Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Женщины у берега Рейна

ModernLib.Net / Современная проза / Бёлль Генрих / Женщины у берега Рейна - Чтение (стр. 11)
Автор: Бёлль Генрих
Жанр: Современная проза

 

 


Кроме вас, мне никто не пришел на ум. Конечно, мы едва знакомы, несколько лет тому назад я встречал вас у моего сына, потом на приемах и, естественно, знаю Германа Вублера, мы ведь члены одной партии. Но я много слышал о вас и вот подумал (встает, возбужденно делает несколько шагов) – только не смейтесь, пожалуйста… впрочем, если бы я боялся, что вы станете надо мной смеяться, я бы не пришел к вам. Так вот, сколько себя помню, я охотно посещал богослужения. Меня не надо было заставлять, и хотя это мне вменялось в обязанность, я не воспринимал ее как таковую, а во время войны и после нее богослужения стали еще большим утешением, даже потребностью…

Эрика Вублер. Со вчерашнего дня в Германе что-то переменилось, он пришел в смятение вроде вас…

Генрих фон Крейль. А вы даже не пошли к мессе, хотя, как я слышал, вчера еще не были больны.

Эрика Вублер. Я опять подслушивала, когда они – вы догадываетесь кто – здесь собирались, и всю ночь не спала, думая о погибших: о моем брате и родителях, о сорока послевоенных годах и обо всех торжественных богослужениях, где я неизменно в первом ряду, можно даже сказать издавна, представительствовала как своего рода дама второй руки, которой приходилось порой замещать первую даму. Я наслаждалась этим, испытывала чувства сродни вашим и всегда охотно посещала церковь, особенно вечерние мессы. Но вчера я побоялась взять на себя представительство прежде всего потому, что мне отводилось там почетное место. Я боялась, что со мной произойдет то, что произошло потом с вами и Германом. Мои нервы не выдержали бы, я начала бы кричать и всякое такое.

Генрих фон Крейль. Я едва выдержал до окончания мессы, хотя явился перед самым концом проповеди. Не прошел вперед, где для меня было занято место, а остался стоять позади – там я всегда чувствовал себя лучше, и вдруг, а может, и не вдруг мне показалось, что церковь пуста – и я тоже пуст. Сотрудники безопасности у входа задержали нескольких молодых людей, которые хотели войти, – может быть, они заполнили бы церковь, но их прогнали, как прогоняли всех, у кого не было приглашения, включая родственников священника. Меня же впустили по пригласительному билету. И вот я спрашиваю вас, дорогая Эрика Вублер: что это за месса?

Эрика Вублер. Месса в честь безопасности, дорогой граф, богослужение в честь оной. Вероятно, даже среди служек были сотрудники безопасности… Кстати, номер Три был там?

Генрих фон Крейль. Кто это – номер Три?

Эрика Вублер. Подойдите поближе. Я могу назвать его только на ухо, шепотом. (Генрих фон Крейль подходит ближе, наклоняется к Эрике, она что-то шепчет.)

Генрих фон Крейль. Нет, его я не видел. Не верится, чтобы он мог тут шнырять.

Эрика Вублер. И тем не менее.

Генрих фон Крейль. А он – что… католик?

Эрика Вублер. Почему бы нет? Выглядит он хорошо, вполне респектабелен, почему бы ему, пусть он и не католик, не явиться на торжественную мессу? Это же, так сказать, мероприятие государственного толка, в нем мог бы участвовать и советский посол. (Тихо.) Я знаю, отчего вам не по себе: Того, кого вы искали, там не было, они Его изгнали, в пресуществлении Он тоже не явился, не явился потому, что они грешны и продажны до мозга костей, впрочем, это не ново. Они даже не чувствуют своих прегрешений, позволяют себя подкупать, с восторгом приветствуют ракеты, боготворят смерть – все это не ново. А ново вот что: они не осознают вины, а тем более греха. Те же, кто помазал бы миром Его ноги, убивают себя, показывают грешникам язык… А другие, бессердечные, только и говорят что об отсутствии эмоций, диктате обстоятельств и деловитости. Драгоценное миро для Его помазания они выбросили на рынок, на биржу – черствые епископы, очерствевшие кардиналы, – они изгнали Его и служат торжественные мессы в честь безопасности, на которые не пускают тех, кто на богослужении служил бы Богу. Для нас нет там места, дорогой граф, – ни внутри, ни снаружи.

Генрих фон Крейль. Куда же деваться? (В отчаянии.) Я не могу так жить, мне страшно, я сойду с ума. А может быть, я уже спятил.

Эрика Вублер. Куда деваться? Возможно, туда, куда ушла ваша жена, о которой я так много слышала. Насколько я поняла, мать Карла бросилась в Рейн, когда Эрфтлер-Блюм появился у вас со своей компанией. Что ей открылось в его физиономии и физиономиях его сообщников – кстати, когда это было? По-моему, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, когда Карлу было пять лет, – не так ли? (Генрих фон Крейль кивает.) Герман тогда был еще ландратом, мы наслаждались жизнью, у нас был большой, жарко натопленный дом и много всякой снеди. Мне исполнился тридцать один год, я еще любила танцы и торжественные мессы. Что же произошло? Генрих фон Крейль. Порой мне казалось, что богослужения у нас стали партийнее, чем сама партия. (Задумчиво.) Мне было не по себе, хотя следовало бы не злиться, а задуматься, когда Карл отказался служить в армии и пошел в санитары ухаживать за слабоумными, когда он перестал посещать церковь… когда изрубил свой рояль… да, следовало бы, следовало бы… Но теперь у меня внутри только пустота, которую не заполняет даже печаль. И, дорогая Эрика, эта пустота порождена не только пышностью (качает головой), не только показной демонстративностью этих, как вы говорите, месс в честь безопасности – я нигде не нахожу утешения. Сегодня утром я отправился в церковь на обычную краткую мессу. Я надеялся, что вновь обрету веру там, где усталый священник негромко ведет богослужение в присутствии пяти-шести, самое большее восьми коленопреклоненных прихожан, Но и там, где не было показного действа, я не обрел желаемого. А ведь именно сегодня это так нужно мне, именно сегодня! Случилась беда. Мне надо принять решение, и это одному мне не по силам, вот почему я пригласил всех сюда. Дело в том, что (он робко смотрит на Эрику) мне предложили стать преемником Хойльбука, он собирается в отставку.

Эрика Вублер. Это дело рук Кундта, дорогой граф. О Боже, Боже, номер Четыре. Несомненно идея исходит от него, хотя ее мог подать и мой добрый Герман – ведь он снова помышляет о спасении государства…

Встает, испытующе оглядывает Генриха фон Крейля. Пока она говорит, в гостиную поодиночке и парами входят Карл фон Крейль, Катарина Рихтер, Ева Плинт, Эрнст Гробш, Лора Шмитц. Эрика продолжает говорить.

Рост, полагаю, метр семьдесят четыре, то есть выше среднего, седой, лицо, облагороженное скорбью по умершей жене, безупречное прошлое, его состояние вплоть до последнего пфеннига приобретено законно, граф, да еще католик. Или, может, в его прошлом есть изъян, о котором мы не знаем? Назовите его заблаговременно, пока Кундт не обратил этот изъян против вас.

Вошедшие рассаживаются, Карл и Катарина прислоняются к роялю.

Генрих фон Крейль. Самое ужасное в том, что я действительно не могу себя ни в чем упрекнуть, и это меня пугает. Вероятно, мне можно поставить в упрек его (указывает на Карла), но ему уже тридцать восемь, он сам отвечает за свои сумасбродства. Я люблю его, хотя внук, им зачатый и рожденный ею (указывает на Катарину), не носит моей фамилии. Своим богатством я обязан земле и небу, с которого оно упало. Не моя вина, как и не моя заслуга, что скудные пастбища – а их было много, и мы владели ими несколько столетий, сдавая в аренду несчастным безземельным крестьянам, – внезапно резко подскочили в цене, ибо на них начали строить электростанции, казармы, жилке дома… Так земля превратилась в земельные участки. Но я чувствую себя без вины виноватым, и единственное, что меня печалит, это смерть жены, ход вещей и положение в мире. А вот мой сын, который отвернулся от всего, что мне было дорого – Запада, церкви, традиций, – меня не печалит. Главное, что он не отвернулся от справедливости, а также от Того, кого я больше не нахожу. Я пуст, словно меня выпотрошили, и боюсь всего, что могло бы заполнить эту пустоту. А теперь я спрашиваю вас первую, Эрика: пойти мне в преемники Хойльбука или нет? У меня еще есть шесть часов на раздумье.

Эрика Вублер. А кого бы могли взять вместо вас?

Генрих фон Крейль. Димплера, он согласится без колебаний, но первая кандидатура – я.

Эрика Вублер. Вот черт! Ведь Димплер – это приятный, мягкий, улыбчивый человек, милый фокусник, эдакий энергичный симпатяга. Он и хороший танцор и истинно верующий. Кажется, мог бы изобрести компромисс: точно зная, что, потребовав сто процентов, получит только сорок два, он, когда ему дают сорок три с половиной, трубит победу, ибо не подозревает, что ему с легкостью дали бы и сорок восемь и что основания для торжества имеет не он, а другая сторона. Димплер! Какая находка… Нет, дорогой граф, уступите ему дорогу. Он молод, ему сорок восемь лет, он полон сил, католик. (Смеется.) Очень, очень мил, даже обаятелен. Кундт – мошенник и понимает это, а Димплер из тех, кто не сознает своей принадлежности к той же породе. (Качает головой.) Вы смотрелись бы тут невероятной фальшивкой, симуляцией подложных фактов.

Генрих фон Крейль (обращается к Лоре Шмитц, сидящей на стуле). Ваше мнение, дорогое дитя? Моя невестка Ева попросила посоветоваться с вами, хотя не знала, по какому поводу мне нужен ваш совет. Вы знакомы с Хойльбуком?

Лора Шмитц. Да. Он внушает мне симпатию, хотя (пожимает плечами), будь он мне даже несимпатичен, это не имело бы значения.

Генрих фон Крейль. А если бы преемником Хойльбука стал я? Лора Шмитц (улыбаясь). Вы были бы мне еще симпатичнее, и, возможно, это было бы мне выгодно, поскольку вы отец Карла, а я сейчас живу в его семье.

Генрих фон Крейль. Вряд ли я смогу оказаться полезным вам или Карлу, да он этого и не захочет. А вы думаете только о своих выгодах?

Лора Шмитц (не сразу). У меня есть друзья, к которым я привязана, есть чувства. Я не собиралась навеки оставаться у Плуканского, хотя он был добр ко мне, одевал, давал деньги, и я могла даже кое-что уделять родителям, а однажды спас от тяжелого наказания моего брата. Тот пытался ограбить банк, но совершил единственную глупость, которую в таком деле можно совершить, – попался. Плуканский нашел адвоката, это стоило больших денег, и братец дешево отделался – получил условное наказание.

Генрих фон Крейль (внимает с удивлением). Значит, главное – не попасться? А не соблюдение… (Запинается.)

Лора Шмитц. Законов и порядка, хотите сказать? Кет, не это. Главное вот что: всякому хочется иметь то, что есть у других, а чтобы это получить, приходится совершать дела, на которых нельзя попадаться. Я тоже читаю газеты, граф, смотрю телевизор, слушаю радио. И когда попадаются те, у кого, собственно, не было нужды заниматься нечистыми делами, у кого сотни тысяч и миллионы в кармане… когда я читаю, что сегодня у них сердечный приступ, а завтра они, загорелые и сияющие – сама невинность! – появляются в суде, и я вижу, как они стоят перед судом, как отвечают парламентской комиссии – с улыбочкой, благодушно и при этом смеются, – так неужели я, именно я должна соблюдать законы и верить в порядок? Я никогда не занималась грязными делишками, не украла в магазине ни единой мелочи, боялась попасться… Мы, мы не можем с улыбкой победителя войти в суд, мы осуждены еще до произнесения приговора.

Я выросла в запущенных бараках, работала на химзаводе, в цехе, где уже с раннего утра меня тошнило. В семнадцать я оказалась на панели, там познакомилась с Плуканским, и он взял меня к себе. Да, вероятно, он был, как это называется, кор-рум-пирован, но ко мне, не могу объяснить почему, относился хорошо… Коррумпирован? Что это такое?… Плуканский даже послал меня на курсы, чтобы я получила хоть среднее образование; он распорядился возить меня туда на служебной машине, что было, конечно, как это называется, не-кор-рект-но. Собирался кое-что оставить мне по завещанию, но внезапно умер, и теперь все захватят эта противная старуха, его мамаша, и его жена, которая, кажется, довольно милая.

Закон и порядок? (Смеется.) Есть только одно: любовь и верность, но не вера. Для моего меньшого брата я бы сделала все, буквально все, будь он даже убийцей. Закон и порядок… Мы не можем позволить себе, граф, такую роскошь, ее не позволяют себе даже те, кто мог бы себе позволить. А значит – вы или Хойльбук? Вы мне симпатичны, так что валяйте, даже если я не получу от вас выгод, пожалуйста. Меня ваше назначение волнует не больше, чем то, кто станет папой римским или папой не римским. Я хочу учиться, получить профессию, работать. Может быть, потом я признаю закон и порядок… Прошу прощения, но это вы заговорили о законе и порядке… В данный момент я могу их соблюдать, потому что они (указывает на Карла и Катарину) добры ко мне и я их очень люблю. Я читаю, смотрю телек, слушаю радио, учусь. Когда я получала отметки, даже плохие, около каждой стояла приписка: «Она не глупа». Так что буду учиться, пока смогу себе это позволить…

Генрих фон Крейль (слушает с открытым ртом, качая головой). Скажите, милое дитя, разве вы не католичка?

Лора Шмитц. Католичка. Только, пожалуйста, не называйте меня «милое дитя», очень прошу. А то все ко мне так обращались: и учителя, и священники, и попечительница, и дамы из благотворительного общества, которые приносили нам пакеты с едой, а когда мне исполнилось четырнадцать, совали коробочку противозачаточных пилюль, так как были уверены, что мы, как они выражались, предаемся разврату… Настал день, когда я их возненавидела, особенно одну дамочку, которую видела по телевизору; она, кажется, из вашей партии, граф, не первой молодости, но недурна собой, подвижна, элегантна. Однажды я сказала ей, что хотела бы элегантно одеваться и хорошо выглядеть, так же, как она. Телевизионная дама пришла в ужас и ответила: этого Иисус Христос не имел в виду… Другая дамочка собралась даже упрятать меня в монастырь. Так что, пожалуйста, не говорите мне «милое дитя»… Меня зовут Лора, и вы можете обращаться ко мне на ты. И прошу, очень прошу не касаться религии. Она для тех, кто улыбается перед судом. Для тех, у кого миллионы.

Генрих фон Крейль (с ужасом слушает ее, качает головой, робко обращается к Эрнсту Гробшу). Ну, а вы, господин Гробш, как вы полагаете? Принимать мне это предложение или нет?

Эрнст Гробш. Коль уж меня спрашиваете, вы обязаны его принять. Обязаны. Другого государства у нас нет, нет и не будет, а лучшего и подавно. Оно выпестовало нас, а мы – его. Как я слышал, Хойльбук ушел в отставку, потому что не мог больше выносить всю эту грязь. Вы же обязаны все вынести и убрать ее по возможности. У меня детство и юность были хоть и не такими тяжелыми, как у Лоры, но все же ненамного лучше. Как и Лора, я презирал все связанное с попами, а теперь по воскресеньям регулярно хожу в церковь. Да, это невероятно – может, я спятил. Но еще невероятнее то, что теперь, когда меня тянет в церковь, я больше не появляюсь там. Я карьерист, я хотел продвинуться в жизни, а без церкви тут не обойтись. Я ненавидел Плуканского, моя мечта – такое государство, в котором вот эта самая Лора поняла бы, что прекрасно, да, прекрасно соблюдать законы, даже если другие их нагло и безнаказанно попирают. Понять, что такое наш закон, а не их. Хойльбук не мог, видите ли, выносить нечистот, которые затопляют нас из всех старых клоак. Вы, граф, обязаны терпеть эту вонь. Не уступайте место Димплеру! Его даже не назовешь продажным, у него лишь чертовски чувствительный нос. Он мне напоминает надсмотрщика на галерах, который держит у носа флакон духов, чтобы не нюхать жуткой вони пота, кала и мочи, поднимающейся снизу. Боюсь только, что не смогу найти у вас ни одного изъяна.

Генрих фон Крейль. Моя жена ушла от нас… я не сумел ее удержать.

Эрнст Гробш. Тогда устраните все, что довело вашу жену до самоубийства, все, что она узрела в лицах Эрфтлера-Блюма и его сообщников и что вы сами могли распознать на лице Димплера, – ухмыляющуюся самоуверенность, которая написана на физиономиях тех, о ком Лора читает и слышит, кого видит на телеэкране и кто бессилен заставить ее отнестись всерьез к какому-нибудь закону. Видимо, вам следовало внушить вашей жене уверенность, которая, несомненно, есть в вас, что те господа не вечно останутся нашими господами. Итак, я голосую без всяких оговорок – да, вы должны принять этот пост.

Генрих фон Крейль молча поворачивается к Еве Плинт.

Ева Плинт. Я начинаю прозревать, понимать, что такое политика. Прежде я в ней не разбиралась, думала, что это игра ради самой игры, без каких-либо последствий. Я была не легковерной, но легкомысленной. Только этой ночью до меня стало доходить, что Гробш, мой Эрнст Гробш, именно потому, что он циник, действительно верит, что может кое-чего добиться. Ладно, от Хойльбука можно избавиться, но как ты, пока еще мой свекор, как ты сумеешь избавиться от таких, как Кундт, Блаукремер, Губка, который опаснее, чем все они, вместе взятые? И почему Губка обладает такой властью?…

Карл фон Крейль. Может статься, что от Губки мы избавимся. На рассвете, когда он пробирался к Блаукремерше, его подстрелила охрана Блаукремера. Непонятно, почему он не воспользовался воротами – ведь для него они не были заперты. Может, им овладел романтический порыв: к любимой женщине надо пробираться на рассвете через кустарник. Полная загадка. Факт один: он проник в парк сзади и упорно лез дальше, хотя охрана обнаружила его, окликнула, даже осветила прожектором и предупредила, что будет стрелять. Мне кажется, он намеренно подвергал себя опасности. Вы ведь знаете, каково телохранителям: месяцами шум, гам, напряжение, нервы взвинчены, недавно один даже пальнул в ногу своему товарищу… А тут кто-то ползет на четвереньках восемьдесят, а то и сто метров по парку к вилле. Может, они его не знали, а может, тот, кто стрелял, как раз и знал, кто он. Губку никогда особенно не уважали.

Эрнст Гробш. Откуда вам это известно?

Карл фон Крейль (с улыбкой). У меня есть свои люди, свои источники информации. Сообщат об этом, вероятно, только вечером, так что прошу пока мою информацию не разглашать. Просто мне не хочется, чтобы Ева боялась кого-то, кого уже, возможно, не следует бояться. Однако не исключено, что он выживет.

Генрих фон Крейль. И зачем такой, как он, подвергает себя подобной опасности?

Карл фон Крейль. Любовная тоска.

Эрнст Гробш. Губка – и любовная тоска?

Карл фон Крейль. Почему бы и нет? Губка – романтик. А что?

Ева Плинт. Хорошо, может быть, мы от него избавимся. Горевать особенно не буду, хотя, наверное, следовало бы. Но кто и как освободил нас от Губки? Кто? Полиция, полицейский, к тому же по ошибке! Так что совсем не политика освободила нас от него. (Все, особенно Гробш, с недоумением взирают на Еву.) Да, я кое-чему научилась. Уж не рассчитываете ли вы на то, что Кундта, Блаукремера и иже с ними тоже случайно застрелит полиция? Способны ли вы вообще пожелать такое? Нет, дорогой свекор, ты не смеешь стать преемником Хойльбука, ты превратишься в икону… даже в иконостас, за которым будут разыгрываться и скрываться ужасные вещи. А теперь ваше слово, Катарина…

Катарина Рихтер. Я не хочу ссылаться на себя – официантке было бы бестактно рассказывать, как она познакомилась с вами и какими вы ей показались. Вас, дорогой мой несостоявшийся свекор, я всегда видела спокойным и серьезным, порой печальным, причем вы всегда уходили домой до того, как начиналась большая пьянка, приносившая нам хорошие чаевые. И теперь как подруга вашего сына я говорю: вы должны принять этот пост. У меня не было нищего детства, я всегда была сыта и в тепле, хотела пробиться в жизни и пробилась. Закон и порядок не были мне чужды. Матушка моя всегда гордилась тем, что за ней, по ее выражению, нет никаких проступков, хотя вокруг она видела предостаточно грязи и коррупции. Сама я лишь однажды залезла в кассу и взяла то, что мне причиталось. Это назвали кражей, но я настаиваю, что взяла эти деньги по праву. Мой отец был добр, но беден, этот разорившийся граф очень хотел удочерить меня и жениться на моей маме. А она была бы рада выйти за него замуж, не будь он графом. По-моему, это несправедливо (смеется), графы тоже люди. Однако и я не хочу выходить замуж за этого графа. (Указывает на Карла.) Останавливает меня только титул. В титуле, который прикрывает тех, кто производит впечатление, не соответствующее действительности, заключается опасность. Вы тот человек, который мог бы еще глубже познакомить меня с законом и порядком.

Карл фон Крейль (подходит к отцу, обнимает его). В обеих ипостасях – как сын и гражданин – я заявляю: нет. Гражданин во мне говорит: ты выглядишь слишком хорошо, ты слишком добр, титуловать тебя станут «демократический граф», а это опасно для жизни. (Качает головой.) Нет. Такого государства, для которого ты мог бы служить вывеской, нет и не может быть. Как сын я говорю тебе: ты не выдержишь – не забывай, что тебе уже семьдесят, а оратор и актер ты не блестящий. В каждой своей речи тебе придется мучиться и лгать.

Генрих фон Крейль (улыбаясь). Ты забываешь о штучке на моем «мерседесе», которую ты мог бы получить без труда.

Карл фон Крейль (улыбаясь). Ты знаешь, что я обязан завладеть этим нелегально, причем обязан в договорном порядке, а мое чувство долга тебе известно. Нет, пусть этот пост займет Димплер, он вполне подойдет: хитер, но не подлец. (Тихо.) Тебе пришлось бы принять Плониуса, и принять вежливо, да и не только его. Ты стал бы… просто не знаю, кем бы ты стал.

Генрих фон Крейль (обращается к Эрике), Куда же мне деваться? Вы уйдете в Рейн?

Эрика Вублер. Нет, останусь на берегу. Только здесь я чувствую себя на родине. (Тише.) Не торопитесь сами. (Еще тише.) И с этим делом тоже. Пусть им займется Димплер. (Встает, надевает халат, подходит к роялю, садится за него, поднимает руки и опускает их.) Не могу. Кто снимет проклятие с этого инструмента? (Смотрит на Карла.) Вы?

Карл фон Крейль. Нет, не могу, больше не могу играть на рояле, с трудом выношу его звуки.

Эрика Вублер (оглядывается на Генриха фон Крейля). А вы умеете играть?

Генрих фон Крейль. Нет и не учился.

Эрика Вублер. Значит, нет никого, кто снял бы проклятие? Ева… (Ева мотает головой, Гробш тоже отмахивается.)

Лора Шмитц (выходит вперед). Какое проклятие? Я умею немножко бренчать, если вас это устроит.

Эрика Вублер. Вы учились?

Лора Шмитц. Не по-настоящему. Я работала в ресторанчике, там было старое пианино, и одна официантка умела играть, она меня немного и научила, – попробовать, что ли? Боюсь только, что это не та музыка, к которой вы привыкли.

Эрика кивает, Лора садится за рояль и наигрывает какой-то сентиментальный шлягер. Когда входит Бингерле, она перестает играть. Бингерле около шестидесяти, он среднего роста, лицо у него добродушное, в руке небольшой портфель. Эрика и Генрих фон Крейль оцепенело смотрят на него. Он кладет портфель на рояль, подходит к Эрике, хочет поцеловать ей руку, но она прячет ее, качая головой.

Бингерле. Я хотел поблагодарить вас, Эрика, не только за былые суп, хлеб, глазунью и сигареты – и сорок лет спустя я ощущаю их вкус… Спасибо также за то, что вы сделали для меня у Штюцлинга. Все вышло не так, как вы предполагали. Свобода обернулась несвободой. Маленький пансион на швейцарской границе оказался для меня хуже тюрьмы. Пресса, радио и телевидение атаковали меня, я поднял руки и сдался. Я выразил раскаяние, признал ошибки… Ваша же ошибка, дорогая Эрика, состояла вот в чем: ваши благородные намерения не соответствовали моим благородным мотивам – у меня их просто никогда не было. Тем не менее я вам благодарен.

Эрика Вублер. И теперь вы явились с поручением Кундта?

Бингерле. Да. (Берет портфель с рояля и передает его Карлу фон Креплю.) Догадываетесь, что в нем?

Карл фон Крейль. Да. Вероятно, вещественные улики моих легально-нелегальных действий. И квитанции.

Бингерле. Квитанции все, улики не полностью – их только десять. Первые в самом деле были для русского, он их взял, или, точнее говоря, они исчезли вместе с ним. Остальные десять числились за ним фиктивно. (Повернувшись к Генриху фон Крейлю.) Тем самым устранено все, чем действия вашего сына могли повредить вам. Вы знаете, какая просьба стоит за подарком господина Кундта?

Генрих фон Крейль. Можете забрать свой портфель. Я не приму подарков от Кундта. Я не несу ответственности за действия моего сына. В прошлом Карла есть еще кое-какие неясности (качает головой), но не они мешают мне принять предложение.

Карл фон Крейль (берет портфель). Я возьму его и сохраню. Что же касается других неясностей в моем прошлом, то ведь нет ни состава обвинения, ни улик, ни моего признания. Кстати, я приму предложение Кренгеля. Итак, демонтаж рояля переносится в область искусства, а искусство свободно, отец.

Генрих фон Крейль. Прежде чем я умру со смеху, сын мой, послушай; искусство свободно, пока художник сам или с помощью меценатов достает материал для своих работ. Тебе же требуется материал весьма дорогостоящий, и едва ли он был предоставлен тебе добровольно. Хорошо, конечно, что нет ни улик, ни состава обвинения, но оставим это. А теперь я хотел бы посмеяться, особенно вместе с вами, Эрика, потому что никто, кроме нас, не знает, что являет собой Бингерле.

Карл фон Крейль. Я знаю.

Генрих фон Крейль. И посмеешься вместе с нами?

Карл фон Крейль. Вообще-то люблю смеяться, но сейчас не буду. Смеяться над этим не могу.

Генрих фон Крейль. А вы, Эрика?

Эрика Вублер. Нет (хватается за сердце, вздыхает), мне не до смеха, пока я не узнаю, примете вы пост или нет.

Генрих фон Крейль. Не приму. Я полагал, что это уже ясно всем. И знаете, кто меня больше всего убедил в необходимости такого решения? Вон та молодая дама (указывает на Лору), которую я больше не буду называть «милое дитя». Она меня убедила. Димплер с делом справится, а в остальном – да помилует вас Губка и да услышит вас Губка.. '

С диким смехом покидает комнату. Все с ужасом смотрят ему вслед. Карл берет портфель и быстро идет за отцом.

Глава 12

Кренгель (стоит в большом пустом зале, где находится только рояль,– в правой его руке топор, в левой – сигарета). Концерта не будет, художественное представление отменено, и мне ничего не стоит раздолбать эту штуку. Но зачем? (Кладет топор.) Хильда улетела, я проводил ее в аэропорт, она обняла и поцеловала меня, сказав на прощанье, что очень любит меня и жалеет. А вот этого она не знала и никогда не узнает. (Достает из кармана авиабилет и бросает его на рояль рядом с топором.) Я заказал себе место в самолете рядом с ней, но в последний момент передумал. Что мне делать на Кубе или в Никарагуа, хотя я и не знаю, чем заняться здесь. Капспетер добился своего, я капитулировал, и он перехватил банк, так же как многие другие банки, которые перехватил, когда началась ариизация, буквально за десятую долю стоимости. Причем законно. Ему не хватало только старого фамильного банка с хорошими связями и чистым прошлым. Такого, как наш. Теперь он у него есть… Когда в стране конфисковывали еврейские вклады, я бежал – бежал в армию. Мы все предоставили государственному уполномоченному, я же стал казначеем. Банк не был экспроприирован, только поставлен под принудительное управление, но где-то каким-то образом, всегда закулисно, Капспетер участвовал в этом. Он всегда и во всем участвовал – в церковных и государственных делах, в банковских сделках. Тихий человек с почти неотразимым обаянием. Его обаянию и неотразимости, умению придать незаконному пристойно законный вид они обязаны тем, что Швейцария приняла их золото. Добыча победителя всегда законна. Я же совершил большой промах, не желая больше иметь дела с золотом после того, как моя горячо любимая жена Анна отказалась принять от меня золотые украшения. Она сказала: «А ты точно знаешь, что они не из золотых коронок убитых и не из тех украшений, что у них отняли, прежде чем убить?» С тех пор я не имел дела с золотом, а с акциями «Хивен-Хинта», которые Губка предлагал даже мне, и подавно.

После того как Хойльбук ушел в отставку, а Димплер стал его преемником, меня медленно, но верно подталкивали к банкротству. Пошли слухи, а слухи для банка вроде нашего смерти подобны: начали поговаривать о нашей неплатежеспособности, а когда все клиенты один за другим стали изымать свои вклады, мы вскоре оказались на грани банкротства. Капспетер помог мне. Он выручал меня дважды, трижды, доброжелательно и великодушно, пока – так я полагаю – Губка не запретил ему это делать, чем-то пригрозив. Я уже не мог гарантировать безопасность моих клиентов. В конце концов я был обязан спасти их вклады, а у Капспетера они обеспечены. У него все безопасно, с гарантией. Фирма как таковая остается, я даже вхожу в наблюдательный совет, получаю директорское жалованье. Недаром какой-то американец придумал крылатое выражение: надежнее купить банк, чем ограбить его.

Но я до такого метода не дорос. Самый надежный и абсолютно законный способ ограбления банка – купить его, предварительно загнав в тупик. Новый вид ариизации. Я радуюсь, что клиенты мои в безопасности – я, увы, не мог им ее обеспечить. (Берет топор.) Нет. (Снова кладет топор.) Насколько я понимаю Карла, он хотел поразить деньги в самое сердце, однако (качает головой) у денег нет сердца, они неуязвимы. Наш банк расцветет под руководством Капспетера, он начнет спекулировать золотом, наберет столько акций «Хивен-Хинта», сколько сможет. На сей раз он станет ариизировать, европеизировать и американизировать все попавшие к нему банки. Он финансовый гений.

Ну, а я все еще думаю о золоте из зубных коронок. На какой же бирже им торгуют? Эти мысли мешали мне быть хорошим банкиром, зато я был неплохим отцом и мужем хорошей женщины, которая возненавидела светское общество после того, как увидела снимки газовых камер. До конца своих дней она избегала душа, говоря: «Кто знает, что оттуда польется, кто и что туда влил». Нет, она не была сумасшедшей, но я до сих пор не уверен: не покончила ли она самоубийством, когда однажды легла в постель и больше не встала. Физически и психически здоровая женщина.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12