Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Обольщение по-королевски - Испанская серенада

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Блейк Дженнифер / Испанская серенада - Чтение (стр. 7)
Автор: Блейк Дженнифер
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Обольщение по-королевски

 

 


Он долго смотрел на нее, выжидая. В его глазах смешались подозрительность и удивление. Наконец он произнес:

— И у нее хорошие духи, не так ли?

— Разве? — Пилар сохраняла ледяное спокойствие. Он тихо засмеялся и, склонив голову, вновь принялся перебирать струны гитары.

Пилар, сочтя возможным уйти, не уронив своего достоинства, повернулась и зашагала прочь. Мелодия, провожавшая ее, была та же, что он наигрывал перед этим, — привязчивый мотив, стонущий и страстный. В памяти неожиданно возник образ сада, погруженного в темноту, и мужчины рядом с нею.

Она остановилась. Замерла. Это была она, та самая серенада, которую она слышала в ночь их первой встречи, серенада, что доносилась с улицы, когда она ждала Эль-Леона. Теперь она знала, каким образом он мог привлечь к себе внимание. В то же время, вспоминая звучный мягкий голос, наполнявший ночь чувством и страстью, она была смущена тем, что, казалось, звучало в нем сейчас.

Она медленно двинулась дальше.

За последние дни она видела и слышала многое, чего не могла понять. Пилар была настолько поглощена своими собственными проблемами, что думать об остальных у нее было мало времени. К тому же она считала, что скоро они расстанутся, чтобы больше никогда не встретиться. Поэтому вряд ли могут сильно интересовать друг друга.

Но обстоятельства изменились. Недели, проведенные вместе, связали их. Теперь они нуждались друг в друге, от каждого из них зависела безопасность всех. Одна лишь случайная оговорка могла обернуться тюрьмой, а некоторым — и смертью. Пилар не питала иллюзии: после этого спектакля с переодеванием ее, несомненно, станут считать членом банды и поступят соответственно.

Она осознала, что путешествует с людьми, о которых ей практически ничего не известно. Более того, то немногое, что она узнала, рассказано женщиной, в лучшем случае не слишком заслуживающей доверия, а в худшем — Исабель была не вполне в своем уме. Положение Пилар было крайне ненадежным. Нужно было найти способ побольше узнать о каждом из них. Это стало для нее жизненно необходимо.

Балтазар, казалось, был ближе всех Рефухио. Но он был человеком неразговорчивым, и, вероятно, от него не так-то легко будет что-либо узнать. Он был мрачен и замкнут даже с Исабель. Оставались Энрике и Чарро. Вряд ли кто-нибудь из них сообщит ей нечто важное, но найти подход к ним будет, несомненно, легче, чем к Рефухио, от которого не приходилось ждать сведений, крайне ей нужных.

Пилар обнаружила Энрике и Чарро в углу салона. Вместе с торговцем из Гаваны и одним из офицеров они играли в карты — благочестивую игру под названием «реверси». Донья Луиза все еще была в салоне. Вместе с женой торговца и его тещей вдовушка увлеченно обсуждала распутное поведение неаполитанской принцессы Марии-Луизы, супруги наследника. С дамами сидел молодой священник, слушавший их болтовню и невозмутимо потягивавший вино.

Пилар не хотелось ни привлекать к себе слишком большого внимания, ни уводить мужчин из-за карточного стола, когда они были так увлечены игрой. Она нашла на столе книгу стихов Манрике, включавшую поэму «Коплас — на смерть своего отца». Взяв книгу, девушка присела на винный бочонок, служивший стулом.

Некоторое время она терпеливо читала, прислушиваясь к забавным колкостям и издевкам, которыми вовсю осыпали друг друга Энрике и Чарро. Примерно через полтора часа она была вознаграждена — какой-то офицер занял место Энрике, и акробат — стоило посмотреть, что за отвратительную мину он состроил при этом, — вышел из-за стола. Он уселся у ног Пилар на пол, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.

— Некоторым настолько везет, — проворчал он, косясь на Чарро и первого офицера, — что сам святейший папа заподозрил бы неладное.

Пилар, все время наблюдавшая за игрой, подозревала, что Энрике и Чарро обдирают своих партнеров как липку, поэтому она улыбнулась Энрике, оставив его тираду без ответа.

Энрике взял книгу у нее из рук. Небрежно пролистав, отбросил в сторону. Тонкие усики подчеркивали его блаженную улыбку.

— Посредственно, но не смертельно, — прокомментировал он, — хотя, клянусь, поэма о смерти недурна. Но поэт уже отошел в мир иной, а я живехонек. Поговорите со мной.

— Вы заскучали? — поинтересовалась она, гораздо более жаждущая поговорить, нежели он предполагал.

— Почему бы нет? Эта вдовушка смотрит лишь на нашего Рефухио. А надоедать молодой жене было бы в высшей степени неблагоразумно. Остаетесь лишь вы, наша Венера, чтобы я мог попытаться очаровать вас.

— Я польщена.

— Нет, вас это развлекает, увлекает, забавляет — но вы не польщены. — Он понизил голос. — Таким образом, я в безопасности.

— В безопасности? Вы не рискуете завязать со мной роман? А я-то думала, что вы горько оплакиваете его отсутствие.

— Да, — он вздохнул. — Но так я не рискую навлечь на себя гнев Рефухио. Что бы я ни говорил, у вас это вызовет лишь смех.

— Рефухио требует, чтобы вы были осмотрительны? Энрике, приподняв одну бровь, долго смотрел на нее.

— Это мудро, чтобы не сказать — необходимо.

— Да, для всех нас, — согласилась девушка. — Но неужели вы думаете, что Рефухио будет возражать, если вашим чарам уступит донья Луиза?

Через плечо он подозрительно взглянул на вышеуказанную даму, потер пальцем усики, затем пригладил их темную полоску.

— Вы считаете это возможным?

— Она не сможет устоять, — засмеялась Пилар.

— О, жестокая женщина, — заявил Энрике, — вы играете моими чувствами и будите во мне несбыточные желания, уверяя, что этой женщиной завладеть так же легко, как содрать шкурку с апельсина. А если Рефухио сдерет шкуру с меня?

— Вот уж чего он точно не сделает.

— Он вчера предупреждал об этом нас всех — меня, Чарро и Балтазара.

— Только не говорите мне, что он боится, что его могут на кого-то променять, — уклончиво возразила она.

— Мне кажется, он сделал это из осторожности. Вы не находите, что в интимные моменты легче всего узнать правду?

— Не знаю, — попыталась она натянуто пошутить. Ей следовало быть настороже, по-видимому, он также изучал ее.

— Я имею в виду, если по-настоящему влюбиться. — Он склонил набок голову в напудренном и туго завитом парике, ярко-карие глаза не отрывались от ее лица. Она выдержала этот взгляд.

— Исабель говорила, что вы были бродячим циркачом.

— Акробатом, если быть точным. Но я много кем был… — Последнее признание было всеобъемлющим.

— Помимо всего прочего, вы были цыганом — предсказателем судьбы. Думаю, у вас это неплохо получалось.

Он приложил палец к губам, осмотрелся по сторонам, затем пригнулся к ней:

— Я им и остался. — Он скромно потупился.

Так же тихо и таинственно, как он, девушка прошептала:

— Из вас вышел превосходный гранд, только должна заметить, что большинство виденных мною грандов слишком беспокоились о величественности своего вида, чтобы сидеть на полу.

Он нахмурился, между бровями пролегла морщинка.

— Это правда?

— Даю вам слово.

Он кивнул, затем, поджав губы, взглянул в угол, где сидела донья Луиза, скользнул взглядом по играющим в карты. Снова посмотрел на Пилар. Не касаясь пола, он встал и сел на стул рядом с Пилар.

— А теперь? — поинтересовался он, скрестив ноги и разглаживая штаны. — Как теперь?

— Великолепно, — серьезно заверила Пилар.

— Величественный вид. Я должен о нем помнить. А если я допущу еще какие-нибудь ошибки, верю, что вы укажете мне на них.

— Да, разумеется, хотя, как я уже говорила, вы держитесь просто прекрасно, и Чарро тоже, хотя его роль и легче — ведь он играет самого себя.

— Сомневаюсь, что он способен сыграть кого-либо еще.

— Вы намекаете на то, что временами он забывает про кастильскую шепелявость?

— Именно. Этот неотесанный тип отказывается признать ее прелесть, заявляя, что ему трудно произносить слова на подобный манер.

— Так не говорят в Техасе.

— Варварское место, — затряс головой Энрике.

— Кажется, его отец потерпел неудачу, пытаясь вышколить Чарро.

— Ну, не совсем. Парнишка кое-что узнал о женщинах постарше, а я рассказал ему о молоденьких.

— Я уверена, он преисполнен благодарности.

— Вовсе нет! Он уверяет, что я увожу у него женщин, когда начинаю демонстрировать мое искусство обольщения. Вы не должны верить этой наглой лжи.

— Не буду, — торжественно пообещала ему Пилар. И более того, она не собирается верить и другим словам Энрике. Он легко ответил на ее вопросы и подтвердил большую часть того, что было сказано Исабель. Но он был не так прост, как казалось, да и никто из друзей Рефухио не был прост. Энрике мог ради забавы ввести ее в заблуждение; мог из любезности сказать ей то, что она желала услышать. Он также мог скрывать истину, исходя из своих личных интересов, по приказу Рефухио или из соображений общей безопасности. Ей следует побеседовать с Чарро. Возможно, сопоставив все услышанное, ей удастся узнать что-то похожее на правду.

Напряженно думая обо всем этом, девушка тихо поинтересовалась:

— Как вы думаете, Рефухио все еще влюблен в эту вдову?

— Все еще влюблен? Она — роскошная женщина, но до этого путешествия я ни разу не слышал от него ее имени. Более того, если некоторых неудержимо влекут лениво-томные позы и непрекращающаяся пустая болтовня, то наш предводитель меньше чем через час, не вынеся этого, сойдет с ума.

Удовлетворение, которое Пилар испытала, слушая это, быстро исчезло. Она поджала губы:

— Тем не менее это его потерянная любовь.

— Да, роковое увлечение. К тому же в беленькой ручке донья Луиза держит хорошую палку для нашего бычка…

— Разве этот человек способен стерпеть такое? Думаю, что нет, разве только ему нравятся побои.

Энрике покачал головой, его карие глаза были серьезны.

— Вы думаете, что, выбирая между удавкой и женскими объятиями, он выберет первое? Он, конечно, мог бы пожертвовать хваленым величественным видом гранда, но вот в чем загвоздка: на виселицу придется отправиться не ему одному.

Это было правдой. Забота Рефухио о тех, кто выбирал его своим главарем, давно вошла в легенды. Он не однажды рисковал жизнью, спасая кого-нибудь из своих друзей от петли или костра.

Пилар не успела ответить. Тихие шаги послышались сзади, и подошедший Рефухио склонился над ними.

— Вы трещите, как две старухи над мисочкой шоколада, — заявил он. — И как приятно, что у вас нашлись общие интересы. Разумеется, я польщен, что в качестве предмета обсуждения был избран я. Как прискорбно, если вам придется сменить тему. Не бойтесь, я вас не подведу.

Выпрямившись, он подошел туда, где сидела вдова, и занял место рядом с ней. В течение последующих нескольких часов присутствующие имели возможность наблюдать самый беззастенчивый флирт из когда-либо выставлявшихся на публичное обозрение. Высокопарные комплименты были исполнены изящества, а жесты — нежности и почтения. В ход шли гримаски, «глазки» и вздохи, томные взоры и взгляды, полные решимости. Вдова застенчиво уступала под галантным натиском разбойника, он, в свою очередь, неожиданно отказываясь от притязаний, побуждал ее к решительным действиям. Взяв веер, он принялся обмахивать ее пылающее лицо. Она отобрала веер, сложила, кокетливо ударив им по плечу Рефухио, провела кружевом по его подбородку, оттененному намечающейся бородой. Донья Луиза угостила Рефухио конфеткой. Он не спеша жевал, смакуя, наслаждаясь ее вкусом, медленно облизывая губы.

Пилар не смотрела на них. Она смеялась, шутила, присоединившись к играющим в карты, лишь изредка поглядывая, до чего доходит представление в другом конце комнаты. Вскоре обед был закончен, вечер прошел, и она имела полное право, распростившись с присутствующими, отправиться спать.

Сон все не шел к ней. Голова болела, каюта казалась тесной и душной, качка — более ощутимой, словно где-то неподалеку бушевал шторм. Ночная тьма сгустилась, и волны наконец утихли. Ее интересовало, где сейчас Рефухио и чем он занят. Вероятно, наслаждается, горько и цинично подумала она. Взбив подушку, чтобы сделать ее мягче, она решительно закрыла глаза.

Рефухио вошел в каюту после полуночи. Он бесшумно затворил за собой дверь и прислушался. Ночь была облачной, ни единый луч света не проникал сквозь иллюминатор. Он быстро нашел в сплошной темноте кровать и, опустившись на одно колено, склонился над лежащей девушкой.

Пилар дышала ровно и почти беззвучно. Он видел, что она, чувствуя себя в безопасности, крепко спит, свободно раскинувшись на постели, прикрытая лишь тонкой сорочкой. Он увидел нежную белизну ее шеи. Протянув руку, Рефухио дотронулся до ее шелковистых волос, разметавшихся по подушке. Они были теплыми, живыми. Отдернув руку, он отшатнулся. Пальцы медленно сжались в кулак.

Он чувствовал себя дураком, сто тысяч раз дураком. Сегодня вечером замешательство, отчаяние и ревность заставили его грубо демонстрировать страсть, которой он не испытывал. Он думал, что коль уж суждено ему быть проклятым, то он должен быть проклят без надежды на прощение, и даже не подозревал, как больно может ранить осуждение, увиденное в чужих глазах. Не подозревал, что мысли, причиняющие боль, заставят болеть сердце.

Его мозг пронзило желание лечь рядом с Пилар, обнять ее и ждать, ждать, что наступит раньше — сон или рассвет. Она была так мила, невинна и прелестна…

Если он будет терпелив, то, возможно, проснувшись, она повернется к нему. Достаточно одного ее прикосновения, и он потеряет голову. Он поцелуем прикоснется к розовым, мягким губам, изучит каждый изгиб ее тела. Ослепнув, оглохнув, онемев и утратив память, он будет искать у нее спасения. Старательно, сурово сдерживая свое желание, он будет вести ее в танце любви, пока она не почувствует эту музыку и не соединится с ним в страстном ритме, во всесокрушающем изумлении финала.

Но такое невозможно. Даже если бы она и допустила это, он не столь невинен и чист, как хотелось бы. Его окружал запах пота и дешевых духов, запах умирающих гиацинтов. Смесь была щедро сдобрена изрядной порцией сожалений и самоуничижения. Он не может позволить Пилар почувствовать все это.

На рассвете соленая вода смоет с него все запахи ночи, и самоуничижение исчезнет при свете солнца. В этом он не сомневался. Но от сожалений о былом лекарства нет.

ГЛАВА 8

С первыми лучами солнца пиратская каравелла выплыла из ночного тумана. По очертаниям ее можно было принять за португальский корабль, но ее единственный парус был квадратным, это говорило о том, что корабль откуда-то из африканской части Средиземного моря.

К тому времени, как каравеллу заметили с «Селестины», она подплыла уже так близко, что можно было видеть блеск оружия и тюрбаны на головах матросов, управлявшихся со снастями. Они копошились на палубе, суетились на вантах, напоминая отвратительных насекомых. На главной мачте взвилось зеленое знамя с полумесяцем — зловещий знак берберских пиратов, символ сынов ислама.

Небо, накануне затянутое тучами, почернело. Поднялся ветер, заморосил холодный дождь. Испанский капитан был человеком осторожным и ленивым; все паруса на его корабле были убраны в ожидании возможного шторма. Когда его разбудили, он не сразу осознал надвигающуюся опасность, а оценив ее, стоял, дрожа, на мостике, глядя на пиратский корабль и призывая на помощь всех святых. Обсудив создавшуюся ситуацию с офицерами, он отверг предложение принять бой. Он не мог сообразить, осталось ли время для бегства; испанские корабли были печально известны своей неспособностью быстро маневрировать. В это время яростные крики пиратов уже долетали до слуха испанцев.

Капитан, в бешенстве от гнева и страха, отдал приказ об отступлении. Трубач сыграл сигнал. Команды капитана подхватывались офицерами и тонули в криках, проклятиях и топоте ног разбегавшихся по местам матросов. Они суетились там и тут, мелькали их бледные лица, испуганные глаза. Матросы взлетали по вантам — и паруса, хлопая, разворачивались, наполняясь ветром. Корабль двигался с трудом, валясь с борта на борт из-за беспорядочных указаний капитана. Наконец судно обрело равновесие. Капитан приказал стрелять по пиратам, но «Селестина» успела выстрелить лишь один раз. Прогремел ответный залп. Дым взметнулся шлейфом, и ядро, не причинив вреда, плюхнулось в море. Разрезая носом волны, испанский корабль ринулся вперед, отчаянно пытаясь спастись.

Но было уже поздно. Корабль пиратов быстро приближался. Он подходил все ближе. Стаями неудержимых хищных птиц засвистели стрелы. С палубы донеслись мушкетные выстрелы. Послышались визг и вопли на полудюжине языков: расстояние между кораблями катастрофически уменьшалось. Абордажные «кошки», брошенные с пиратского судна, звеня, взвились в воздух. Через мгновение они с лязгом упали на палубу «Селестины», вцепившись в дерево железными зубьями. Пираты, перепрыгивая через поручни, бросились на палубу испанского корабля. Через секунду она превратилась в поле боя. Отчаянно сражаясь, люди рубили направо и налево, погибая со стонами и проклятиями на устах. Повсюду слышался хрип умирающих.

Пилар была на палубе, когда появились берберы, но позднее, повинуясь приказу, спустилась в каюту. Она оставалась там недолго, слишком велик был страх оказаться взаперти, слишком маленьким и ненадежным казалось убежище. Она кинулась в коридор, затем в салон. Молодой священник стоял на коленях, опустив голову и сложив руки. Он тихо и горячо бормотал молитвы. Пилар подумала, что он здесь один, но вскоре заметила торговца. Тот скрючился под столом, в страхе зажав руками уши и зажмурив глаза. Пилар некоторое время смотрела на них, затем, взяв за горлышко пустую винную бутылку, отправилась на палубу.

Она понятия не имела, что будет делать с этой бутылкой, но ей необходимо было иметь хоть какое-то оружие. Пилар не знала, чем она может помочь в этой драке, наверху, но сидеть, дрожа, как кролик в норе, или же, как торговец, под столом, было невыносимо. Иногда берберские пираты приводили захваченные ими корабли в порт, но чаще, взяв в плен команду и пассажиров, они поджигали судно. Мысль о том, что она может попасть в огненную ловушку, была чудовищна. А если ей суждено стать рабыней в доме какого-нибудь мусульманина… что ж, так просто она не сдастся.

Выбравшись на палубу, она услышала крики, выбивавшиеся из общей суматохи. Сильные яростные голоса вновь и вновь, словно заклиная, кричали:

— Гонсальво! Гонсальво!

Этот звук притягивал к себе как магнит. Он побуждал ее идти вперед. Оглядевшись, она увидела, что с той стороны, где вонзилась большая часть абордажных крючьев и пираты вились, как стервятники над падалью, сражаются Чарро, Энрике и Балтазар. Они стояли клином, во главе дрался Рефухио. Их крики привлекли остальных защитников. С диким упорством и яростной силой они, заняв позицию, медленно, но верно теснили пиратов. В это время Рефухио отдал команду — и разбросанные по судну стрелки сомкнули ряды, и сразу за первым залпом прогремели еще два.

Некоторое время затаившей дыхание Пилар казалось, что сражение прекратится только со смертью всех участников, что жестокость, ярость и сила воли заставят их до тех пор тратить силы и лить кровь, пока никого не останется в живых. Но вот ряды атакующих пиратов заколебались. Упал один пират, за ним второй. Бородатый левантинец, выругавшись, швырнул на палубу сломанную шпагу и, повернувшись, бросился бежать. За ним последовало еще с полдюжины пиратов, и испанцы с удвоенной энергией рванулись вперед.

На борту пиратской каравеллы наблюдавший за схваткой капитан — его тюрбан был украшен пером и драгоценным камнем — прокричал какой-то приказ. Гиганты нубийцы, застывшие на палубе, выхватили мечи и начали рубить канаты, связывающие корабли. Оставшиеся на «Селестине» пираты с воплями ринулись на свой корабль, цеплялись за обрывки канатов, перепрыгивали через поручни, бросались в море, поднимая фонтаны воды, и, выныривая, по веревкам карабкались на борт. Два корабля медленно разошлись.

Рефухио и его соратники набросились на тех немногих корсаров, что еще сопротивлялись. Выстрелы смолкли. Кислый пороховой дым висел над судном, скрывая раненых, умирающих и продолжавших сражаться. Рефухио тяжело дышал, волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Он внимательно и настороженно огляделся. Его ищущий что-то взгляд остановился, он замер и уже приоткрыл было рот, собираясь что-то сказать.

Глухо треснул выстрел. Рефухио вздрогнул от боли, пошатнулся. На его груди расплывалось большое алое пятно. Он медленно опустил шпагу, его глаза закрылись. Под крики победивших испанцев он тяжело опустился на палубу.

Балтазар подхватил его и уложил на дощатый настил. Энрике и Чарро, побледнев, сжав бесполезные шпаги, заслонили его. Крики затихли, и ненадолго воцарилось молчание.

Пилар уронила бутылку, которую она все еще держала в руке. Та покатилась по палубе и шлепнулась в воду. Лежащие повсюду раненые стонали и кричали. Матросы, опомнившиеся от пережитого ужаса, сбрасывали за борт тела пиратов, некоторые из них были еще живы. Никто не двинулся с места, чтобы перевязать раненых и облегчить страдания умирающих. Никто не попытался помочь Рефухио.

Пилар чувствовала, что ее сердце рвется на части. Внутри пульсировала жгучая боль, дыхание перехватило, в глазах потемнело. Она не могла ни о чем думать, не могла двинуться с места.

Все происходившее вокруг теряло смысл и значение.

Она резко вдохнула, ее тело сотрясла дрожь. В голове прояснилось, и все увиденное и услышанное приобрело четкость. Не сознавая, что делает, она побежала туда, где лежал Рефухио.

Энрике склонился над ним, окровавленной рукой прижимая скомканный кушак к ране на его груди. Рефухио лежал без движения, под его глазами наметились глубокие тени.

— Он?.. — начала Пилар.

— Еле жив, — ответил Энрике.

— Отнесите его вниз. — Ее голос был тверд и четок. Разбойники, столпившиеся вокруг своего раненого главаря, посмотрели на нее, затем переглянулись. Балтазар кивнул. Они склонились над Рефухио и начали поднимать его.

— Осторожнее! — предупредила Пилар.

Они взглянули на нее снова, но промолчали. Священник, появившийся снизу, присоединился к ним. Желая помочь, он тихо стал рядом с остальными тремя. Просунув руки под лежащего, они подняли его и понесли осторожно вниз.

На борту корабля не было врача. Матросы при травмах или болезнях полагались на помощь тех, кто имел опыт в подобных вещах, или же лечились сами. Предполагалось, что пассажиры, если у них возникнет нужда во враче, поступят так же.

В монастыре, где содержалась Пилар, была одна сестра, которая по доброте своей, обнаружив в девушке склонность к этому, обучила ее врачевать раны, распознавать и выращивать целебные травы. Пилар не была уверена, что ее скромных знаний будет достаточно в сложившейся ситуации, но рассчитывать на кого-либо еще не приходилось.

Она приказала, чтобы Рефухио уложили на кровать в той каюте, которую им приходилось делить. Она послала Энрике на поиски рома или бренди, в то время как Чарро рвал единственную чистую простыню на бинты. Она собственноручно сделала подушечку из кушака Энрике, крепко прижав ее к ране. Когда она повернулась, чтобы попросить Балтазара принести миску морской воды, тишину прорезал отчаянный визг.

В дверях стояла Исабель. Приоткрыв рот, она безумными глазами впилась в лежащего на постели Рефухио. Подавшись вперед, она сдавленно зарыдала над окровавленным неподвижным телом. Балтазар схватил ее прежде, чем женщина подошла к постели, рванул ее к себе так, что волосы упали на красное, заплаканное лицо. Он грубо встряхнул Исабель.

— Прекрати причитать! Он еще не умер!

Исабель судорожно сглотнула, слезы струились у нее из глаз.

— Ох, — простонала она, дрожа, и кинулась на грудь к Балтазару, громко плача. Он обнял ее, утешая, неловко потрепал по спине, в его глазах застыли замешательство и боль.

Пилар чувствовала подступающий к горлу комок, но усилием воли она подавила рыдания. Сейчас было не время предаваться охватившему ее горю. Рефухио истекал кровью, ткань, которую она прижимала к его ране, промокла насквозь, ее пальцы были в крови. Нужно было что-то делать. Она должна была спасти Рефухио.

Чарро мог быть здесь очень полезен. Гасиенда его отца, по его рассказам, была далеко от города и от других поселений, и поэтому в его семье в случае необходимости все лечились сами. Когда Чарро был маленьким, он помогал своей матери лечить больных в импровизированном лазарете. Позднее сам лечил животных и пастухов, чаррос, получавших увечья от длинных коровьих рогов или калечившихся в колючих зарослях кустарника, называемого мескит, а иногда становившихся жертвами при разрешении споров с помощью ножей или стрельбы.

Пилар и Чарро вместе осмотрели рану, пытаясь определить, насколько она опасна. Пуля прошла слева направо через грудную клетку, сломав при этом два ребра, и застряла рядом с легким. Они извлекли бесформенный кусочек железа и промыли рану бренди, надеясь, что кровь, сочащаяся из раны, промоет ее там, куда они не смогли попасть. Затем, приложив сложенный подушечкой кусок ткани к груди Рефухио, они туго перебинтовали его. Рефухио был без сознания. Он дышал так тихо, что не было видно, как поднимается и опускается его грудь. Его руки расслабленно лежали поверх одеяла, ресницы отбрасывали на щеки густую тень. Твердо очерченные губы были бескровны и по краям отливали синевой.

Никто не уходил. Все сидели и ждали. Слезы Исабель утихли, теперь она только всхлипывала. Стояла тишина, лишь изредка нарушаемая, когда кто-нибудь кашлял или шевелился.

Давно собиравшийся шторм налетел, подняв волны. Загремел гром, и хлынул дождь. Во тьме одиноко светил фонарь. Рефухио постарались устроить поудобнее среди свернутых одеял, чтобы смягчить толчки. Из-за качки его рана, почти переставшая кровоточить, вновь открылась. Целый час они снова и снова перебинтовывали его. Шторм постепенно улегся. Корабль уже не так яростно бросало из стороны в сторону, и кровотечение наконец прекратилось.

Пасмурный и бурный день прошел. Сомкнутые веки Рефухио то и дело подрагивали, а пальцы сжимались, словно вспоминая рукоять шпаги.

На закате жаркое субтропическое солнце, показавшись наконец из-за туч, уничтожило туман и остатки облаков. Его красно-оранжевое сияние хлынуло в каюту, оживив их всех. Мужчины по одному потихоньку выходили из каюты, чтобы подкрепиться и глотнуть свежего воздуха, но быстро возвращались.

Они узнали, что большинство раненых матросов скончались и что повреждения, нанесенные кораблю, невелики. Рассказали, что молодая жена торговца истерически требовала возвращения в Испанию и, получив отказ, в раздражении злобно ругала всех и вся.

Донья Луиза явилась в каюту ближе к ночи. В ее взгляде мелькнула жалость, когда она увидела Рефухио. Рука сжимала кружевной платочек.

— Я не могу поверить в это. — Ее голос дрожал. — Можно подумать, он мало вынес в жизни. Если бы он не был столь безрассудно смел… Ах, но тогда он не был бы Львом, правда ведь? Но это такая потеря, такая огромная потеря.

Пилар встревожило, что вдовушка говорит о Рефухио как о покойнике. Тем не менее она постаралась быть предельно вежливой:

— Может, вы захотите немного посидеть с ним? Вы давно знаете друг друга, и, несомненно, он оценил бы это.

Лицо вдовы тревожно исказилось:

— О, нет! Нет, я никудышная сиделка. Я никогда не знаю, что нужно делать, боюсь крови, а этот запах… — Она прижала к носу платочек.

Исабель, тихо сидевшая в углу, заговорила:

— Не беспокойтесь, вы здесь не нужны. Вы не нужны Рефухио.

— Уверена, что вы правы. — Донья Луиза даже не пыталась скрыть облегчения. — Возможно, позднее, когда ему станет легче, я смогу что-нибудь сделать. Я буду развлекать его.

— Да, позднее, — холодно согласилась Пилар.

Исабель, несмотря на все ее добрые намерения и желание помочь, была бесполезна. Она не могла удержаться от слез при взгляде на раненого, а ее движения были столь неуверенны, что однажды она чуть не уронила бинты в таз с грязной водой. Когда Исабель пыталась напоить Рефухио, тот неминуемо бы захлебнулся, не выхвати Пилар стакан из рук женщины.

В тесной каюте постоянно находилось слишком много людей. Передвигаться по ней из-за этого было очень трудно. Стремясь принести пользу, они наперебой давали советы, но вносили только лишнее беспокойство, ибо Пилар, слыша многочисленные рекомендации, готова была усомниться в себе. В спертом воздухе висел тяжелый запах крови и бренди, было трудно дышать. Когда Пилар в очередной раз перешагивала через длинные ноги Балтазара, ее терпение лопнуло. Пообещав, что у постели раненого все будут дежурить по очереди, она умоляла их выйти. Ей неохотно повиновались.

После полуночи у Рефухио началась лихорадка. Она обтирала его холодной водой, но мокрые тряпки высыхали у нее на глазах. Его лицо пылало. Она в сотый раз проверяла, не уменьшился ли жар, когда его ресницы, затрепетав, приподнялись.

Глаза Рефухио лихорадочно блестели, но взгляд был осмыслен. Он что-то искал. Пилар видела, как он собирается с силами, желая что-то сказать. Опередив его, она быстро сообщила:

— Вы ранены и лежите в нашей каюте.

— Знаю, — прошептал он, снова закрывая глаза.

— Я могу что-нибудь сделать? Может, вас получше укрыть? Или вы хотите пить?

Он с трудом покачал головой. Пилар прикусила губу, напряженно думая, о чем еще спросить, чтобы не дать ему соскользнуть обратно в беспамятство. Было глупо спрашивать его, сильно ли он страдает, — она не могла облегчить его боль. Пока она будет бегать за остальными, он может снова потерять сознание. Он с усилием открыл глаза.

— Вы видели?..

Она сразу поняла, о чем он спрашивает, но удивилась его вопросу. Пилар не знала, что Рефухио было известно о ее присутствии на палубе во время сражения.

— Все, что я поняла, — это то, что в вас выстрелил не пират. Но я не видела, кто это был.

Он вздохнул, и его веки тяжело опустились. Через некоторое время он еле слышно прошептал:

— Останьтесь здесь. Останьтесь. Не выходите из каюты.

— Не буду, — пообещала она. Он уснул.

Она сидела на стуле рядом с его постелью, сложив руки на коленях. Шея у нее болела, спина ныла, и в глазах все мелькало, но спать ей не хотелось. Она сидела, выпрямившись в струнку, и глядела прямо перед собой. Страх, словно яд, постепенно охватывал ее. Снова и снова Пилар вспоминала момент, последовавший после того, как отряд защитников обратил пиратов в бегство, — момент, когда прозвучал выстрел, поразивший Рефухио. Она не видела, кто стрелял, но Эль-Леон, вне сомнения, видел. Он видел и, лежа на палубе и истекая кровью, знал, что в него стрелял не пират.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22