, значит, она не представляет для них никакого интереса.

— Верно. — Эдвард взглянул на Салливана. — Я тоже так думаю.

— Если только само по себе возвращение сумки не является частью какого-то плана…

Оливия дернула плечом:

— Что ты имеешь в виду? Не темни.

— Ничего. Так, мысли… — Барон посмотрел на Эдварда. — А теперь, когда сумка нашлась, что вы собираетесь делать?

— Хочу приобрести одну картину.

— Прекрасное решение, — мрачно заметил Салливан. — Наилучший способ вкладывать деньги.

Оливия допила очередной коктейль.

— Эдвард, дорогой, я думала, тебя интересуют только медальоны.

— Медальоны, картины и старинные легенды. — Эдвард пристально смотрел на Салливана. — Легенды о потустороннем мире, которые могут быть как-то связаны с моим интересом к Байрону. Байрон верил в магию.

— А ты по-прежнему не веришь, да? — осторожно поинтересовалась Оливия.

— Видишь ли, как любой истинный литературовед, я обязан стараться видеть мир глазами автора. А Байрон был человеком в высшей степени суеверным. Он верил в амулеты, в магию, в привидения… Он клялся, будто в детстве к нему несколько раз являлся призрак монаха в капюшоне.

— А ты… — Оливия робко улыбнулась. — Твоя прекрасная колдунья больше не являлась тебе?

— Нет. И я уже соскучился. — Эдварду хотелось все свести к шутке.

— Знаешь, Лестер, у Эдварда тут, в Риме, есть подруга. Таинственная подруга, которая никому, кроме него, не хочет показываться…

Салливан перебил ее:

— И как долго вы еще пробудете в Риме, профессор?

— По крайней мере до тридцатого марта. Вечером тридцатого я должен прочитать лекцию. А в чем, собственно, дело?

— Так… Я все еще думаю об этой истории с сумкой… — Он помолчал, тасуя колоду. Потом продолжил: — В детстве я обожал истории про пиратов. В них действие всегда вертелось вокруг карты какого-нибудь острова, на которой крестиком обозначено место, где спрятано сокровище. Задача была — отыскать этот остров. Вот и я, простите мою назойливость, хотел бы узнать, о чем вы беседовали с князем Анкизи?

— Разговор шел исключительно на литературные темы. У старого джентльмена, похоже, хобби — изучение культуры.

Лицо Салливана помрачнело.

— Он сумасшедший. Я хорошо знаю этого старого черта. И уверяю вас — в своем безумии он может зайти очень далеко.

Эдвард хотел было ответить, но удержался, так как в это время синьора Джаннелли вошла в бар и что-то сказала бармену.

Когда она ушла, Эдвард обратился к Салливану:

— Вы не знакомы с неким полковником Тальяферри, коллекционером старинных часов с виа Маргутта?

— Понятия не имею, о ком вы говорите. — Мрачное лицо Салливана, казалось, окаменело. — Вы лучше подумайте, профессор, о том, что я сказал. Раз вам вернули сумку, может быть, хотят, чтобы вы что-то нашли. Карту острова…

— Синьор Форстер… Синьор Форстер! — к Эдварду подошел портье. — Вам сейчас звонили. Какой-то господин просил передать: если вас все еще интересует картина, можете прийти сегодня вечером вот по этому адресу. После десяти.

Он протянул Эдварду листок и удалился.

Оливия и Салливан молча переглянулись. Эдвард прочитал записку.

Потом они втроем вышли из бара и начали подниматься по лестнице.

Синьора Джаннелли из-за стойки портье, где она просматривала бумаги, проводила их тяжелым взглядом.

* * *

Та часть старого города, где оказался Эдвард, была в этот час довольно пустынной. Может быть, причиной тому стала гроза, которая приближалась к Риму, сообщая о себе глухими отдаленными раскатами грома и зарницами. Эдвард осторожно вел машину по узким темным улочкам. Время от времени он пригибался к рулю, чтобы прочитать их названия: виа дель Леуто, переулок деи Тре Арки, виа дель Арко ди Парма…

Этим вечером он в очередной раз испытывал иллюзию вневременья. А если быть точнее, иллюзию одномоментности прошлого, настоящего и будущего. Может, именно шкала времени — самая большая из всех иллюзий.

Он ехал по улицам, где рядом со средневековым храмом высились колонны эпохи Цезарей, а на здании конца прошлого века темнел встроенный античный карниз. Он пересекал площади, на которые мраморные императоры и первые христианские мученики вышли на совместную ночную прогулку. Он вел машину по той особой реальности, имя которой — Рим.

Машина пересекла площадь дель Оролоджо («Площадь Часов», — отметил про себя Эдвард), когда часы на колокольне соседней церкви пробили одиннадцать, потом поднялась к палаццо Монте Джордано, еще немного покружила по лабиринту узких улочек и остановилась в переулке Понтоначчо. Эдвард вышел из машины. Воздух в преддверии грозы отяжелел. Было душно. Запах нагретого за день пыльного асфальта перемешался с запахами цветущих садов. При тусклом свете фонаря Эдвард увидел идущую по переулку женщину в длинном темном плаще с капюшоном и узнал синьору Джаннелли. Она остановилась возле небольшой узкой калитки, расположенной, казалось, в ограде какого-то монастыря, и позвонила в старинный колокольчик. Дверь бесшумно открылась, и женщина исчезла за ней. Эдвард поднял голову. Это был тот самый адрес, который вручил ему в баре портье.

Он позвонил в тот же колокольчик. Несколько минут пришлось подождать. Между тем по улице пролетел вздох: листва колыхнулась под первым порывом ветра и пошел дождь. Молнии сверкали уже над самым городом.

Наконец калитка открылась. Перед Эдвардом стоял человек в темной одежде, с изможденным лицом аскета. Эдварду показалось, будто он уже видел его когда-то. Возможно, это был тот самый господин, который наблюдал за ним из окна дома напротив гостиницы «Гальба».

Не произнеся ни слова, аскет посторонился, предлагая Эдварду войти.

11

Человек в темной одежде провел его через дворик около небольшой полуразрушенной церкви и остановился возле старого здания. Они поднялись на несколько ступеней. Дверь открылась сама по себе — на пороге никого не оказалось. Когда Эдвард и его провожатый вошли, дверь закрылась за ними с легким скрипом.

Человек в черном сразу же растворился в темноте. Эдвард медленно прошел по мрачному коридору, в конце которого виднелся слабый свет, и очутился в просторном зале.

Помещение, простиравшееся на высоту всего здания, слабо освещалось двумя массивными канделябрами. В окна с выбитыми кое-где стеклами залетали порывы ветра. Потолок тонул во мраке, но там, вверху, слышалась возня летучих мышей. За круглым столом сидели несколько человек. Все разом обернулись в сторону вошедшего, словно только его и ждали.

Среди присутствующих было четверо мужчин. Эдвард узнал портного Пазелли и человека в черном, который непонятно каким образом уже оказался за этим столом. Рядом сидели синьора Джаннелли и какая-то женщина с блеклым, невыразительным лицом. Отдельно от остальных Эдвард увидел еще одну женскую фигуру, с головой укутанную в плотное покрывало.

Одно место за столом было свободно.

Эдвард ждал, пока к нему обратится кто-нибудь из тех, кто, сидя неподвижно, словно изваяния, смотрел на него.

Когда отгремел мощный раскат грома, заговорила синьора Джаннелли:

— Добро пожаловать, профессор. Мы заждались. Кое-кто хочет поговорить с вами.

Эдвард занял предназначенное для него пустующее место. Как раз напротив сидела женщина, укутанная покрывалом, — несомненно, медиум. Ее лицо едва угадывалось под плотной тканью, а на руках были тонкие белые перчатки.

Все склонили головы и опустили руки на колени, и только Эдвард положил ладони на стол и пристально посмотрел на медиума. В полумраке ему показалось, будто за ее спиной маячат еще какие-то фигуры в странных одеяниях, люди из другой эпохи — старик с потухшим взором недвижно сидел в кресле, какой-то мужчина стоял, опустив голову и скрестив руки на груди, две молодые женщины, причесанные по моде прошлого века, замерли, склонившись друг к другу.

Эдвард старался не поддаваться гипнозу, однако все сильнее чувствовал его действие. Пламя свечей мигало от порывов ветра, превращая все окружающее в некую фантасмагорию. Вдруг присутствующие одновременно подняли головы. Глаза у всех были закрыты.

Обтянутые перчатками руки медиума легли на стол и протянулись к рукам Эдварда.

— Спрашивай.

Голос медиума звучал из-под покрывала сдавленно, прерывисто. Казалось, женщина говорила, не разжимая губ.

— Где картина, которую я ищу? — спросил Эдвард, стараясь произносить слова ясно и громко.

Медиум еще ближе протянула к нему руки, дрожавшие от невероятного напряжения.

— На корабле. — Она говорила с трудом. — На корабле с веслами.

Эдвард растерянно, с недоумением обвел взглядом всех участников спиритического сеанса, и те, как по команде, опустили головы.

— А площадь? Она действительно существует?

— Существует. Ты должен найти ее.

В этот момент от сильного порыва ветра звякнули фрамуги и посыпались стекла. Миг спустя помещение осветила вспышка молнии, а следом прогремел оглушительный раскат грома.

Эдвард сглотнул слюну.

— Кто ты?

Медиум отвечала сдавленным голосом:

— Я — Марко Тальяферри.

— Как ты умер?

Струя ветра прошелестела по каменному полу сухими прошлогодними листьями. Эдвард повторил вопрос:

— Я спрашиваю, как ты умер?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12