Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Собрание сочинений в трех томах (Сказки, Том 1)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Бажов Павел Петрович / Собрание сочинений в трех томах (Сказки, Том 1) - Чтение (стр. 17)
Автор: Бажов Павел Петрович
Жанр: Отечественная проза

 

 


      - Бревно ты еловое, а не воевода! Гоняешь людей бестолку, будто им другого дела найти нельзя. Ты мне так сделай, чтобы утеклец сам повинную принес и чтоб другим неповадно было в бега кинуться! Поленом тут кормить надо, а не калачами.
      И сейчас же велел привести Тимофея с сыновьями, под батоги их поставил. Пусть, дескать, другие казнятся, что их семьям будет, ежели кто бежать удумает. Потом велел Тимофея и всю семью, от старого до малого, отправить на самую тяжелую работу - соль в кулях перетаскивать к пристаням, а дом и все добро на себя перевел.
      Дознался тоже Строганов, какие люди в карауле стояли, когда Василий ушел, и велел их батожьем бить и на солетаску нарядить с той только разницей, что семейных у этих людей в своих избах оставил.
      Как поехать из города, велел Строганов народ собрать и погрозился:
      - Кто увидит утеклеца Ваську да не доведет мне, тому это же будет!
      Сказывали потом, что Тимофей после батогов-то недолго проработал, а братья живы. Ну, а воеводина дочь вскорости за строгановского приказчика замуж вышла. На свадьбе перед подружками своими, сказывают, похвалялась вот-де я какая, глазом мигну, так любого парня вокруг пальца оберну! Головы не пожалеет, прибежит по моему зову. Вон по весне позвала в сад кормщика Василья, а сама батюшке сказала, чтоб хорошенько этого холопа проучил. Пусть свое место помнит!
      Выслушал все это Василий, да и говорит:
      - Спасибо тебе, Аленушка, осветила мне дорогу. Теперь знаю, что делать. Коли Строганов придумал кормить моих поленом, так и от меня ему мягких не будет! А ту змею ногой раздавлю! - Потом вздохнул: - Эх, не знал, не ведал, что моя лебедушка верная через двор живет.
      Алена и отвечает:
      - Слово скажи - за тобой пойду.
      Василий подумал-подумал и говорит.
      - Нет, Аленушка, не подходит это. Вижу, вовсе трудная у меня дорога пойдет. Семейно по ней не пройдешь.
      - Коли, - отвечает, - так тебе сподручнее, вязать не стану. Иди один!
      Василий притуманился:
      - Ты, Аленушка, все ж таки подожди меня годок-другой!
      Алена так и вскинулась:
      - Об этом не говори, Василий Тимофеич! Один ты у меня. Другого лебедя в моих мыслях весь век не будет.
      Тут наслезилась она девичьим делом и подает ему узелок.
      - Возьми-ко, лебедь мой Васенька! Не погнушайся хлебушком с родной стороны да малым моим гостинчиком. Рубахи тут да поясок браный. Носи - не забывай!
      Подивился Василий вещему девичьему сердцу, как она вперед угадала, что придет, сам чуть не прослезился и говорит:
      - Не осуди, моя лебедушка, коли худо про меня сказывать будут.
      - Худому про тебя, - отвечает, - не поверю. Сам тот худой для меня станет, кто такое о тебе скажет. Ясным ты мне к сердцу припал, ясным на весь век останешься!
      На том они и расстались. Ушел Василий, никому больше не показался.
      Вскорости слух прошел: появились на строгановских землях вольные люди. В одном месте соленосов увели, в другом - приказчика убили, его молодую жену из верхнего окошка выбросили, а дом сожгли. Дальше заговорили, - поселились будто эти вольные люди - в береговой пещере пониже Белой реки и строгановским караванам проходу не дают. И вожаком будто у этих вольных людей Василий Кормщик.
      Строгановы, понятно, забеспокоились. Чуть не целое войско снарядили. Тем людям, видно, трудно пришлось, - они и ушли, а куда - неизвестно. Слуху о них не стало.
      О Василье в городке и поминать перестали. Одна Аленушка не забыла:
      - Где-то лебедь мой летает? Где он плавает?
      Сколь отец с матерью ни бились, не пошла Алена замуж. Да и женихов у ней не много было. Она, видишь, хоть пригожая и на доброй славе была, а сильно рослая. Редкий из парней подходит ей в пару, а она еще подсмеивалась:
      - Какой это мне жених! Ненароком сшибешь его локтем, - на весь городок опозоришь.
      Так и осталась Алена одна век вековать. Как обыкновенно рукодельницей стала, - ткальей да пряльей. По всему городу лучше ее по этому делу не было. Да еще любила с ребятишками водиться. Всегда около нее много мелочи бегало. Алена умела всякого обласкать. Кого покормит, кого позабавит, кому песню споет, сказку скажет. Любили ее ребята, а матери прозвали Аленушку Ребячья Радость и, как могли, ей сноровляли.
      Годы, конечно, всякого заденут: малому прибавят, у старого из остатков отберут, не пощадят. Отцвела и наша Аленушка. Присеваться волос стал, черную косу белые ниточки перевили, только глаза ровно еще больше да краше стали.
      К этой поре старые хозяева Строгановы все перемерли. На их место сыновья заступили. Народу на Чусовой умножилось. Сибирского хана сын с войском нежданно-негаданно на Чусовской городок набежал. Еле отбились горожане. По этому случаю старики про Василия вспоминали:
      - Вот бы был наш Тимофеич дома, не то бы было. Спозаранок бы он разведал про незваных гостей и гостинцев бы им припас не столько. Напредки забыли бы дорогу к нашему городу! Дорогой человек по этому делу был. Зря его загубили!
      Вскорости после этого слух прошел - к Строгановым поволжские вольные казаки плывут, а ведет их атаман Ермак Тимофеич.
      - По всея Волге на большой славе тот человек. Не то что бухарские и других земель купцы его боятся, и царские слуги сторонкой обходят те места, где атаман объявится, И ватага у того атамана наотбор.
      У него, видишь, не было той атаманской повадки, чтоб на свою руку побольше хапнуть. Он и других к тому не допускал. По этому правилу и ватагу составил. Чуть кто неустойку окажет, такого сейчас из ватаги долой.
      - Нам, - скажет атаман, - с такой слабиной людей не надо! Как тебе ватага поверит, коли ты о себе одном стараешься. Иди на все стороны да со мной, гляди, напредки не встречайся, а то худой разговор выйдет!
      И крепко то атаманское слово было. Не помилует и того, кто надумает поблажку в таком деле дать да и отговаривается, - не доглядел экого пустяка.
      - Это, - отвечает атаман, - не пустяк, потому - может раздор в артели сделать. В первую голову всяк за этим гляди, чтоб у нас все шло на артель, в одну казну, в один котел!
      За это будто атамана и прозвали Ермаком, как это слово по-татарски, сказывают, котел обозначает на всю артель. А Тимофеичем, видно, по отцу величают, как обыкновенно у вас ведется. И еще сказывали, - не любит атаман Ермак, чтоб ватажники себя семьями вязали. Сам одиночкой живет и других к тому склоняет:
      - Трудная наша дорога. Не по такой дороге семейно ходить да детей ростить.
      Слушает эти разговоры Алена и дивится:
      - Его слова! И Тимофеичем величают. Не он ли? Лебедь мой, Васенька?
      К осени опять слух донесся:
      - К Строгановым на Каму приплыл атаман Ермак с войском. По осенней воде пойдут на стругах вверх по Чусовой сибирского хана воевать. Скоро атаман с казаками в Чусовском городке будет.
      Все, понятно, ждут. Как пришла весточка, в какой день будут, весь народ из городка на берег высыпал, и Аленушка туда же прибежала. Завиднелись струги. Легко против осенней воды на веслах идут. Песни казаки поют. Поближе подходить стали, в народе говорок пошел, как диво какое увидели.
      Глядит Алена, а у переднего струга два лебедя плывут и на шеях у них как искорки посверкивают: у одного красненькая, у другого синенькая.
      Как стали струги к берегу подваливать, лебеди поднялись с воды, покружились над городком и на восход солнца улетели. Первым на берег атаман вышел. Годов за полсотни ему. По кучерявой бороде серебряные струйки пробежали, а поглядеть любо. Высок да статен, в плечах широк, бровь густая, глаз веселый да пронзительный. Одет ровно попросту, - не лучше других казаков. Только сабля в серебре да дорогих каменьях.
      Глядит Алена -он ведь! Он самый! - а все признать не насмелится. Да тут и углядела - рубаха-то у атамана пояском ее работы опоясана. Чуть не сомлела Аленушка, все ж таки на ногах устояла и слова не выронила. Стоит белехонька да с атамана глаз не сводит.
      А он своим зорким глазом еще со струга Аленушку приметил и по девичьему убору догадался, что незамужницей осталась.
      Поздоровался атаман с народом, потом подошел к Аленушке, поклонился ей, рукой до земли, да и говорит:
      - Поклон тебе низкий от вольного казацкого атамана Ермака, а как его по- другому звать-сама ведаешь. Не обессудь, моя лебедушка, что в пути запозднился. Не своей волей по низу до седых волос плавал, когда смолоду охота была против верховой воды плыть. И на том в обиде не будь: не забывал тебя и поясок твой ни в бою, ни в пиру с себя не снимал.
      Поговорили они тут. Понял тогда народ, кто есть донской казак атаман Ермак, какого он роду-племени, в каком месте его лебедушка ко гнезду ждала. Два дня, а то и три простоял Ермак с своим войском в Чусовском городке. Не один раз за те дни с Аленушкой побеседовал. Всю свою жизнь ей рассказал. Как он братьев да друзей своих из неволи вызволил, как с ними строгановские караваны топил, как потом на Дону казачил да по Волге гулял. Ну, все как есть. И про то объяснил, почему на Чусовую пришел.
      - Много, - говорит, - в нашу казну богатства добывали, а нет против того, какое мне лебеди по нашей реке в горах показывали.
      Вот и надумал тем богатством себе и всей ватаге - головы откупить, а кому не случится голову свою вынести - тому добрую память в людях оставить. Лебеди как подслушали мою думу... Давно их не видал, а тут оба появились и будто манят плыть, куда надумал. Всю дорогу с нами плывут, а где остановка - улетают, и всегда в ту сторону, куда дальше путь идет.
      В осенний праздник, в Семенов день, собрался атаман дальше плыть. Из Чусовского городка народу в войско прибыло. Ну, и проводы вышли вроде как семейные, потому - с заезжими казаками своих отправляли. На берег многие так семьями, и шли, - кто брата, кто сына провожал.
      Аленушка рядом с атаманом шла. Она, конечно, годами на другую половину жизни, клонилась,, а красоту свою не вовсе потеряла. Принарядится праздничным делом, так еще заглядишься.
      Атаман тоже для такого случая приоделся. Верховик на шапке малиновый, кафтан, цветной парчи, рубаха дорогого шелку, а сабля и протчая орудия глаза зажмурь. И то углядели люди - новый у атамана поясок. Широкий, такой, небывалого узору: по голубой воде белые лебеди плывут. Это, видно, Аленушка опоясала своего лебедя на незнамую дальнюю дорогу.
      И вот идут они, как лебедин да лебедушка. Оба высокие да статные, красивые да приветные, как погожий день в осени. Далеко их в народе видно. А кругом ребятишки - мелочь вьются. Это аленушкины прикормленники да приспешники со всего города сбежались. Известно, большому лестно, а малому и подавно охота близко такого атамана поглядеть, рядом по улице пройти.
      Как атаман на берег, так лебеди - на воду, сразу кверху поплыли, оглядываются да покрикивают:
      - Клип-анг! Клип-анг!
      Вроде поторапливают:
      - Пора, атаман! Пора, атаман!
      Тут атаман простился с народом, с Аленушкой на особицу, сам на струг и велел отваливать. Отплыл - и концы в воду.
      Сперва добрые вести доходили, как Ермак с войском сибирского хана покорил и все города вобрал, как Грозный царь за это всем казакам, старые вины простил и подаренье свое царское отправил. И про то сказывали, будто велел Грозный царь сковать атаману для бою кольчатую рубаху серебряную с золотыми орлами. Дивились царевы бронники, как ермаковы посланцы стали про атаманов рост сказывать. Сильно сомневались в том бронники, а все-таки сковали рубаху, как было указано, от вороту до подолу два аршина, а в плечах - аршин с четвертью, и золотых орлов посадили.
      Прикинь-ко, какой силы и росту человек был, коли мог эку тягость на себе в бою носить!
      Радовалась Аленушка этим вестям. Всем ребятишкам, какие около нее вились, рассказывала- вот, дескать, какой атаман удачливый да смелый.
      Года два такими вестями Аленушка тешилась, потом перемена вышла: вовсе не слышно стало о казацком войске, как снегом путь замело. Долго ждала Аленушка, да и дождалась: в осенях приползла в городок черная молва. - Мало в живых казаков осталось, и сам атаман загиб. Изменой заманили его с малым войском да ночью, как все казаки спали в лодках, и навалились многолюдством. Атаману, видно, надо было с одной лодки на другую перескочить, да опрометился он и попал в воду на глубокое место. В кольчатой-то рубахе царского подаренья и не смог выплыть. И лебеди не могли атамана ухранить, потому - ночью дело вышло, а эта птица, известно, ночью не видит.
      Выслушала все это Аленушка, слова не выронила и ушла в свою избу, а вскоре ребятишки по всему городу заревели - умерла Аленушка.
      Отцы-матери побежали поглядеть. Верно - умерла Аленушка, Ребячья Радость. Лежит на скамейке у окошечка, и руки на смерть сложены, а сарафан и весь убор на ней тот самый, в каком она атамана в поход провожала. Поплакали тут которые, вспоминаючи тот день, пожалели:
      - Вот пара была, да гнезда не свила.
      От какой причины нежданная смерть Аленушке пришла, так никто и не узнал. На том решили:
      - По-лебединому умерла наша Аленушка. У них ведь известно, как ведется: один загиб - другому не жить.
      Так вот оно как дело-то было! Приплыл донской казак на родиму сторонку - на реку Чусовую. Это присловье про Ермака и сложено. В прежни-то годы, сказывают, такое часто случалось. Набродно на Дону было, - со всех сторон туда люди сбегались, кому дома невмоготу пришлось. Ну, а этот из Чусовского городка был, Васильем Тимофеичем Алениным звали, а на Дону да по Волге он стал Ермак Тимофеич.
      Здешние-то реки он с молодых годов знал. Ему, брат, вожака не надо было! Сам первый вожак по речным дорогам был! И то ни в жизнь бы ему в сибирскую воду проход не найти, кабы лебеди не пособили.
      Куда потом эти лебеди улетели - сказать не умею. По нашим местам эту птицу сильно уважают. Кто ненароком лебедя подшибет, добра себе не жди: беспременно нежданное горе тому человеку случится. А хуже того, коли оплошает охотник из старателей. Такому и вовсе свое земельное ремесло бросать надо, потому удачи на золото после того не станет. Что хочешь делай, а даже золотины в ковшике не увидишь. Испытанное дело. Да вот еще штука какая у стариков велась - ставили деревянных лебедей на воротах.
      А это в ту честь, что лебеди первые нашему русскому человеку земельное богатство в здешних краях показали. За это им и почет, и Василью Тимофеичу с Аленушкой память. Это - что парой-то!
      Вот в чем тут загвоздка.
      ЗОЛОТОЙ ВОЛОС
      Было это в давних годах. Наших русских в здешних местах тогда и в помине не было. Башкиры тоже не близко жили. Им, видишь, для скота приволье требуется, где еланки да степочки. На Нязях там, по Ураиму, а тут где же? Теперь лес - в небо дыра, а в ту пору - и вовсе ни пройти, ни проехать. В лес только те и ходили, кто зверя промышлял.
      И был, сказывают, в башкирах охотник один, Айлыпом прозывался. Удалее его не было. Медведя с одной стрелы бил, сохатого за рога схватит да через себя бросит - тут зверю и конец. Про волков и протча говорить не осталось. Ни один не уйдет, лишь бы Айлып его увидел.
      Вот раз едет этот Айлып на своем коне по открытому месту и видит лисичка бежит. Для такого охотника лиса - добыча малая. Ну, все ж таки, думает:
      "Дай позабавлюсь, плеткой пришибу". Пустил Айлып коня, а лисичку догнать не может. Приловчился стрелу пустить, а лисички - быть-бывало. Ну что? Ушла, так ушла, - ее счастье. Только подумал, а лисичка, вон она за пенечком сидит да еще потявкивает, будто смеется: "Где тебе!"
      Приловчился Айлып стрелу пустить - опять не стало лисички. Опустил стрелу - лисичка на глазах да потявкивает: "Где тебе!"
      Вошел в задор Айлып: "Погоди, рыжая!"
      Еланки кончились, пошел густой-прегустой лес. Только это Айлыпа не остановило. Слез он с коня да за лисичкой пешком, а удачи все нет. Тут она, близко, а стрелу пустить не может. Отступиться тоже неохота. Ну, как этакий охотник, а лису забить не сумел! Так-то и зашел Айлып вовсе в неведомое место. И лисички не стало. Искал, искал - нет.
      "Дай,-думает,-огляжусь, где хоть я". Выбрал листвянку повыше, да и залез на самый шатер. Глядит - недалечко от той листвянки речка с горы бежит. Небольшая речка, веселая, с камешками разговаривает и в одном месте так блестит, что глаза не терпят. "Что, - думает, - такое?" Глядит, а за кустом, на белом камешке девица сидит красоты невиданной, неслыханной, косу через плечо перекинула и по воде конец пустила. А коса-то у ней золотая и длиной десять сажен. Речка от той косы так горит, что глаза не терпят. Загляделся Айлып на девицу, а она подняла голову, да и говорит:
      - Здравствуй, Айлып! Давно я от своей нянюшки-лисички про тебя наслышана. Будто ты всех больше да краше, всех сильнее да удачливее. Не возьмешь ли меня замуж?
      - А какой, - спрашивает, - за тебя калым платить ?
      - Какой, - отвечает, - калым, коли мой тятенька всему золоту хозяин. Да и не отдаст он меня добром. Убегом надо, коли смелости да ума хватит.
      Айлып рад-радехонек. Соскочил с листвянки, подбежал к тому месту, где девица сидела, да и говорит:
      - Коли твое желанье такое, так про меня и слов нет. На руках унесу, никому отбить не дам.
      В это время лисичка у самого камня тявкнула, ткнулась носом в землю, поднялась старушонкой сухонькой, да и говорит:
      - Эх, Айлып, Айлып, пустые слова говоришь! Силой да удачей похваляешься. А не мог вот в меня стрелу пустить.
      - Правда твоя, - отвечает. - В первый раз со мной такая оплошка случилась.
      - То-то и есть! А тут дело похитрее будет. Эта девица - Полозова дочь, прозывается Золотой Волос. Волосы у нее из чистого золота. Ими она к месту и прикована. Сидит да косу полощет, а весу не убывает. Попытай вот, подыми ее косыньку,- узнаешь, впору ли тебе ее снести.
      Айлып, - ну, он из людей на отличку, - вытащил косу и давай ее на себя наматывать. Намотал сколько-то рядов, да и говорит той девице:
      - Теперь, милая моя невестушка Золотой Волос, мы накрепко твоей косой связаны. Никому нас не разлучить!
      С этими словами подхватил девицу на руки, да и пошел. Старушонка ему ножницы в руку сует.
      - Возьми-ко ты, скороумный, хоть это.
      - На что мне? Разве у меня ножа нет?
      Так бы и не взял Айлып, да невеста его Золотой Волос говорит:
      - Возьми - пригодятся, не тебе, так мне.
      Вот пошел Айлып лесом. С листвянки-то он понял маленько, куда правиться. Сперва бойко шел, только и ему тяжело, даром что сила была - с людьми не сравнишь. Невеста видит - Айлып притомился,- и говорит:
      - Давай, я сама пойду, а ты косу понесешь. Легче все ж таки будет. Дальше уйдем, а то хватится меня тятенька, живо притянет.
      - Как, - спрашивает, - притянет?
      - Сила, - отвечает, - ему такая дана: золото, какое он пожелает, к себе в землю притягивать. Пожелает вот взять мои волосы, и уж тут никому против не устоять.
      - Это еще поглядим! - отвечает Айлып, а невеста его Золотой Волос только усмехнулась.
      Разговаривают так-то, а сами идут да идут. Золотой Волос еще и поторапливает:
      - Подальше бы нам выбраться. Может, тогда тятенькиной силы не хватит.
      Шли-шли, невмоготу стало.
      - Отдохнем маленько, - говорит Айлып. И только они сели на траву, так их в землю и потянуло. Золотой Волос успела-таки, ухватила ножницы, да и перестригла волосы, какие Айлып на себя намотал. Тем только он и ухранился. Волосы в землю ушли, а он поверх остался. Вдавило все ж таки его, а невесты не стало. Не стало и не стало, будто вовсе не было. Выбился Айлып из ямины и думает: "Это что же? Невесту из рук отняли и неведомо кто! Ведь это стыд моей голове! Никогда тому не бывать! Живой не буду, а найду ее".
      И давай он в том месте, где девица та сидела, землю копать. День копает, два копает, а толку мало. Силы, вишь, у Айлыпа много, а струменту нож да шапка. Много ли ими сделаешь.
      "Надо, - думает, - заметку положить да домой сходить, лопату и протча притащить".
      Только подумал, а лисичка, которая его в те места завела, тут как тут. Сунулась носом в землю, старушонкой сухонькой поднялась, да и говорит:
      - Эх ты, скороум, скороум! Ты золото добывать собрался али что?
      - Нет, - отвечает, - невесту свою отыскать хочу.
      - Невеста твоя, - говорит, - давным-давно на старом месте сидит, слезы точит да косу в речке мочит. А коса у ней стала двадцать сажен. Теперь и тебе не в силу будет ту косу поднять.
      - Как же быть, тетушка? - спросил Айлып.
      - Давно бы, - говорит, - так. Сперва спроси да узнай, потом за дело берись. А дело твое будет такое. Ступай ты домой, да и живи так, как до этого жил. Если в три года невесту свою Золотой Волос не забудешь, опять за тобой приду. Один побежишь искать, тогда вовсе ее больше не увидишь.
      Не привык Айлып так-то ждать, ему бы схвату да сразу, а ничего не поделаешь - надо. Пригорюнился и пошел домой.
      Ох, только и потянулись эти три годочка! Весна придет, и той не рад, скорее бы она проходила. Люди примечать стали- что-то подеялось с нашим Айлыпом. На себя не походит. Родня, та прямо приступает:
      - Ты здоров ли?
      Айлып ухватит человек пять подюжее на одну руку, поднимет кверху, покрутит да скажет:
      - Еще про здоровье спроси - вон за ту горку всех побросаю.
      Свою невесту Золотой Волос из головы не выпускает. Так и сидит она у него перед глазами. Охота хоть сдалека поглядеть на нее, да наказ той старушонки помнит, не смеет.
      Только вот когда третий год пошел, увидел Айлып девчонку одну. Молоденькая девчоночка, из себя чернявенькая и веселая, вот как птичка-синичка. Все бы ей подскакивать да хвостиком помахивать. Эта девчоночка мысли у Айлыпа и перешибла. Заподумывал он:
      "Все, дескать, люди в моих-то годах давным-давно семьями обзавелись, а я нашел невесту да и ту из рук упустил. Хорошо, что никто об этом не знает: засмеяли бы! Не жениться ли мне на этой чернявенькой? Там-то еще выйдет либо нет, а тут калым заплатил и бери жену. Отец с матерью рады будут ее отдать, да и она, по всему видать, плакать не станет."
      Подумает так, потом опять свою невесту Золотой Волос вспомнит, только уж не по-старому. Не столь ее жалко, сколь обидно-из рук вырвали. Нельзя тому попускаться!
      Как кончился третий год, увидел Айлып ту лисичку. Стрелу про нее не готовил, а пошел, куда та лисичка повела, только дорогу примечать стал: где лесину затешет, где на камне свою тамгу выбьет, где еще какой знак поставит. Пришли к той же речке. Сидит тут девица, а коса у нее вдвое больше стала. Подошел Айлып, поклонился:
      - Здравствуй, невеста моя любезная Золотой Волос!
      - Здравствуй, - отвечает, - Айлып! Не кручинься, что коса у меня больше стала. Она много полегчала. Видно, крепко обо мне помнил. Каждый день чуяла - легче да легче стает. Напоследок только заминка вышла. Не забывать ли стал? А то, может, кто другой помешал?
      Спрашивает, а сама усмехается, вроде как знает. Айлыпу стыдно сперва сказать-то было, потом решился, начистоту все выложил - на девчонку-де чернявенькую заглядываться стал, жениться подумывал.
      Золотой Волос на это и говорит:
      - Это хорошо, что ты по совести все сказал. Верю тебе. Пойдем поскорее. Может, удастся нам на этот раз убежать, где тятенькина сила не возьмет.
      Вытащил Айлып косу из речки, намотал на себя, взял у няни-лисички ножницы, и пошли они лесом домой. Дорожка-то у Айлыпа меченая. Ходко идут. До ночи шли. Как вовсе темно стало, Айлып и говорит:
      - Давай полезем на дерево. Может, сила твоего отца не достанет нас с дерева-то.
      - И то правда, - отвечает Золотой Волос.
      Ну, а как двоим на дерево залезать, коли они косой-то, как веревкой, связаны. Золотой Волос и говорит:
      - Отстригнуть надо. Зря эку тягость на себе таскаем. Хватит, если до пят хоть оставить.
      Ну, Айлыпу жалко.
      - Нет, - говорит, - лучше так сохранить. Волосы-то, вишь, какие мягкие да тонкие! Рукой погладить любо.
      Вот размотал с себя Айлып косу. Полезла сперва на дерево Золотой Волос. Ну, женщина - непривычно дело - не может. Айлып ей так-сяк подсобляет взлепилась-таки до сучков. Айлып за ней живехонько и косу ее всю с земли поднял. По сучкам еще взмостились сколько да в самом том месте, где вовсе густой плетень, останов и сделал.
      - Тут и переждем до свету, - говорит Айлып, а сам давай свою невесту косой- то к жучкам припутывать - не свалилась бы, коли задремать случится. Привязал хорошо да еще похвалился:
      - Ай-яй крепко! Теперь сосни маленько, а я покараулю. Как свет, так и разбужу.
      Золотой Волос, и верно, скорехонько уснула, да и сам Айлып заподремывал. Такой, слышь-ко, сон навалился, никак отогнать не может. Глаза протрет, головой повертит, так-сяк поворочается - нет не может тот соя одолеть. Так вот голову-то и клонит. Птица-филин у самого дерева вьется, беспокойно кричит - фубу! фубу! - ровно упреждает: берегитесь, дескать. Только Айлыпу хоть бы что - спят себе, похрапывает и соя видит, будто подъезжает он к своему кошу, а из коша его жена Золотой Волос навстречу выходит. И всех-то она краше да милее, а коса у ней так золотой змеей и бежит, будто живая.
      В самую полночь вдруг сучья затрещали - загорелись. Айлыпа обожгло и на землю сбросило. Видел только, что из земли большое огненное кольцо засверкало и невеста его Золотой Волос стала как облачко - из мелких-мелких золотых искорок. Подлетели искорки к тому кольцу и потухли. Подбежал Айлып - ничем-ничего, и потемки опять, хоть глаз выколи. Шарит руками по земле...
      Ну, трава да камешки, да сор лесной. В одном месте нашарил-таки конец косы. Сажени две, а то и больше. Повеселел маленько Айлып:
      "Памятку оставила и знак подала. Можно, видно, добиться, что не возьмет отцова сила ее косу".
      Подумал так, а лисичка уж под ногами потявкивает. Сунулась носом в землю, поднялась старушонкой сухонькой, да и говорит:
      - Эх ты, Айлып скороумный! Тебе что надо: косу али невесту?
      - Мне, - отвечает, - невесту мою надо с золотой косой на двадцать сажен.
      - Опоздал, - говорит, - коса-то теперь стада тридцать сажен.
      - Это, - отвечает Айлып, - дело второе. Мне бы невесту мою любезную достать.
      - Так бы и говорил. Вот тебе мой последний сказ. Ступай домой и жди три года. За тобой больше не приду, сам дорогу ищи. Приходи, смотри, час в час, не раньше и не позже. Покланяйся еще дедку Филину, не прибавит ли тебе ума.
      Сказала-и нет ее. Как светло стало, пошел Айлып домой, а сам думает: "Про какого это она филина сказывала? Мало ли их в лесу. Которому кланяться?"
      Думал-думал, да и вспомнил, - как на дереве сидел, так вился один у самого носу и все кричал - фубу! фубу! - будто упреждал: берегись, дескать.
      "Беспременно про этого говорила" -, - решил Айлып и воротился к тому месту. Просидел до вечера и давай кричать:
      - Дедко Филин! Научи уму-разуму! Укажи дорогу.
      Кричал-кричал - никто не отозвался. Только Айлыя терпеливым стал. Еще день переждал н опять кричит. И на этот раз никто не отозвался. Айлып третий день переждал. Вечером только крикнул:
      - Дедко Филин! - А с дерева-то сейчас:
      - Фубу! Тут я. Кому надо?
      Рассказал Алып про свою незадачу, просит пособить, коли можно, а Филин и говорит:
      - Фубу! Трудно, сынок, трудно!
      - Это, - отвечает Айлып, - не горе, что трудно. Сколь силы да терпенья хватит, все положу только бы мне невесту мою добыть.
      - Фубу! Дорогу скажу! Слушай!
      И тут Филин рассказал по порядку:
      - Полозу в здешних местах большая сила дана. Он тут всему золоту полный хозяин: у кого хочешь отберет. И может Полоз все место, где золото родится, в свое кольцо взять. Три дня на коне скачи, и то из этого кольца не уйдешь. Только есть все ж таки в наших краях одно место, где полозова сила не берет. Ежели со сноровкой, так можно и с золотом от Полоза уйти. Ну, недешево это стоит, - обратного ходу не будет. Айлып и давай просить:
      - Сделай милость, покажи это место.
      - Показать-то, - отвечает, - не смогу, потому глазами с тобой разошлись: днем я не вижу, а ночью тебе не углядеть, куда полечу.
      - Как же, - спрашивает, - быть?
      Дедко Филин тогда и говорит:
      - Приметку надежную скажу. Побегай, погляди по озерам и увидишь, - в одном посередке камень тычком стоит вроде горки. С одной стороны сосны есть, а с трех - голым-голо, как стены выложены. Вот это место и есть. Кто с золотом доберется до этого камня, тому ход откроется вниз, под озеро. Тут уж Полозу не взять.
      Айлып перевел все это в голове, - и смекнул, - на озеро Иткуль приходится. Обрадовался, кричит:
      - Знаю это место.
      Филин свое толмит:
      - А ты побегай, все-таки, погляди, чтоб оплошки не случилось.
      - Ладно, -говорит, - погляжу.
      А Филин напоследок еще добавил:
      - Фубу! Про то не забудь: от Полоза уйдешь, обратного ходу не будет.
      Поблагодарил Айлып дедку Филина и пошел домой. Вскорости нашел он то озеро с камнем в середине и сразу смекнул: "В день до этого места не добежать, беспременно надо конскую дорогу наладить".
      Вот и принялся Айлып дорогу прорубать. Легкое ли дело одному-то да по густому лесу на сотню верст с лишком! Когда и вовсе из сил выбьется. Вытащит тогда косу - конец-то ему достался, - посмотрит, полюбуется, рукой погладит и ровно силы наберет да опять за работу. Так у него три-то года незаметно и промелькнули, только-только успел все сготовить.
      Час в час пришел Айлып за своей невестой. Вытащил ее косу из речки, намотал на себя, и побежали они бегом по лесу. Добежали до прорубленной дорожки, а там шесть лошадей приготовлено. Сел Айлып на коня, невесту свою посадил на другого, четверку на повода взял, да и припустили, сколько конской силы хватило. Притомится пара - на другую пересядут да опять гнать. А лисичка впереди. Так и стелет, так и стелет, коней задорит - не догнать-де. К вечеру успели-таки до озера добраться. Айлып сразу на челночек, да и перевез невесту свою с лисичкой к озерному камню. Только подплыли - в камне ход открылся; они туда, а в это время как раз и солнышко закатилось.
      Ох, что только тут, сказывают, было! Что только было!
      Как солнышко село, Полоз все то озеро в три ряда огненными кольцами опоясал. По воде-то во все стороны золотые искры так и побежали. Дочь свою все ж таки вытащить не мог. Филин Полозу вредил. Сел на озерный камень, да и заладил одно:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20