Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Катрин (Книга 3)

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Бенцони Жюльетта / Катрин (Книга 3) - Чтение (стр. 24)
Автор: Бенцони Жюльетта
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      Следуя за Фортюна, Катрин пересекла большой двор и начала подниматься по узкой лестнице без перил, ведущей на галереи, которые шли вдоль куртин и башен, повторяя их изгибы и углы, обреченные пылать во время штурма, стягивая крепость огненным поясом. Именно здесь ждал свою жену Арно. Стоя в полном вооружении у бойницы, он с мрачным видом вглядывался в долину, с которой постепенно сползал утренний туман, обнажая зеленеющие ложбины, ручьи, рыжие крыши домов с курящимся дымком, темно-красных быков, идущих по полю парами под одним ярмом.
      Он был один и не шелохнулся, когда заскрипели доски под ногами конюшего и Катрин. Возможно, и ему тоже нужно было собраться с духом для схватки, напрячь все силы, чтобы одолеть собственную любовь.
      Фортюна на цыпочках подошел к нему, шепнул что-то на ухо, и железная статуя медленно повернулась к Катрин. Маленький гасконец, поклонившись, исчез. Под поднятым забралом стального шлема Катрин увидела черные глаза мужа. Он смотрел на нее, не говоря ни слова. Призвав на помощь все свое мужество, она решилась нарушить это молчание, которое, казалось, могло длиться вечность, раздавив их обоих, и произнесла мягко:
      - Ты звал меня? Я пришла...
      Он не сдвинулся с места, поигрывая рукояткой длинного кинжала, украшенного его гербом. Катрин, не отрываясь, глядела на серебряного ястреба, расправившего крылья. Под лучами солнца черный панцирь Арно отсвечивал зловещими бликами. Вдруг Монсальви, решившись, поднял голову и взглянул прямо в лицо жене.
      - Я послал за тобой, чтобы проститься!
      Этих слов она не ожидала и невольно отшатнулась. Губы ее дрогнули.
      - Проститься? Ты хочешь, чтобы я уехала?
      Он слабо улыбнулся.
      - Нет, Катрин. Ты должна остаться здесь. Это я уезжаю. И никогда не вернусь. Я хотел, чтобы ты знала...
      - Уехать? Ты хочешь уехать? Она повторяла эти слова, как будто пыталась понять их смысл. Внезапно нахлынувшая усталость придавила ее, и, ища опоры, она ухватилась за стену. Постепенно ее рассудок, словно окутанный туманом, постигал суть этого странного заявления.
      Уехать? - повторила она. - Но почему? И куда?
      Отвернувшись от нее, он снова устремил взор на долину.
      - Я еще сам не знаю, - промолвил он, пожав плечами, - возможно, в Прованс! Там море синее, как небо, и белые замки стоят среди изумительных цветов... может быть, там я найду покой.
      - Если ты хочешь жить в Провансе, я поеду с тобой! Раз ты хочешь ехать, мы отправимся вместе. Я готова в путь хоть сейчас!
      Вновь эта вымученная слабая улыбка. Он опустил голову, голос его звучал глухо.
      - Я знаю, что делаю тебе больно, Катрин, но ты должна быть мужественной. Мы совершили ошибку, и нам следует ее исправить, пока не поздно. Я не возьму тебя с собой в Прованс. Со мной поедет Мари!
      Катрин почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Она ошеломлен но глядела на Арно, который был похож на христианского мученика, брошенного на съедение диким зверям, но который повторил, глядя ей в лицо:
      - Со мной поедет Мари! - Повторил холодным спокойным тоном, и было видно, что это обдуманное загодя решение.
      - Мари? - прошептала Катрин. - С тобой поедет Мари? Но почему?
      Ответ последовал незамедлительно и был оглушительным:
      - Потому что я люблю ее.
      Катрин, ошеломленная этим чудовищным признанием, безмолвно глядела на мужа, а тот глухо продолжал:
      - Ты знаешь, люди часто совершают ошибки в любви. Мы с Мари вместе росли... и я всегда думал о ней как о маленькой девочке, подруге по играм. Твоя красота ослепила меня, я потерял голову... но когда мы приехали сюда, я увидел, что Мари сильно изменилась. Мы с ней одной крови, Катрин, и тебе нужно это понять. Мы с ней ровня.
      Волна бешенства, поднявшись в душе молодой женщины, привела ее в чувство. Она слышала ужасные слова, которые молотом отдавались в голове. Но в них не было правды, не могло быть правды! И звучали они фальшиво! Она выпрямилась, сжав кулаки.
      - Значит, ты ее любишь? Ты смеешь мне это говорить? Ты забыл, что связывает нас вот уже десять лет! Ты сошел с ума или сам не знаешь, что говоришь?! Однако ты ее любишь весьма странным образом, при помощи плети!
      Он побледнел как смерть, и черты его лица еще больше заострились. Он сжимал губы так сильно, что рот превратился в узкую красную щель.
      - Нашкодившую собаку бьют, но любить не перестают! Я уже сказал тебе, что мы одной крови! Она благодарна мне, ибо это наказание за ослушание. Я приказал ей оставить тебя в покое.
      Катрин засмеялась; Она хохотала, не в силах остановиться, и этот сухой металлический смех был страшнее, чем неистовые рыдания.
      - Стало быть, - произнесла она наконец, - попытка убить меня, задушить Мишеля - это всего лишь ослушание? Если это так, то вы в самом деле одной крови, ибо у вас нет сердца! Лишь пустота! Камни этой крепости, волки, воющие в лесах, добрее, чем вы! Ты хочешь уехать? В добрый путь, мессир! Уезжай! Наслаждайся новой любовью... А я вернусь к своей!
      Никогда не сказала бы этого Катрин, даже под угрозой гибели, но как велико было желание ответить ударом на удар, нанести рану как можно глубже, что она не пощадила Арно и сразу же с горькой радостью убедилась, что попала в цель: Арно пошатнулся и ухватился рукой за стену.
      - Что ты хочешь сказать? - прорычал он. - К какой еще своей любви?
      - К той, которую я не умела ценить: любви герцога Филиппа. Я тоже уезжаю, Арно де Монсальви, я вернусь к себе, в Бургундию, я вновь обрету мои земли, замки, драгоценности...
      - И репутацию погибшей женщины?
      - Погибшей женщины? - Она коротко рассмеялась, и в этом смехе прозвучало бесконечное страдание. - "Погибшей" я буду чувствовать себя здесь. Неужели ты думаешь, что я хоть на секунду останусь в этом ветхом замке, чтобы в расцвете молодости и красоты глядеть с тоской на вольное небо, молиться возле твоей матери, уповая лишь на Бога, который, может быть, вернет мне мужа, если тот пресытится своей костлявой любовницей?! Нет! Если ты надеялся на это, то ошибся. Я уезжаю, месснр, я забираю с собой сына.
      - Нет!
      Арно выкрикнул это слово с такой яростью, что один из часовых, стоявший на галерее соседней башни, выставил вперед копье, оглядываясь в поисках невидимого врага. Арио повторил тише, но в голосе его звучала свирепая решимость:
      - Нет, Катрин. Ты не уедешь... Ты останешься здесь, по доброй воле или под стражей!
      - Ради того, чтобы ты мог спокойно забавляться с другой? Ты сошел с ума... Я и часа не останусь здесь. Еще до вечера я оставлю этот несчастный замок, заберу с собой всех своих, Сару и Готье... и моего мальчика!
      На последних словах голос ее дрогнул. Она уже представляла себе этот печальный отъезд, уже слышала стук копыт по каменистой тропе, видела, как меркнет в тумане Карат, похожий на далекое видение... как исчезает мечта, которая длилась десять лет!
      - Так будет лучше и для тебя, - прибавила она, - тебе не придется оставлять свой пост, ты сможешь жить здесь вместе с матерью я с этой... не нанеся урона своей чести!
      - Что же это за урон? - сухо спросил Арно.
      - Ты собираешься бросить крепость, доверенную тебе другом. Ты дал слово защищать Карлат... и я понимаю, как сильно ты любишь эту девку, если ради нее готов не только надругаться над моими чувствами, но и забыть свой солдатский долг.
      Если Катрин, говоря все это, дрожала всем телом, то Арно больше, чем когда-либо, походил на каменную статую. Хотя лицо его было почти полностью скрыто шлемом, он отступил на шаг, чтобы Катрин не увидела, какое безнадежное отчаяние таится в его глазах.
      - Слушай меня, Катрин, - произнес он голосом; будто донесшимся издалека. - Хочешь ты того или нет, ты графиня де Монсальви, мать моего сына. Никто из Монсальви в Бургундии жить не будет. Так велит священный долг верности.
      - Только не по отношению к собственной жене! - колко возразила Катрин, сама страдая от своих слов. - Меня одну ты, возможно, и отпустил бы. Но ты трусливо прикрываешься ребенком, чтобы сделать меня своей пленницей, хотя именно ты предаешь меня... И ты хочешь, чтобы я осталась здесь, в чужом краю, одинокая и заброшенная, на земле, где свирепствует война, тогда как ты будешь радоваться жизни в Провансе, бросив все, что было тебе дорого, ради мимолетной глупой страсти...
      Внезапно гнев ее исчез, уступив место боли. Она бросилась к мужу, обхватив его руками, прижимаясь мокрой от слез щекой к холодному блестящему панцирю.
      - Скажи мне, ведь это просто дурной сон, кошмар, который привиделся нам обоим. Может быть, ты хотел испытать меня, чтобы убедиться в моей верности? Скажи, ведь ты хотел именно этого? Это девка доняла тебя лживыми измышлениями, и ты решил дознаться до правды? Но разве ты не знаешь, как я люблю тебя? Ты же знаешь это, не можешь не знать! Перестань же мучить меня, не терзай больше... Я могу умереть! Без тебя жизнь моя не имеет смысла, я похожа на ребенка, заблудившегося в лесу. Пожалей меня, останься со мной! Мы слишком сильно любили друг друга, и любовь наша не могла исчезнуть бесследно!
      Она слышала, как гулко бьется его сердце под стальной броней. Возможно ли, чтобы это сердце, к которому она приникала столько раз, перестало биться ради нее? А ее собственное сердце готово было разорваться от невыносимой муки. Катрин хотела сильнее прижаться к мужу, но Арно, мягко разведя ее руки, отступил на несколько шагов назад.
      - К чему пытаться оживить то, что не может возродиться? Я ничего не могу с этим поделать, Катрин, и ты тоже... Оказалось, что мы не подходим друг другу. Теперь выслушай меня, и это будет мое последнее слово. Я не бросаю крепость. Я предупредил Бернара попросив прислать на замену мне кого-нибудь из офицеров... Как только новый комендант приедет сюда, а ждать этого уже недолго, я покину Карлат. Тебе же я оставляю моего сына, мое имя и мою мать.
      - Иными словами, все, что мешает тебе! - крикнула Катрин, вновь приходя в бешенство. - Но знай, что ты не сможешь удержать меня здесь! Как только ты покинешь Карлат, я уеду... и имя Монсальви украсит своим блеском дворянство Бургундии, слышишь? Бургундии! Я научу Мишеля ненавидеть арманьяков, я сделаю из него пажа герцога Филиппа, бургундского воина, у которого не будет Других сюзеренов, кроме Великого Герцога Запада!
      - Я не допущу этого никогда! - гневно произнес Монсальви.
      - Никто не может помещать мне сделать то, что я хочу. Я одолела и Филиппа Бургундского, а его могущество не сравнить с твоим!
      - Стража!
      Слово хлестнуло, как удар кнута. Ощетинившись, они смотрели друг на друга так, словно уже перестали быть супругами и превратились во врагов. Часовые стояли недалеко, и через мгновение на галерее появились два солдата. Арно жестом показал на жену, мертвенно-бледную от ярости и горя. Сжав зубы, она стояла, прислонившись к стене.
      - Проводите госпожу де Монсальви в ее комнату. Она не должна оттуда выходить ни под каким предлогом. Не спускайте с нее глаз, это мой приказ. Вы отвечаете за это головой. Двоих поставить у дверей, а одного в комнате. Если она пожелает увидеться с моей матерью, вы отведете ее к ней, однако больше она никуда выходить не вправе. Пропускать к ней можно служанку Сару и человека по имени Готье. Ступайте! И попросите подняться ко мне мессира де Кабана.
      Он повернулся к Катрин.
      - Я глубоко опечален, мадам, что вы вынудили меня прибегнуть к таким средствам. Я отменю приказ, если вы дадите слово, что не сделаете попытки к бегству!
      - Я никогда не дам такого слова! Прикажите заключить меня в тюрьму, мессир, это будет достойным венцом наших отношений.
      Выпрямившись и гордо вскинув голову, она повернулась и направилась к лестнице в сопровождении солдат, не удостоив Арно ни взгляда, ни слова. Движения ее были машинальными, она шла словно во сне, чувствуя, как наливается свинцовой тяжестью голова и сгущается туман перед глазами. У нее было странное ощущение, будто ее приговорили к смертной казни, которая только что свершилась, и теперь она спускается, мертвая, по ступенькам своего эшафота... Катастрофа была такой ужасной, что она не вполне отдавала себе отчет в ее размерах. Она была раздавлена, но еще не успела ощутить боль... Однако смутно понимала, что, когда пройдет оцепенение, мука станет невыносимой, а пока в душе ее полыхали гнев и разочарование, принося ей даже некоторое облегчение.
      Ступив за порог комнаты, она остановилась. Сара, склонившаяся над колыбелькой Мишеля, обернулась. Увидев смертельно бледную Катрин в окружении двух солдат, которые довольно смущенно жались у входа, она вскрикнула и бросилась к молодой женщине.
      - Катрин! Во имя крови Христовой...
      Та открыла рот, словно желая сказать что-то, а затем беспомощно взмахнула руками... Жаркая волна вдруг поднялась к голове, и мозг вспыхнул пламенем... Все закружилось перед глазами, резкая боль пронзила тело, и она со стоном рухнула к ногам Сары. У нее начался сильнейший припадок: глаза вылезли из орбит, зубы скрежетали, на губах выступила пена, руки и ноги конвульсивно дергались. Она билась на холодном мраморном полу, к ужасу часовых, которые, не вынеся этого зрелища и забыв о приказе, ринулись прочь. Молодая женщина уже не слышала, как страшно закричала Сара, как вихрем ворвался в комнату Готье, как сбежались и слуги со всего замка... Сознание покинуло ее в момент тяжелейших физических страданий, и в этом, возможно, проявилось милосердие Господне. Сейчас ей не надо было думать о своей погибшей любви, но Сара, хлопотавшая над ней, понимала, что крестный путь ее только начинается.
      Глава девятая
      КИНЖАЛ МОНСАЛЬВИ
      Сколько времени билась Катрин в черной пропасти, где за душу ее боролись безумие и страх? Даже Сара, не отходившая от ее постели почти ни на минуту, не смогла бы этого сказать. Цыганка вспоминала тот ужасный вечер, когда Париж, казалось, сошел с ума, опьянев в угаре мятежа, а к ней пришел Барнаби-Ракушечник, сказав, что надо, спасти впавшую в беспамятство девочку. Она вновь видела, это худенькое безжизненное тело, бледное личико в обрамлении роскошных золотых волос, трагически застывший взгляд...
      Дни и ночи не отходила она от ребенка, спасая его от смерти и безумия. Это был тот вечер, когда Катрин попыталась спасти Мишеля де Монсальви и когда отец ее заплатил жизнью за безумную смелость дочери. Неужели. все повторяется, и Катрин, едва не переступив порог смерти в день, когда Монсальви ворвался в ее жизнь, угаснет теперь, когда Монсальви покидали ее? Слишком глубокую рану ей нанесли... Сумеет ли она пережить крушение всех надежд?
      Между тем Катрин иногда выплывала из горячечного бреда и сквозь туман, окутавший мозг, различала Сару, видела высокую черную фигуру, застывшую у ее постели, подобно колонне. Черная тень не говорила ни слова, но слезы текли по ее лицу. Это удивляло Катрин больше всего. Почему госпожа де Монсальви плачет у ее изголовья? Может быть, она уже умерла и ее готовятся опустить в могилу? Она счастливо улыбалась, ибо эта мысль была сладостной, как глоток холодной воды, а затем снова проваливалась в забытье.
      Однако всего пять дней прошло с той жестокой сцены, которая разыгралась на галерее, и мгновением, когда молодая женщина наконец пришла в себя. Она открыла глаза, ощутив прикосновение солнечных лучей, и увидела голубое небо в распахнутом окне. На лоб ее легла чья-то прохладная рука, и все в комнате обрело свой прежний облик. Изабелла де Монсальви стояла у ее постели в неизменном черном одеянии...
      - Жар спал! - послышался радостный голос Сары.
      - Слава Богу! - ответила старая дама.
      Затем произошла вещь неслыханная и невероятная:
      Изабелла взяла руку Катрин, бессильно лежавшую на одеяле, и поднесла ее к губам. Потом она поспешно отошла, словно опасаясь, что своим присутствием встревожит больную. Катрин с наслаждением вдохнула теплый воздух, подставила лицо солнечным лучам, стала прислушиваться к воркованию Мишеля, который на свой манер приветствовал прекрасное утро, размахивая ручонками, похожими на крохотных розовых птичек... Все было таким сладостным и приятным!
      А затем она вспомнила, что произошло. Волна боля поднялась в ее душе, и она сделала отчаянную попытку приподняться. К ней тут же подскочила Сара.
      - Лежи спокойно... Ты еще слишком слаба...
      - Арно! - пробормотала она. - Арно! Где он? О, я помню... теперь я вспомнила! Он разлюбил меня... и никогда не любил... Он любит другую, другую!
      Голос ее оборвался, и встревоженная Изабелла де Монсальви, опасаясь повторения припадка, поспешно подошла к кровати, взяв в ладони бескровную руку, бившуюся в воздухе, как голубка с подстреленным крылом.
      - Дитя мое, успокойтесь... Не надо ни о чем думать, не надо говорить. Подумайте о себе, о сыне.
      Но Катрин, вцепившись в ее руку, силилась сесть. Лицо ее в ореоле растрепанных волос раскраснелось, в глазах появилось безумное выражение.
      - Он уехал, правда? Скажите мне, молю вас, он уехал? О! - Внезапно выпустив свою добычу, она осела на подушки. - Нет, не отвечайте, - сказала она со стоном, - не отвечайте, я знаю, что он уехал! Я чувствую пустоту... Он уехал с ней!
      - Да, - медленно и тихо произнесла Сара, - он уехал вчера.
      Катрин не ответила, борясь с подступающими рыданиями. У нее не было сил плакать, и она закрыла глаза.
      - Здесь слишком много света, Сара... Мне больно от него. Как сияет солнце! Оно тоже стало моим врагом...
      Но солнечные лучи пробивались и сквозь опущенные веки. Она видела залитую светом дорогу, по которой бок о бок скакали два всадника. Птицы пели над их головами, заглушая своим щебетом стук копыт... Зато она слышала этот стук! Радостно цокали копыта, летели в разные стороны камешки... Всадники спешили, ибо путь их был далек: они летели вперед, унося с собой ворованное проклятое счастье! Катрин прижала к груди руки, ставшие прозрачными за время болезни, словно хотела вырвать сердце. Сара глядела на нее с испугом. Разве знает Сара, как болит разбитое сердце! Катрин стала дышать тяжело и прерывисто. Встревоженная цыганка услышала, как с губ ее срываются бессвязные слова:
      - Увидеть его... только один раз увидеть... услышать его голос, ощутить прикосновение его губ... а потом можно умереть! Хотя бы один только раз...
      Она была так слаба, так несчастна в своей жалкой мольбе; что Сара, не выдержав, встала около нее на колени и прижала ее голову к груди.
      - Малышка моя... Не терзайся так! Тебе надо выздороветь... ради сына... и ради меня! Что будет делать без тебя твоя старая Сара? Мир велик и полон чудес... он таит столько радостей! Жизнь не кончилась.
      - Моя жизнь - это он...
      Никогда еще не давила на цыганку с такой силой святость клятвы. Ей хотелось рассказать, что она видела в эти пять дней: как мужчина, раздавленный горем, часами стоял в амбразуре окна, не шевелясь и не сводя глаз с больной... Стоял, сцепив руки, с сухими глазами, отказываясь от еды и от сна... пока не миновала опасность. Лишь когда врачеватель, вызванный из Орильяка, объявил, что молодая женщина будет жить, Арно оторвался от окна и, не оборачиваясь, вышел из комнаты жены.
      Час спустя в багровых сумерках, предвещающих бурю, он выехал из замка, держа за повод вторую лошадь, на которой сидела Мари де Конборн, закутанная в плащ. Доверив Катрин попечению свекрови, Сара поднялась на сторожевую башню и долго смотрела им вслед. Спускаясь по тропе в долину, Арно ни разу не оглянулся на свою спутницу, которая, впрочем, своей понурой, сгорбленной фигурой больше напоминала пленницу, нежели счастливую возлюбленную... Но обо всем этом Сара не могла рассказать Катрин, чтобы не причинять ей лишних страданий.
      Долго обе женщины сидели, прижавшись друг к другу, и слезы их сливались в один поток. Катрин плакала, чувствуя облегчение: горечь словно бы растворялась в слезах, и ноющая рана затихала. В материнской нежности Сары было что-то целительное. Склонившись к этой широкой груди, глядя в это смуглое лицо, Катрин ощущала себя рыбачьим суденышком, попавшим в жестокую бурю и вдруг обретшим спасение в надежной пристани.
      - Сара, - произнесла молодая женщина чуть погодя, - когда я поправлюсь, мы вернемся домой, в Дижон!
      Цыганка не ответила. Впрочем, ей могли помешать странные звуки, внезапно раздавшиеся во дворе. Это была какая-то необычная музыка, и в пронзительной гнусавой мелодии слышались ветры, дующие в горах, а пахла она туманом и дождем. Воинственные резкие звуки действовали на нервы, и в то же время в них ощущалась мощная жизненная сила. Катрин, прислушиваясь помимо воли, с удивлением взглянула на Сару.
      - Что это такое? - спросила она. - Немного напоминает музыку кабреты, на которой играл бедный Этьен в Монсальви...
      Она выговорила это имя с трудом, и голос у нее дрогнул. Сара, догадавшись, о чем она думает, поторопилась ответить:
      - Это не кабрета, хотя сходство в самом деле есть. Шотландцы называют свой инструмент волынкой. Это что-то вроде кожаного мешка, из которого торчит множество трубок. В них и дуют музыканты. Странная у них музыка, но сами они и того удивительней: сражаются с голыми ногами, в чудных коротких юбках в большую клетку, а вид у них дикий и устрашающий.
      - Шотландцы? - с изумлением переспросила Катрин. - С каких пор у нас здесь шотландцы?
      - Да уж два дня! - пояснила Сара. - К нам прибыли новый комендант от графа Бернара. Он сам шотландец и привел с собой небольшой отряд своих людей.
      При дворе короля Карла Катрин часто доводилось встречать этих шотландцев, поступивших на службу французской короне вслед за Стюартами и коннетаблем Бьюкененом, предшественником Ришмона... Были они и в свите Орлеанской Девы. Но Катрин вдруг потеряла всякий интерес к этой теме. Говорить о шотландцах означало говорить об Арно, думать о Жанне означало всколыхнуть самые сладкие воспоминания, которые стали теперь самыми горькими и жестокими. Однако Сара все еще продолжала рассказывать о новом коменданте, и, чтобы быстрее завершить разговор, молодая женщина спросила:
      - Как его имя?
      - Кеннеди, - ответила Сара. - Мессир Хью Кеннеди. По виду он тоже смахивает на дикаря, но это самый настоящий рыцарь.
      Во дворе звуки волынок постепенно удалялись, и Катрин слышала только приглушенные аккорды, напоминавшие тихие стоны. Вскоре смолкли и они.
      Болезнь отхлынула с той же стремительностью, как и накатила.
      В свое время ей открыла дорогу крайняя усталость молодой женщины, но теперь она была побеждена продолжительным отдыхом. Уже через два дня больная смогла встать с постели и устроиться около камина в высоком-кресле с подушками. Однако, когда Сара предложила надеть платье цвета палых листьев, Катрин его отвергла.
      - Нет! Отныне я буду носить только черное.
      - Черное? Но почему?
      Слабая, вымученная улыбка появилась на бледном лице молодой женщины.
      - Я по-прежнему графиня де Монсальви, но мужа у меня нет. Следовательно, я должна носить траур. Дай мне черное платье...
      Сара сочла за лучшее не возражать. Вынимая из сундука требуемое платье, она подумала, что ни один цвет так не подчеркивал ослепительную красоту Катрин, как черный. Графиня де Монсальви готовилась встретить нового губернатора Карлата в черном бархатном платье, черной бархатной шапочке с приколотой к ней черной муслиновой вуалью. Она пригласила мессира Кеннеди не из любопытства, а просто желая выяснить свое нынешнее положение. После болезни горе немного утихло, и она должна была думать, что предпринять дальше. Катрин привыкла смотреть в лицо трудностям и всегда предпочитала вступить в сражение, нежели выжидать благоприятного момента. К тому же она чувствовала, что ей необходимо действовать, ибо, сидя взаперти в этом замке, она могла бы лишиться рас--судка.
      Когда Кеннеди вошел в ее комнату, она вспомнила, что уже видела его при дворе Карла VII. Ошибиться было невозможно, ибо шотландец принадлежал к числу тех людей, чья внешность сразу врезается в память. Почти одного роста с Готье, он тоже был рыжим; но если волосы нормандца лишь отливали пламенем, то шевелюра шотландца была ярко-медного цвета, как и физиономия, обожженная, будто старый кирпич. У него были грубые черты лица, смягченные веселым, приветливым выражением. Вздернутый нос и прозрачные синие глаза делали его даже привлекательным, однако, когда он улыбался, показывая великолепные белые зубы, в нем проглядывало что-то хищное, и внимательный наблюдатель не стал бы слишком обольщаться внешним добродушием этой физиономии.
      И в самом деле, Хью Кеннеди, шотландский горец, пришедший во Францию вместе с Джеймсом Стюартом, графом Бьюкененом, был грозным и опасным воином. Под знаменами Бьюкенена, ставшего коннетаблем Франции, он честно сражался с англичанами, которых искрение. ненавидел. Как ни разорена была его новая родина, в сравнении с нищими, шотландскими горами она казалась ему восхитительной страной - страной, где он желал бы завершить свои дни. Стюарты получили в дар от короля лен д'Обиньи; к северу от Буржа, и эти земли стали центром притяжения для всех шотландцев, к большому неудовольствию добрых жителей Луары, которым приходилось терпеть постоянные набеги Кеннеди и ему подобных. Эти друзья Франции обращались с крестьянами едва ли не хуже, чем захватчики-англичане.
      Обо всем этом вспоминала Катрин, когда перед ней предстал новый комендант и с грацией, неожиданной для человека такого сложения, склонился в изящном поклоне, коснувшись пола перьями берета. Он был в странном одеянии своего народа, только вместо юбки носил облегающие шерстяные штаны в веселую красно-черно-зеленую клетку. Тот же узор повторялся на широком шарфе, которым был наискось перевязан измятый панцирь, надетый на колет из буйволовой кожи. На поясе висел кинжал длиной с римский меч и занятная сумочка из козлиной кожи. Войдя в комнату, Кеннеди поставил в угол свой шотландский меч, громадный двуручный клеймор, чье название стало боевым кличем шотландцев. Несмотря на вес и внушительные размеры этого традиционного оружия, Кеннеди легко управлялся с ним одной рукой.
      - Я не ожидал встретить здесь красивейшую женщину Франции, мадам, иначе я явился бы сюда гораздо раньше!
      Он говорил по-французски бегло и свободно, почти без акцента. Похоже, крестьяне многому его научили! Катрин улыбнулась одними губами.
      - Благодарю вас за комплимент, сеньор. Простите, что принимаю вас только сейчас. Мое здоровье...
      - Я знаю, мадам. Вам совершенно незачем извиняться, это я должен благодарить вас за оказанную милость. Я счастлив, что вижу вас, и вдвойне счастлив найти вас в добром здравии. Сегодня вечером мои солдаты споют в часовне "Те Deum" в вашу честь.
      Слушая его, Катрин начала надеяться на лучшее. Она боялась увидеть неумолимого тюремщика, но, судя по манерам шотландца, он не собирался исполнять эту роль. Сплетя пальцы и с силой сжав их своим привычным жестом, она предложила ему сесть и сразу же приступила к главному.
      - Я не знаю, сир Кеннеди, что сказал вам граф Бернар, посылая сюда, и мессир де Монсальви, принимая вас здесь, но я хотела бы знать, чего мне ожидать в будущем. Ответьте, прошу вас, я пленница?
      Лохматые брови Кеннеди поползли вверх, а глаза округлились.
      - Пленница? Но почему? Ваш супруг, с которым я давно знаком, доверил мне крепость и вас, говоря, что будет отсутствовать, по меньшей мере, несколько месяцев. Итак, мне оказана честь защищать Карлат и одновременно оберегать вас, мадам.
      - Прекрасно! - сказала Катрин. - Судя по всему, вы готовы потакать всем моим капризам, мессир. Мне хотелось бы предпринять небольшое путешествие. Вы дадите мне солдат для сопровождения?
      Она задала этот вопрос с чарующей улыбкой, однако шотландец не только не улыбнулся в ответ, но, казалось, разом потерял всю свою веселость. Лицо у него вытянулось, а лоб пересекла глубокая морщина.
      - Благороднейшая госпожа, - произнес он с видимым усилием, - это единственная просьба, которую я не смогу исполнить. Ни под каким предлогом вы не должны покидать Карлат... разве что захотите посетить Монсальви, но ив этом случае я должен буду доставить вас к достопочтенному аббату, оставив для охраны двух доверенных лиц..
      Руки Катрин вцепились в резные ручки кресла. В глазах ее сверкнула молния.
      - Вы понимаете, что говорите, мессир... Я кому вы это говорите?
      - Жене друга! - вздохнул шотландец. - Иными словами, той, которая доверена моему, попечению и которая мне дороже собственней семьи. Даже если мне придется в отчаянии и в муках сносить ваш гнев, я выполню свой долг и не нарушу слова, данного Монсальви. Вы же знаете, мы-братья по оружию...
      Опять!
      Молодая женщина, чувствуя, как в ней закипает раздражение, стиснула зубы. Доколе будет она жертвой этого вечного, непостижимого сговора мужчин! Они держатся друг за друга, как пальцы одной руки, и ничто, по-видимому, не, может разорвать этот союз. Она вновь стала пленницей, на сей раз в собственном замке. Придется прибегнуть к хитрости... а может быть, прорваться напролом? Шотландец был силен, но разве устоять ему против ее верного нормандца?
      Изящно повернувшись в кресле, Катрин жестом подозвала Сару.
      - Пришли мне Готье, - произнесла она с опасной кротостью, - у меня есть к нему поручение.
      - Простите, мадам, - ответила цыганка, - но Готье сегодня на заре ушел на охоту.
      - На охоту? Кто ему разрешил? Вместо Сары ответил комендант:
      - Это я разрешил ему, благороднейшая госпожа. Когда мы шли сюда, мои люди убили медведя. Самка, обезумев от ярости, стала бродить вокруг и уже успела убить одного крестьянина. Ваш слуга... между нами говоря, необыкновенный человек! Так вот, он попросил разрешения пойти на медведицу в одиночку. По его словам, в этой охоте ему нет равных. И должен признаться, я ему верю.
      Катрин вздохнула. Охота была страстью Готье. Когда бывший дровосек натыкался в лесу на свежий след зверя, он становился похож на старого боевого коня, услышавшего сигнал трубы. Но молодой женщине было почему-то неприятно, что он ушел бродить по лесам, вместо того чтобы тревожно ждать известия о ее здоровье.
      - Что ж, вы правильно поступили, мессир. Мой конюший любит только вольный ветер и большую дорогу. Он лучший охотник из тех, кого я знаю. Будем надеяться, что медведица от него не ускользнет...
      Она протянула руку, давая понять, что аудиенция окончена. Кеннеди взял ее руку в свои и почтительно поднес к губам.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25