Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Собрание сочинений в трех томах (Сказки, Том 1)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Бажов Павел Петрович / Собрание сочинений в трех томах (Сказки, Том 1) - Чтение (стр. 15)
Автор: Бажов Павел Петрович
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Конечно, и в демидовской деревне сладкого было мало, а все не на ту стать, как на казенном руднике. Ну, и камешок, который в руке Васенки оказался, помог. Старатель сбыл-таки потихоньку этот камешок. Понятно, не за настоящую цену, а все-таки хорошие деньги взял. Маленько и вздохнули. Как в полный возраст Васенка пришла, так в этой же деревне и замуж за хорошего парня вышла. С ним и до старости, прожила, детей и внуков, вырастила.
      Старое свое имя да прозвище Счастливый Глазок бабка Федосья, может, и сама забыла, про рудник никогда не вспоминала. Только вот когда о счастливых находках заговорят, всегда ввяжется.
      - Это, - говорит, - хитрости мало-хорошие камешки обыскать, да немного они нашему брату счастья дают. Лучше о том надо заботиться, как ключ земли поскорее вызволить.
      И тут расскажет:
      - Есть, дескать, камень -ключ земли. До времени его никому не добыть: ни простому, ни терпеливому, ни удалому, ни счастливому. А вот когда народ по правильному пути за своей долей пойдет, тогда тому, который передом идет и народу путь кажет, этот ключ земли сам в руки дастся. Тогда все богатства земли откроются и полная перемена жизни будет. На то надейтесь!
      СИНЮШКИН КОЛОДЕЦ
      Жил в нашем заводе парень Илья. Вовсе бобылем остался - всю родню схоронил. И от всех ему наследство досталось.
      От отца - руки да плечи, от матери - зубы да речи, от деда Игната кайла да лопата, от бабки Лукерьи - особый поминок. Об этом и разговор сперва. Она, видишь, эта бабка, хитрая была - по улицам перья собирала, подушку внучку готовила, да не успела. Как пришло время умирать, позвала бабка Лукерья внука и говорит:
      - Гляди-ка, друг Илюшенька, сколь твоя бабка пера накопила! Чуть не полное решето! Да и перышки какие! Одно к одному - мелконькие да пестренькие, глядеть любо! Прими в поминок - пригодится! Как женишься да принесет жена подушку, тебе и не зазорно будет: не в диковинку-де мне - свои перышки есть, еще от бабки остались. Только ты за этим не гонись, за подушкой-то! Принесет - ладно, не принесет - не тужи. Ходи веселенько, работай крутенько, и на соломке не худо поспишь, сладкий сон увидишь. Как худых думок в голове держать не станешь, так и все у тебя ладно пойдет, гладко покатится. И белый день взвеселит, и темна ноченька приголубит, и красное солнышко обрадует. Ну, а худые думки заведешь, тут хоть в пень головой - все немило станет.
      - Про какие, - спрашивает Илья, - ты, бабушка, худые думки сказываешь?
      - А это, - отвечает, - про деньги да про богатство. Хуже их нету. Человеку от таких думок одно расстройство да маята напрасная. Чисто да по совести и пера на подушку не наскрести, не то что богатство получить.
      - Как же тогда, - спрашивает Илья,- про земельное богатство понимать? Неуж ни за что считаешь? Бывает ведь...
      - Бывать-то бывает, только ненадежно дело: комочками приходит, пылью уходит, на человека тоску наводит. Про это и не думай, себя не беспокой! Из земельного богатства, сказывают, одно чисто да крепко. Это когда бабка Синюшка красной девкой обернется да сама своими рученьками человеку подаст. А дает Синюшка богатство гораздому да удалому, да простой душе. Больше никому. Вот ты и попомни, друг Илюшенька, этот мой последний наказ.
      Поклонился тут Илья бабке.
      - Спасибо тебе, бабка Лукерья, за перья, а пуще того за наставленье. Век его не забуду.
      Вскорости умерла бабка... Остался Илюха один-одинешенек, сам большой, сам маленький. Тут, конечно, похоронные старушонки набежали, покойницу обмыть, обрядить, на погост проводить. Они - эти старушонки - тоже не от сладкого житья по покойникам бегают. Одно выпрашивают, другое выглядывают. Живо все бабкино обзаведенье по рукам расхватали. Воротился Илья с могильника, а в избе у него голым - голехонько. Только то и есть, что сам сейчас на спицу повесил: зипун да шапка. Кто-то и бабкиным пером покорыстовался: начисто выгреб из решета. Только три перышка в решетке зацепились. Одно беленькое, одно черненькое, одно рыженькое.
      Пожалел Илья, что не уберег бабкин поминок.
      "Надо,- думает,- хоть эти перышки к месту прибрать, а то нехорошо как-то. Бабка от всей души старалась, а мне будто и дела нет".
      Подобрал с полу каку-то синюю ниточку, перевязал эти перышки натуго, да и пристроил себе на шапку.
      "Тут, - думает, - самое им место. Как надевать либо снимать шапку, так и вспомнишь бабкин наказ. А он, видать, для жизни полезный. Всегда его в памяти держать надо".
      Надел потом шапку да зипун и пошел на прииск. Избушку свою и запирать не стал, потому в ней - ничем-ничего. Одно пустое решето, да и то с дороги никто не подберет.
      Илья возрастной парень был, давно в женихах считался. На прииске-то он годов шесть либо семь робил. Тогда ведь при крепости-то, с малолетства людей на работу загоняли. До женитьбы иной, глядишь, больше десятка годов уж на барина отхлещет. И этот Илья, прямо сказать, вырос на прииске. Места тут он знал вдоль и поперек. Дорога на прииск не близкая. На Гремихе, сказывают, тогда добывали чуть не у Белого камня. Вот Илюха и придумал:
      "Пойду-ко я через Зюзельско болотце. Вишь, жарынь какая стоит. Подсохло, поди, оно, - пустит перебраться. Глядишь, и выгадаю версты три, а то и все четыре..."
      Сказано-сделано. Пошел Илья лесом напрямую, как по осеням с прииска и на прииск бегали. Сперва ходко шел, потом намаялся и с пути сбился. По кочкам- то ведь не по прямой дороге. Тебе надо туда, а кочки ведут вовсе не в ту сторону. Скакал-скакал, до поту наскакался. Ну, выбрался в какой-то ложок. Посредине место пониже. Тут трава растет - горчик да метлика. А с боков взгорочки, а на них сосна жаровая. Вовсе, значит, сухое место пошло. Одно плохо - не знает Илья, куда дальше итти. Сколько раз по этим местам бывал, а такого ложочка не видывал.
      Вот Илья и пошел серединой, меж взгорочков-то. Шел-шел, видит - на полянке окошко круглое, а в нем вода, как в ключе, только дна не видно. Вода будто чистая, только сверху синенькой тенеткой подернулась и посредине паучок сидит, тоже синий.
      Илюха обрадовался воде, отпахнул рукой тенетку и хотел напиться. Тут у него голову и обнесло, - чуть в воду не сунулся и сразу спать захотел.
      "Вишь, - думает, - как притомило меня болото. Отдохнуть, видно, надо часок".
      Хотел на ноги подняться, а не может. Отполз все ж таки сажени две ко взгорочку, шапку под голову, да и растянулся. Глядит, - а из того водяного окошка старушонка вышла. Ростом не больше трех четвертей. Платьишко на ней синее, платок на голове синий и сама вся синехонька, да такая тощая, что вот подует ветерок - и разнесет старушонку. Однако глаза у ней молодые, синие да такие большие, будто им тут вовсе и не место.
      Уставилась старушонка на парня и руки к нему протянула, а руки все растут да растут. Того и гляди, до головы парню дотянутся. Руки ровно жиденькие, как туман синий, силы в них не видно, и когтей нет, а страшно. Хотел Илья подальше отползти, да силы вовсе не стало.
      "Дай, - думает, - отвернусь, - все не так страшно".
      Отвернулся да носом-то как раз в перышки и ткнулся. Тут на Илью почихота нашла. Чихал-чихал, кровь носом пошла, а все конца краю нет. Только чует - голове-то много легче стало. Подхватил тут Илья шапку и на ноги поднялся. Видит-стоит старушонка на том же месте, от злости трясется. Руки у нее до ног Илье дотянулись, а выше-то от земли поднять их не может. Смекнул Илья, что у старухи оплошка вышла - сила не берет, прочихался, высморкался, да и говорит с усмешкой:
      - Что, взяла, старая? Не по тебе, видно, кусок!
      Плюнул ей на руки-то, да и пошел дальше. Старушонка тут и заговорила, да звонко так, вовсе по- молодому:
      - Погоди, не радуйся! Другой раз придешь - головы не унесешь!
      - А я и не приду,- отвечает Илья.
      - Ага! Испугался, испугался! - зарадовалась старушонка.
      Илюхе это за обиду показалось. Остановился он, да и говорит:
      - Коли на то пошло, так нарочно приду - воды из твоего колодца вычерпнуть.
      Старушонка засмеялась и давай подзадоривать парня:
      - Хвастун ты, хвастун! Говорил бы спасибо своей бабке Лукерье, что ноги унес, а он еще похваляется! Да не родился еще такой человек, чтоб из здешнего колодца воду добыть.
      - А вот поглядим, родился ли, не родился, - отвечает Илья.
      Старушонка знай свое твердит:
      - Пустомеля ты, пустомеля! Тебе ли воду добыть, коли подойти боишься. Пустые твои слова! Разве других людей приведешь. Посмелее себя!
      - Этого, - кричит Илья, - от меня не дождешься. чтоб я стал других людей тебе подводить! Слыхал, поди-ка, какая ты вредная и чем людей обманываешь.
      Старушонка одно заладила:
      - Не придешь, не придешь! Где тебе! Такому-то!
      Тогда Илья и говорит:
      - Ладно, нето. Как в воскресный день ветер хороший случится, так и жди в гости.
      - Ветер тебе на что?- спрашивает старушонка
      - Там видно будет,- отвечает Илья.- Ты только плевок-то с руки смой. Не забудь, смотри!
      - Тебе, - кричит старушонка,- не все равно, какой рукой тебя на дно потяну? Хоть ты, вижу, и гораздый, а, все едино, мой будешь. На ветер да бабкины перья не надейся! Не помогут!
      Ну, поругались так-то. Пошел Илья дальше, сам дорогу примечает и про себя думает:
      "Вот она какая бабка Синюшка. Ровно еле живая, а глаза девичьи, погибельные, и голос, как у молоденькой, - так и звенит. Поглядел бы, как она красной девкой оборачивается".
      Про Синюшку Илья много слыхал. На прииске не раз об этом говаривали. Вот, дескать, по глухим болотным местам, а то и по старым шахтам набегали люди на Синюшку. Где она сидит, тут и богатство положено. Сживи Синюшку с места,- и откроется полный колодец золота да дорогих каменьев. Тогда и греби сколь рука взяла. Многие будто ходили искать, да либо ни с чем воротились, либо с концом загинули.
      К вечеру выбрался Илюха на прииск. Смотритель приисковский напустился, конечно, на Илюху:
      - Что долго?
      Илья объяснил - так и так, бабку Лукерью хоронил. Смотрителю маленько стыдно стало, а все нашел придирку:
      - Что это у тебя за перья на шапке? С какой радости нацепил?
      - Это,- отвечает Илья,- бабкино наследство. Для памяти его тут пристроил.
      Смотритель да и другие, кто близко случился, давай смеяться над таким наследством, а Илья и говорит:
      -Да, может, я эти перья на весь господский прииск не променяю. Потому не простые они, а наговоренные. Белое вот - на веселый день, черное - на спокойную ночь, а рыженькое - на красное солнышко.
      Шутит, конечно. Только тут парень был - Кузька Двоерылко. Он Илюхе-то ровесником приходился, в одном месяце именинниками были, а по всем статьям на Илюху не походил. Он, этот Двоерылко, вовсе со справного двора. Подоброму такому парню и мимо прииска ходить не надо - полегче бы работа дома нашлась. Ну, Кузька давно около золота околачивался, свое смышлял, - не попадет ли штучка хорошая, а унести ее сумею. И верно, насчет того, чтобы чужое в свой карман прибрать, Двоерылко мастак был. Чуть кто не доглядел, Двоерылко уже унес, и найти не могут. Однем словом, ворина. По этому ремеслу у него и заметка была. Его, вишь, один старатель лопаткой черканул. Скользом пришлось, а все же зарубка на память осталась - нос до губы пополам развалило. По этой приметке Кузьку и величали Двоерылком. Этот Кузька крепко завидовал Илюхе. Тот, видишь, парень ядреный да могутный, крутой да веселый, - работа у него и шла податно. Кончил работу - поел да песню запел, а то и в пляс пошел. На артелке ведь и это бывает. Против такого парня где же равняться Двоерылому, коли у него ни силы, ни охоты, да и на уме вовсе другое. Только Кузька по-своему об этом понимал. "Не иначе, знает Илюшка какую-то словинку,- то он и удачливый, и по работе ему устатка нет".
      Как про перышки-то Илья сказал, Кузька и смекнул про себя: "Вот онаилюшкина словинка".
      Ну, известно, в ту же ночь и украл эти перышки.
      На другой день хватился Илья - где перышки? Думает, обронил. Давай искать по прииску-то. Над Ильей подсмеиваться стали:
      - Ты в уме ли, парень! Столько ног тут топчется, а ты какие-то махонькие перышки ищешь! В пыль, поди, их стоптали. Да и на что они тебе?
      - Как, - отвечает, - на что, коли это бабкина памятка?
      - Памятку, - говорят, - надо в крепком месте, либо в голове держать, а не на шапке таскать.
      Илья и думает - правду говорят, - и перестал те перышки искать. Того ему и на мысли не пало, -что они худыми руками взяты.
      У Кузьки своя забота - за Илюхой доглядывать, как у него теперь дело пойдет, без бабкиных перышек. Вот и узрил, что Илья ковш старательский взял да к лесу пошел. Двоерылко за Ильей,- думает, не смывку ли где наладил. Ну, никакой смывки не оказалось, а стал Илья тот ковш на жердинку насаживать. Сажени четыре жердинка. Вовсе для смывки несподручно. К чему бы это? Еще пуще Кузька насторожился.
      Дело-то к осени пошло, крепко подувать стало. В субботу, как рабочих с прииска домой отпускали, Илья тоже домой запросился. Смотритель сперва покочевряжился, - ты, дескать, недавно ходил, да и незачем тебе - семейства нет, а хозяйство свое - перышки-то - на прииске потерял. Ну, отпустил. А Кузька разве такой случай пропустит? Он спозаранку к тому месту пробрался, где ковш на жердинке припрятан был. Долго Кузьке ждать-то пришлось, да ведь воровская сноровка известна. Не нами сказано - вор собаку переждет, не то что хозяина. На утре подошел Илья, достал ковш, да и говорит:
      - Эх, перышек-то нету! А ветер добрый. С утра так свистит, - к полдню вовсе разгуляется.
      Впрямь, ветер такой, что в лесу стон стоит. Пошел Илья по своим приметкам, а Двоерылко за ним крадется да радуется:
      "Вот они, перышки-то! К богатству, знать-то, дорожку кажут!"
      Долгонько пришлось Илье по приметам-то пробираться, а ветер все тише да тише. Как на ложок выйти, так и вовсе тихо стало,- ни одна веточка не пошевельнется. Глядит Илья,- старушонка у колодца стоит, дожидается и звонко так кричит:
      - Вояка пришел! Бабкины перья потерял и на ветре прогадал. Что теперь делать-то станешь? Беги-ко домой да ветра жди! Может, и дождешься!
      Сама в сторонке стоит, к Илье рук не тянет, а над колодцем туман, как шапка синяя, густым-густехонько. Илья разбежался да со взгорочка ковшом-то на жердине прямо в ту синюю шапку и сунул да еще кричит:
      - Ну-ко, ты, убогая, поберегись! Не зашибить бы ненароком.
      Зачерпнул из колодца и чует - тяжело. Еле выволок. Старушонка смеется, молодые зубы кажет.
      - Погляжу я, погляжу, как ты ковш до себя дотянешь. Много ли моей водицы испить доведется!
      Задорит, значит, парня. Илья видит - верно, тяжело, - вовсе озлился.
      - Пей,- кричит,- сама!
      Усилился, поднял маленько ковшик да и норовит опрокинуть на старушонку. Та отодвинулась. Илья за ней. Она дальше. Тут жердинка и переломилась, и вода разлилась. Старушонка опять смеется:
      - Ты бы ковшик-то на бревно насадил... Надежнее бы!
      Илья в ответ грозится:
      - Погоди, убогая! Искупаю еще!
      Тут старушонка и говорит:
      - Ну, ладно. Побаловали - и хватит. Вижу, что ты парень гораздый да удалый. Приходи в месячную ночь, когда вздумаешь. Всяких богатств тебе покажу. Бери, сколько унесешь. Если меня сверху не случится, скажись: "Без ковша пришел", - и все тебе будет.
      - Мне, -, отвечает Илья, - и на то охота поглядеть, как ты красной девкой оборачиваешься.
      - По делу видно будет, - усмехнулась старушонка, опять молодые зубы показала.
      Двоерылко все это до капельки видел и до слова слышал.
      "Надо,- думает,- поскорее на прииск бежать да кошели наготовлять. Как бы только Илюшка меня не опередил!"
      Убежал Двоерылко. А Илья взгорочком к дому пошел. Перебрался по кочкам через болотце, домой пришел, а там одна новость - бабкиного решета не стало.
      Подивился Илья - кому такое понадобилось? Сходил к своим заводским дружкам, поговорил с тем, с другим и обратно на прииск пошел, только не через болото, а дорогой, как все ходили.
      Прошло так дней пяток, а случай тот у Илюхи из головы не выходит - на работе помнится и сну мешать стал. Нет-нет и увидит он те синие глаза, а то и голос звонкий услышит:
      "Приходи в месячную ночь, когда вздумаешь".
      Вот Илюха и порешил:
      "Схожу. Погляжу хоть, какое богатство бывает. Может, и сама она мне красной девкой покажется".
      В ту пору как раз молодой месяц народился, ночи посветлее стали. Вдруг на прииске разговор - Двоерылко потерялся. Сбегали на завод-нету. Смотритель велел по лесу искать -тоже не оказалось. И то сказать, искали- не надсажались. Всяк про себя думал: "От того убытку нет, коли вор потерялся." На том и кончилось.
      Как месяц на полный кружок обозначился, Илюха и пошел. Добрался до места. Глядит - никого нет. Илья все же со взгорочка не спустился и тихонько молвил:
      - Без ковша пришел.
      Только сказал, сейчас старушонка объявилась и ласково говорит:
      - Милости просим, гостенек дорогой! Давно поджидаю. Подходи да бери, сколько унесешь.
      Сама руками-то как крышку над колодцем подняла, а там и открылось богатства всякого. Доверху набито. Илье любопытно на такое богатство поглядеть, а со взгорочка не спускается. Старушонка поторапливать стала.
      - Ну, чего стоишь? Бери,- говорю, - сколько в кошель уйдет.
      - Кошеля-то, - отвечает, - у меня нету, да и от бабки Лукерьи я другое слыхал. Будто только то богатство чисто да крепко, какое ты сама человеку подашь.
      - Вишь ты, привередник какой! Ему еще подноси! Ну, будь по-твоему!
      Как сказала это старушонка, так из колодца синий столб выметнуло. И выходит из этого столба девица-красавица, как царица снаряжена, а ростом до половины доброй сосны. В руках у этой девицы золотой поднос, а на нем груда всякого богатства. Песок золотой, каменья дорогие, самородки чуть не по ковриге. Подходит эта девица к Илюхе и с поклоном подает ему поднос.
      - Прими-ко, молодец!
      Илья на прииске вырос, в золотовеске тоже бывал, знал, как его золото-то - весят. Посмотрел на поднос и говорит старушонке:
      - Для смеху это придумано. Ни одному человеку не в силу столько поднять.
      - Не возьмешь?- спрашивает старушонка.
      - И не подумаю, - отвечает Илья.
      - Ну, будь по-твоему! Другой подарок дам, - говорит старушонка.
      И сейчас же той девицы - с золотым-то подносом - не стало. Из колодца опять синий столб выметнуло. Вышла другая девица. Ростом поменьше. Тоже красавица и наряжена по-купецки. В руках у этой девицы серебряный поднос, на нем груда богатства. Илья и от этого подноса отказался, говорит старушонке:
      - Не в силу человеку столько поднять, да и не своими руками ты подаешь.
      Тут старушонка вовсе по-девичьи рассмеялась.
      - Ладно, будь по-твоему! Тебя и себя потешу. Потом, чур, не жалеть. Ну, жди.
      Сказала, и сразу не стало ни той девицы с серебряным подносом, ни самой старушонки. Стоял-стоял Илюха - никого нет. Надоело уж ему ждать-то, тут сбоку и зашуршала трава. Поворотился Илюха в ту сторону. Видит - девчонка подходит. Простая девчонка, в обыкновенный человечий рост. Годов так восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий, и на ногах бареточки синие. А пригожая эта девчонка - и сказать нельзя. Глаза звездой, брови дугой, губы - малина, и руса коса трубчатая через плечо перекинута, а в косе лента синяя.
      Подошла девчонка к Илюхе и говорит:
      - Прими-ка, мил друг Илюшенька, подарочек от чистого сердца.
      И подает ему своими белыми рученьками старое бабки Лукерьи решето с ягодами. Тут тебе и земляника, тут тебе и княженика, и желтая морошка, и черная смородина с голубикой. Ну, всяких сортов ягода. Полнехонько решето. А сверху три перышка. Одно беленькое, одно черненькое, одно рыженькое, натуго синей ниточкой перевязаны.
      Принял Илюха решето, а сам как дурак стоит, никак домекнуть не может, откуда эта девчонка появилась, где она осенью всяких ягод набрала. Вот и спрашивает:
      - Ты чья, красна девица? Скажись, как тебя звать-величать?
      Девчонка усмехнулась и говорит:
      - Бабкой Синюшкой люди зовут, а гораздому да удалому, да простой душе и такой кажусь, какой видишь. Редко только так-то бывает.
      Тогда уж Илюха понял, с кем разговор, и спрашивает:
      - Перышки-то у тебя откуда?
      - Да вот, - отвечает, - Двоерылко за богатством приходил. Сам в колодец угодил и кошели свои утопил, а твои-то перышки выплыли. Простой, видно, ты души парень.
      Дальше Илья и не знает о чем говорить. И она стоит, молчит, ленту в косе перебирает. Потом промолвила:
      - Так-то, мил друг Илюшенька! Синюшка я. Всегда старая, всегда молодая. К здешним богатствам навеки приставлена.
      Тут помолчала маленько да спрашивает:
      - Ну, нагляделся? Хватит, поди, а то как бы во сне не привиделась.
      И сама вздохнула, как ножом по сердцу парня полыснула. Все бы отдал, лишь бы она настоящая живая девчонка стала, а ее и вовсе нет.
      Долго еще стоял Илья. Синий туман из колодца по всему ложочку пополз, тогда только стал к дому пробираться. На свету уж пришел. Только заходит в избу, а решето с ягодами и потяжелело, дно оборвалось, и на пол самородки да дорогие каменья посыпались.
      С таким-то, богатством Илья сразу от барина откупился, на волю вышел, дом себе хороший справил, лошадь завел, а вот жениться никак не может. Все та девчонка из памяти не выходит. Сна-покою решился. И бабки Лукерьи перышки не помогают. Не один раз говаривал:
      - Эх, бабка Лукерья, бабка Лукерья! Научила ты, как Синюшкино богатство добыть, а как тоску избыть - не сказала. Видно, сама не знала.
      Маялся-маялся так-то и надумал:
      "Лучше в тот колодец нырнуть, чем такую муку переносить".
      Пошел к Зюзельскому болотцу, а бабкины перышки все же с собой захватил.
      Тогда ягодная пора пришлась. Землянику таскать стали. Только подошел Илья к лесу, навстречу ему девичья артелка. Человек с десяток, с полными корзинками. Одна девчонка на отшибе идет, годов так восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий. И пригожая - сказать нельзя. Брови дугой, глаза - звездой, губы - малина, руса коса трубчатая через плечо перекинута, а в ней лента синяя. Ну, вылитая та. Одна приметочка разнится: на той баретки синие были, а эта вовсе босиком. Остолбенел Илья. Глядит на девчонку, и она синими-то глазами зырк да зырк и усмехается - зубы кажет. Прочухался маленько Илюха и говорит:
      - Как это я тебя никогда не видал?
      - Вот, - отвечает, - и погляди, коли охота. На это я проста - копейки не возьму.
      - Где, - спрашивает, - ты живешь?
      - Ступай, - говорит, - прямо, повороти направо. Тут будет пень большой. Ты разбегись да треснись башкой. Как искры из глаз посыплются - тут меня и увидишь...
      Ну, зубоскальничает, конечно, как по девичьему обряду ведется. Потом сказалась - чья такая, по которой улице живет и как зовут. Все честь-честью. А сама глазами так и тянет, так и тянет.
      С этой девчонкой Илюха и свою долю нашел. Только не надолго. Она, вишь, из мраморских была. То ее Илюха и не видал раньше-то. Ну, а про мраморских дело известное. Краше тамошних девок по нашему краю нет, а женись на такой овдовеешь. С малых лет около камню бьются - чахотка у них.
      Илюха и сам долго не зажился. Наглотался, может, от этой, да и от той нездоровья-то. А по Зюзельке вскорости большой прииск открыли. Илюха, видишь, не потаил, где богатство взял. Ну, рыться по тем местам стали, да и натакались по Зюзельке на богатимое золото.
      На моих еще памятях тут хорошо добывали. А колодца того так и не нашли. Туман синий, - тот и посейчас на тех местах держится, богатство кажет. Мы ведь что! Сверху поковыряли маленько, копни-ко поглубже... Глубокий, сказывают, тот синюшкин колодец. Страсть глубокий. Еще добытчиков ждет.
      СЕРЕБРЯНОЕ КОПЫТЦЕ
      Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя. Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей, - не знают ли кого, а соседи и говорят:
      - Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо. Вот ты и возьми ее.
      - Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы ростить стал. А с девчонкой как? Чему я ее учить-то стану?
      Потом подумал-подумал и говорит:
      - Знавал я Григорья да и жену его тоже. Оба веселые да ловкие были. Если девчоночка по родителям пойдет, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму ее.
      Только пойдет ли? Соседи объясняют:
      - Плохое житье у нее. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастет. А у того своя семья больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает ее куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдет от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.
      - И то правда, - отвечает Кокованя, - уговорю как-нибудь.
      В праздничный день и пришел он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит, полна изба народу, больших и маленьких. На голбчике, у печки, девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно. Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:
      - Это у вас григорьева-то подаренка?
      Хозяйка отвечает:
      - Она самая. Мало одной-то, так еще кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да еще корми ее!
      Кокованя и говорит:
      - Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.
      Потом и спрашивает у сиротки:
      - Ну, как, подаренушка, пойдешь ко мне жить?
      Девчоночка удивилась:
      - Ты, дедо, как узнал, что меня Даренкой зовут?
      - Да так, - отвечает, - само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.
      - Ты хоть кто? - спрашивает девчоночка.
      - Я, - говорит, - вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю да все увидеть не могу.
      - Застрелишь его?
      - Нет, - отвечает Кокованя. - Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.
      - Тебе на что это?
      - А вот пойдешь ко мне жить, так все и расскажу, - ответил Кокованя.
      Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит - старик веселый да ласковый. Она и говорит:
      - Пойду. Только ты эту кошку Муренку тоже возьми. Гляди, какая хорошая.
      - Про это, - отвечает Кокованя, - что и говорить. Такую звонкую кошку не взять - дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.
      Хозяйка слышит их разговор. Рада-радехонька, что Кокованя сиротку к себе зовет. Стала скорей Даренкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал.
      Кошка будто тоже понимает весь разговор. Трется у ног-то да мурлычет:
      - Пр-равильно придумал. Пр-равильно.
      Вот и повел Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а она махонькая и носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.
      Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Даренка да кошка Муренка.
      Жили-поживали, добра много не наживали, а на житье не плакались, и у всякого дело было. Кокованя с утра на работу уходил. Даречка в избе прибирала, похлебку да кашу варила, а кошка Муренка на охоту ходила - мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.
      Старик был мастер сказки сказывать, Даренка любила те сказки слушать, а кошка Муренка лежит да мурлычет:
      - Пр-равильно говорит. Пр-равильно.
      Только после всякой сказки Даренка напомнит:
      - Дедо, про козла-то скажи. Какой он?
      Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:
      - Тот козел особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце. В каком месте топнет этим копытцем - там и появится дорогой камень. Раз топнет - один камень, два топнет - два камня, а где ножкой бить станет там груда дорогих камней.
      Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Дарении только и разговору, что об этом козле.
      - Дедо, а он большой?
      Рассказал ей Кокованя, что ростом козел не выше стола, ножки тоненькие, головка легонькая. А Даренка опять спрашивает:
      - Дедо, а рожки у него есть?
      - Рожки-то, - отвечает, - у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у него на пять веток.
      - Дедо, а он кого ест?
      - Никого, - отвечает, - не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено тоже зимой в стожках подъедает.
      - Дедо, а шерстка у него какая?
      - Летом, - отвечает, - буренькая, как вот у Муренки нашей, а зимой серенькая.
      - Дедо, а он душной?
      Кокованя даже рассердился:
      - Какой же душной! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козел, он лесом и пахнет.
      Стал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в которой стороне козлов больше пасется. Даренка и давай проситься:
      - Возьми меня, дедо, с собой. Может, я хоть сдалека того козлика увижу. Кокованя и объясняет ей:
      - Сдалека-то его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не разберешь, сколько на них веток. Зимой вот - дело другое. Простые козлы безрогие ходят, а этот, Серебряное копытце, всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно.
      Этим и отговорился. Осталась Даренка дома, а Кокованя в лес ушел. Дней через пять воротился Кокованя домой, рассказывает Даренке:
      - Ныне в Полдневской стороне много козлов пасется. Туда и пойду зимой.
      -А как же,-спрашивает Даренка, - зимой-то в лесу ночевать станешь?
      - Там, - отвечает, - у меня зимний балаган у покосных ложков поставлен. Хороший балаган, с очагом, с окошечком. Хорошо там.
      Даренка опять спрашивает:
      - Серебряное копытце в той же стороне пасется?
      - Кто его знает. Может, и он там. Даренка тут и давай проситься:
      - Возьми меня, дедо, с собой. Я в балагане сидеть буду. Может, Серебряное копытце близко подойдет, - я и погляжу.
      Старик сперва руками замахал:
      - Что ты! Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке ходить! На лыжах ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду? Замерзнешь еще!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20