Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Масонство и русская интеллигенция

ModernLib.Net / История / Башилов Борис / Масонство и русская интеллигенция - Чтение (стр. 10)
Автор: Башилов Борис
Жанр: История

 

 


А Дзержинский - это тот же самый духовный тип русского фанатика-утописта, имеющего силу и власть карать всех, кто думает не так как он. Гончаров, в статье "Заметки о личности Белинского" свидетельствует, что Белинский "всматриваясь и вслушиваясь в неясный еще тогда и новый у нас слух и говор о коммунизме, он наивно, искренне, почти про себя, мечтательно произнес однажды: "Кончено, будь у меня тысяч сто, их не стоило бы жертвовать, - но будь у меня миллионы, я отдал бы их". Кому, куда отдал бы? В коммуну, для коммуны, на коммуну? Любопытно было бы спорить, в какую кружку положил бы он эти миллионы, когда одно какое-то смутное понятие носилось в воздухе, кое-как перескочившее к нам через границу, и когда самое название "коммуны" было еще для многих ново. А он готов был класть в кружку миллионы - и положил бы, если бы они были у него и если бы была кружка". Насильственное приведение глупых людей к социалистическому счастью, которое развивал в своих письмах Белинский - это готовая программа героя "Бесов" Шигалева, и будущая программа члена Ордена Р. И. - Ленина, Дзержинского и всех остальных членов Ордена, принявших активное участие в строительстве социализма на руинах Российской Империи. Комментируя заявление Белинского, что он готов любить человечество "по-маратовски; чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечем истребил бы остальную", Бердяев пишет: "Белинский предшественник большевистской морали". "В Белинском был уже потенциальный марксист". "Белинский - центральная фигура в истории русской мысли XIX века. И он более других должен быть поставлен в идейную генеалогию русского коммунизма, как один из его предшественников, гораздо более чем Герцен и др. люди 40-х и даже 60-х годов. Он близок к коммунизму не только по своему моральному сознанию, но и по социальным взглядам". "По Белинскому можно изучать внутренние мотивы, породившие миросозерцание русской революционной интеллигенции, которое долго будет господствовать и в конце концов породит русский коммунизм". "Он прямой предшественник Чернышевского и, в конце концов, даже марксизма". А в статье "Кошмар Злого добра" Бердяев заявляет: "Уже у Белинского в последний его период можно найти оправдание "чекизма". От Белинского до Дзержинского лежит прямая столбовая дорога маратовской любви к человечеству.
      XXII
      Согласно интеллигентского мифа, петрашевцы - такие же невинные овечки, как и декабристы. Но это лживый миф. Салтыков-Щедрин, бывший петрашевец, признается в "За рубежом", что кружок Петрашевского прилепился идейно "к Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана (масона - Б. Б.) и в особенности Жорж Занда". "Мы не могли без сладостного трепета помыслить о "великих принципах 1789 года", "и с упоением зачитывались "Историей десятилетия" Луи Блана". По получении сообщения о начале революции 1848 года "молодежь едва сдерживала восторги", свидетельствует Щедрин. Наиболее радикально настроенные из членов Ордена, от увлечения утопическим социализмом, перешли к увлечению Фейербахом и Марксом. В 40-х годах, гегелевский идеализм переживал у себя на родине глубокий кризис. Левые гегельянцы, во главе с Фейербахом и Марксом, порвали с метафизикой гегельянства и заложили основы материалистического социализма, истолковывая идеи Гегеля, как призыв к социальной революции. Герцен и Бакунин, были знакомы с Марксом. Начинается пропаганда идей Фейербаха и Маркса в России. "Это ирония судьбы, - писал позже Маркс, - что русские, против которых я НЕПРЕРЫВНО, В ПРОДОЛЖЕНИЕ 25 ЛЕТ БОРОЛСЯ, не только по-немецки, но и пофранцузски, и по-английски, всегда были моими "благожелателями". От 1843 до 1844 г. в Париже тамошние русские аристократы носили меня на руках. Моя работа против Прудона (1847), она же у Дункера (1859), нигде не нашла большего сбыта, чем в России". Уже в 1847 г., в XI томе "Энциклопедического Словаря", члены Ордена Р. И. знакомят русского читателя с идеями Маркса и Энгельса. В 1848 году юный Чернышевский пишет в своем дневнике: "Мне кажется, что я стал по убеждениям и конечной цели человечества решительно партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев, монтаньяр решительно". Производивший следствие по делу петрашевцев чиновник Министерства Внутренних Дел Липранди, так характеризует настроение петрашевцев: "В большинстве молодых людей, очевидно какое-то радикальное ожесточение против существующего порядка вещей без всяких личных причин, единственно по увлечению "мечтательными утопиями", которые господствуют в Западной Европе и до сих пор беспрепятственно проникали к нам путем литературы и даже училищного преподавания. Слепо предаваясь этим утопиям, они воображают себя призванными переродить всю общественную жизнь, переделать все человечество и готовы быть апостолами и мучениками этого несчастного самообольщения". "Достоевский во время допросов говорил неправду, когда заявлял следственной Комиссии, что он не знает "доселе в чем меня обвиняют". Мне объявили только, что я брал участие в общих разговорах у Петрашевского, говорил "вольнодумно" и, наконец, прочел вслух литературную статью "Переписка Белинского с Гоголем". Достоевский скрывал свое участие в кружке Дурова. А Дуров и дуровцы были настроены не так, как Петрашевский и петрашевцы. Это была явная революционная организация. Эта организация возникла из петрашевцев, недовольных умеренными политическими взглядами большинства членов Кружка." Следователь Липранди, производивший следствие по делу петрашевцев, в своем заключении пишет, что часть петрашевцев можно назвать заговорщиками. "У них видны намерения действовать решительно, пишет он, - не страшась никакого злодеяния, лишь бы только оно могло привести к желанной цели". Эту характеристику можно без оговорок отнести к членам кружка Дурова. А Достоевский был членом этого кружка. Цель организации Дурова - готовить народ к восстанию. Следственная Комиссия охарактеризовала Дурова "революционером". Кружок Дурова решил создать тайную типографию. Проект устава кружка напоминал отдаленно знаменитый "Катехизис революционера" Нечаева. В одном из параграфов кружка предусматривалось "угроза наказания смертью за измену". Член кружка Григорьев в составленной им брошюре "Солдатская беседа" призывал солдат к расправе с Царем. Достоевский был одним из наиболее революционно настроенных членов кружка. Член кружка Пальм указывает, что когда однажды зашел спор, допустимо ли освободить крестьян с помощью восстания, Достоевский с пылом воскликнул: - Так хотя бы через восстание! Аполлон Майков, в письме к Висковатому, рассказывает, что к нему приходил Достоевский, который говорил, что Петрашевский "дурак, актер и болтун и что у него не выйдет ничего путного, и что люди подельнее из его посетителей задумали дело, которое ему неизвестно и его туда не примут". Достоевский сообщил Майкову, что участники "дела" будут печатать революционные материалы. "И помню я, - пишет Майков, - Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти отечество и т.д." "Впоследствии я узнал, что типографский ручной станок был заказан в разных частях города и за день за два до ареста был снесен и собран на квартире одного из участников, М-ва, которого я кажется и не знал. Когда его арестовали и делали у него обыск, на этот станок не обратили внимания, у него стояли в кабинете разные физические и другие инструменты и аппараты, но двери опечатали. По уходе Комиссии, домашние его сумели, не повредив печатей снять дверь с петель и выкрали станок. Таким образом улика была уничтожена". XXIII Кроме утопических социалистов среди петрашевцев были уже и коммунисты, последователи Маркса. Вот почему Маркс, находившийся возможно в связи с Спешневым, писал в 1848 году: "....подготовлявшаяся в Петербурге, но вовремя предотвращенная революция..." (К. Маркс и Ф. Энгельс, т. IV, стр. 256). Наиболее значительными личностями Кружка Дурова были: Достоевский и Николай Спешнев. Николай Спешнев, богатый красавец, человек с дурным романтическим прошлым. Не закончив лицея Спешнев уехал в Европу и жил в ней многие годы. Располагая хорошими средствами, Спешнев все свое время посвящал разработке лучшего типа революционной организации, писал сочинение о тайных обществах. Спешнев одним из первых русских познакомился с коммунистическим манифестом Карла Маркса. Николай Спешнев был. всегда холоден, молчалив, замкнут. Литературные критики считают, что Достоевский вывел Спешнева в образе Николая Ставрогина в "Бесах". Монбелли, член Кружка Дурова показывал на следствии: "Спешнев объявил себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держал себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому". На одном из собраний петрашевцев Спешнев прочитал лекцию, в которой проповедовал "социализм, атеизм, терроризм, все, все доброе на свете". При аресте Спешнева у него найден был текст обязательной подписки. Первый пункт этой подписки гласил: "Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства, и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке". По сообщению К. Мочульского, автора монографии "Достоевский", под одной такой подпиской стояла подпись Федора Достоевского. К. Мочульский высказывает догадку, что именно до инициативе Н. Спешнева, наиболее революционно настроенные члены Кружка Петрашевского, составили особую тайную группу. К. Мочульский называет Спешнева вторым злым гением Достоевского. Первым, как .известно, был Виссарион Белинский. "Спешнев толкает его на грех и преступление, он его темный двойник". Правильность вывода подтверждается высказываниями доктора С. Яновского, близко знавшего Ф. Достоевского. В своих воспоминаниях он пишет: "Незадолго до ареста, Достоевский сделался каким-то скучным, более раздражительным, более обидчивым и готовым придраться к самым ничтожным мелочам, стал особенно часто жаловаться на дурноты. Причиной этого, по собственному сознанию Достоевского, было сближение с Спешневым, или точнее сказать, сделанный у него заем". Однажды Яновский стал утешать Достоевского, что со временем его дурное настроение исчезнет. На это Достоевский ответил: "Нет, не пройдет, а долго и долго будет меня мучить, так как я взял у Спешнева деньги (при этом он назвал сумму около 500 рублей). Теперь я с ним и его. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли Вы, что у меня с этого времени свой Мефистофель". Комментируя это место воспоминаний доктора Яновского, К. Мочульский пишет: "Достоевский мучится, потому, что он продал душу "дьяволу". "Теперь я с ним и его". С этого времени у него есть свой Мефистофель, как у Ивана Карамазова свой черт". Достоевский тяготится тем, что он стал слугой .дьявола - атеиста и коммуниста Николая Спешнева, но, во время следствия по делу кружка, не говорит все же всю правду. Когда власти узнали о существовании среди петрашевцев особого кружка заговорщиков и о его составе, Достоевскому было предложено дать соответствующие объяснения. Он не сказал всей правды, а изобразил дело так, что "Кружок знакомых Дурова есть чисто артистический и литературный". Это была ложь. На собраниях Дуровского кружка, по данным следственной Комиссии, "происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, крестьян против помещиков, против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, которые они сами из себя уже совершенно изгнали". Не раскаиваясь всходит Достоевский и на эшафот. "Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте, и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния, - писал Достоевский в "Дневнике Писателя" за 1873 год. Если не все мы, то, по крайней мере, чрезвычайное большинство из нас почло бы за бесчестие отречься от своих убеждений, за которые нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом представлялись. нам не требующими раскаяния, но даже чем-то очищающим, мученичеством, за которое многое простится... И так продолжалось долго. Не годы ссылки, не страдания сломили нас. Напротив, ничто не сломило нас и наши убеждения лишь поддерживали наш дух сознанием исполненного долга". На каторгу Достоевский ушел человеком находившимся под идейным влиянием коммуниста Спешнева - одного из первых почитателей "коммунистического манифеста" Карла Маркса. Перед лицом смерти Достоевский был еще "дитя неверия и сомнения". После возвращения с каторги, вспоминая настроения петрашевцев, Достоевский писал: "Почему же вы думаете, что петрашевцы не могли стать нечаевцами, то есть стать на нечаевскую же дорогу, в случае, если бы так обернулось дело. Конечно, тогда и представить нельзя было, как бы это могло обернуться. Но позвольте мне про одного себя сказать. Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может быть и мог бы". В дневнике жены Достоевского записано следующее признание Достоевского: "Социалисты произошли от петрашевцев, петрашевцы посеяли много семян. Тут были задатки, из которых могли выработаться и практические социалисты-нечаевцы". Достоевский признался однажды Д. Аверчиеву, что он "петрашевцев, и себя в том числе полагает начинателями и распространителями революционных учений". Свой революционный этап жизни Достоевский считал грехом против русского народа, и когда, однажды, кто-то сказал Достоевскому: - Какое, однако, несправедливое дело ваша ссылка. Достоевский с раздражением заявил: - Нет, справедливое: нас бы осудил народ. * * * Славянофил Ю. Самарин, встретившись в 1864 году заграницей с Герценом упрекал его в том, что его "революционная пропаганда подействовала на целое поколение, как гибельная противоестественная привычка, привитая к молодому организму не успевшему сложиться и окрепнуть. Вы иссушили в нем мозг, ослабили нервную систему и сделали его неспособным к сосредоточению и энергичной деятельности... Причина всему этому - отсутствие почвы, заставляющее вас продолжать без веры какую-то революционную чесотку по старой памяти". "Чтобы ни случилось, - пишет со злорадством Герцен в первой книге "Полярной Звезды", - разломится ли Россия на части, или Европа впадет в. византийское ребячество - одна вещь сделана и искоренить ее невозможно, - это сознание, более и более приобретаемое юным поколением России, что социализм - смутный и неопределенный идеал русского народа, разумное и свободное развитие его быта". "Семена, которые достались в наследство небольшому числу наших друзей, и нам от наших великих предшественников (вольтерьянцев, масонов и масонов-декабристов. - Б. Б.), мы бросили в новые борозды к ничто не погибло". "Россия, - писал В. Розанов в "Опавшие листья", - представляется огромным буйволом, съевшим на лугу траву-зелье, съевшим какую-то "гадину-козюлю" с травою: и отравленный ею он завертелся в безумном верченье". Таких гадин-козюль Россия проглотила много со времени Тишайшего Царя. Одной из таких гадин-козюль была масонская революционная чесотка которою заразили русскую молодежь Герцен, Белинский и Ко. V. ОРДЕН РЫЦАРЕЙ ЗЛОГО ДОБРА
      I
      "Орден Русской Интеллигенции" - не моя выдумка, я ставлю только точки над "i". Этот термин уже давно вошел в обиход и широко применялся авторами различных книг до Февральского переворота и после него. Орден Русской Интеллигенции - более точный термин, чем термин "интеллигенция", под которым многие в настоящее время ошибочно подразумевают весь русский образованный слой. В изданной несколько лет назад книге "Незаслуженная слава" я доказывал, что "Творцы русской культуры - не интеллигенты, а интеллигенты - не творцы русской культуры". На одной из страниц этой книги возражая автору статьи "Беспредметная дискуссия", помещенной в "Нашей Стране", считавшему, что если "о вкусах не спорят, то о терминологии тем более не стоит", я писал: "Неужели Александр Невельский действительно не понимает, какую громадную роль играют термины во всех областях человеческого знания. Неужели он не отдает себе отчета, что неточная терминология несет за собой в конечном итоге комплекс ложных идей, вытекающих из ложного понимания термина". "Без ясного представления о том, каким образом русская интеллигенция довела русский народ до большевизма - невозможно выйти из того идеологического кризиса, в котором находится сейчас русский образованный слой и здесь и там". "А о каком выходе из идеологического кризиса можно говорить, когда верхушка националистов не готова даже к правильному пониманию термина интеллигенция (оставлять ли его для толпы, это совсем особый вопрос) и вместо того, чтобы серьезно спорить по существу, отделывается отговорками, вроде того, что спор, де, беспредметен или что о терминах не спорят (?)". То, что не в силах понять Невельский, и, подобные ему "националисты", понимал Николай II. В своих воспоминаниях граф Витте пишет: "Когда за столом кто-то произнес слово "интеллигент", - Государь заметил: "как мне противно это слово" и добавил, - что следует приказать Академии Наук вычеркнуть это слово из русского словаря" (т. I, 295). Витте пишет, что в этом пожелании явно звучала саркастическая нотка. Выяснение вопроса о том, "что такое русское масонство", автоматически приводит к вопросу о том, какую роль сыграло масонство в формировании в России того уродливого противоестественного слоя в недрах русского образованного слоя, которого не существует в остальных странах и которых стал известен под именем русской интеллигенции. Русская интеллигенция, космополитическая по своим идейным устремлениям, враждебно настроенная ко всем основам русской культуры - духовно есть дитя европейского масонства. В каждом номере эмигрантских газет и журналов даже национального направления, встречаешь неправильное. употребление понятий "интеллигенция" и интеллигент", когда интеллигенцией называют русский образованный слой, творивший русскую культуру, а выдающихся деятелей русской культуры и всякого образованного русского человека именуют "интеллигентом". На самом же деле русский образованный класс ни в коем случае не является интеллигенцией и никто из. творцов русской культуры, за редчайшим исключением. не был интеллигентом. Не был и не мог быть! Из всей суммы вопросов идеологического порядка, есть два самых важных. Первый, это вопрос о распространении правильных представлений о русском историческом прошлом, создание подлинно русской концепции русской истории. И второй, не менее важный, - это вопрос о том, почему только в России появился слой, известный под именем "интеллигенция" и каким образом он разрушил плоды творчества русских образованных людей, создавших величественное здание русской государственности и русской культуры. Без ясных представлений о действительном (а не выдуманном историками-норманистами и русскими интеллигентами) ходе русской истории и без того, каким образом русская интеллигенция довела русский народ до большевизма - невозможно выйти из того идеологического кризиса, в котором находится сейчас весь русский образованный слой. Творцы русской культуры не являются интеллигентами. Интеллигенты же не являются основными торцами великой русской культуры. Подтасовка понятия "русское образованное общество" понятием "интеллигенция", нанесло неисчислимый вред русскому национальному сознанию и продолжает ему наносить до сих пор. То, что русская интеллигенция не совпадает с русским образованным слоем, истинным творцом самобытной русской культуры, легко понять, обратив внимание на три момента. 1. Если для обозначения интеллигенции потребовалось особое обозначение - значит, интеллигенция это вовсе не образованный слой, который существовал с момента зарождения Руси, а какая-то особая группа, имеющая свои специфические особенности. 2. Образованный слой существует во всех странах мира, специфическое понятие интеллигенция появилось только в России, когда после совершенной Петром I революции, в России появилась особая космополитическая прослойка, которую пришлось обозначить позднее особым именем. 3. Образованный слой всякой страны в своем культурном творчестве опирается на духовные основы своей национальной культуры. Русская же интеллигенция с момента появления с яростной ненавистью отрицает все основы русской самобытной культуры и принципиально отрицает возможность существования русской самобытной культуры.
      Спрашивается, как же люди, отрицающие возможность создания русской самобытной культуры, то есть интеллигенция, могут составлять русское образованное общество, создавшее русскую культуру? Ведь сколько бы ни твердили русские интеллигенты, что никакой русской самобытной культуры нет, ведь великая самобытная русская культура тем не менее существует. Наличие совершенно своеобразной русской культуры, резко отличающейся от европейской культуры неоспоримый факт, это давным давно признано величайшими русскими и иностранными мыслителями. Духовную непохожесть русского ярко чувствуют все другие народы. Даже русских интеллигентов, как они ни корчат из себя европейцев - европейцы никогда не признают за своих. Это ли не есть неоспоримое признание того, что даже европеизированные русские по своему духовному складу принадлежат к иному, не европейскому миру. Некоторое время назад на страницах "Нашей Страны" развернулась оживленная полемика по вопросу о том "Что такое интеллигенция?" Дискуссия, к сожалению, кончилась ничем. Как Аму-Дарья без следа уходит в пески, так и в результате дискуссии идеологические работники народномонархического движения не пришли к выводу, к которому давно бы уже надлежало прийти сторонникам национального мировоззрения: что интеллигенция - это одно, а русское образованное общество, против которого всегда вело яростную войну интеллигенция - это совсем другое. В вышедшем в 1960 году в Нью Йорке сборнике "Воздушные пути" новый эмигрант Н. Ульянов известный публицист и исторический романист (автор романа "Атосса") в своей статье о русской интеллигенции "Ignorantia est" дал Ордену Русской Интеллигенции столь же беспощадную оценку, какую дал я в своей книге "Незаслуженная слава". Живущие заграницей члены Ордена немедленно набросились на Н. Ульянова с целью всячески дискредитировать его утверждения и его самого лично, и всячески затемнить сущность спора. Подобная тактика членов Ордена вполне понятна. "Такая подмена, - писал Н. Ульянов в статье "Интеллигенция", опубликованной в "Новом Русском Слове" (от 7 февраля. 1960 г.), наблюдается в отношении термина "интеллигенция". Его стараются употреблять не в традиционно русском, а в европейском смысле. Нет нужды объяснять, зачем понадобилось такое растворение революционной элиты во всей массе образованного люда и всех деятелей культуры. Мимикрия явление не одного только животного мира. По той истеричности, с которой публицисты типа М. В. Вишняка кричат о "суде" над интеллигенцией, можно заключить, что суда этого боятся и заранее готовят почву, чтобы предстать. на нем в обществе Пушкина и Лермонтова". "Невозможно спастись, - пишет Н. Ульянов, - в статье "Интеллигенция" ("НРС", от 7 февраля 1960 г.) и от плоской болтовни, вызванной путаницей в употреблении и понимании самого слова "интеллигенция".. В одних случаях это делают по недоразумению, в других - сознательно. Не могу, например, допустить, чтобы М. В. Вишняк заблуждался и не понимал, почему имена Пушкина, Лермонтова, Лобачевского нельзя объединить, в одну группу с именами Желябова, Чернышевского и Ленина. Если у него, тем не менее, такая тенденция есть, то тут - определенный умысел. Ни сам он в прошлом, ни люди дореволюционного поколения, не употребляли слово "интеллигенция" в таком всеобъемлющем духе. Оно имело довольно узкое значение, и лет пятьдесят тому назад, когда веховцы выступили с развенчанием интеллигенции - терминологических споров почти не было. Обе стороны знали, о ком идет речь. Путаница началась после революции, когда пробил час исторического существования той общественной группы, что именовала себя интеллигенцией. С этих пор и в Советском Союзе и в эмиграции слово это стало произноситься, чаще, в общеевропейском понимании". "Совершенно очевидно, что оценка исторической роли интеллигенции возможна только в свете событий, служившего конечной целью ее борьбы. Это сознавали ее враги и друзья. До революции они, несмотря на жаркие споры, воздерживались от пророчеств и окончательных приговоров; чувствовали, что совершение ее судеб еще не наступило. Вдруг да и в самом деле, русскому Прометею удастся принести огонь на землю! Вдруг да "справедливейший" политический строй восторжествует! Эти сомнения и относительность тогдашних суждений выразил Д. С. Мережковский: "Когда свершится "великое дело любви", когда закончится освободительное движение, которое они начали и продолжают, только тогда Россия поймет, что эти люди сделали и чего они стоили". Все, как известно "свершилось" сорок три года назад. По всей логике, России давно бы пора понять чтонибудь в "великом деле любви". Но как это, оказывается, трудно! В СССР всем генералам идейного штаба русской революции поставлены памятники, низшее офицерство занесено в святцы, и горе тому, кто усомнится в непорочности этих подпольных страстотерпцев, террористических угодников, социалистических заступников земли русской! Соловки! Колыма! Расстрел! Оно и понятно: сомнение в их святости равно сомнению в святости революции. Вот миф, стоящий на пути к нашему духовному освобождению. На Западе он давно разоблачен. Там, во всех этих прометеевых огнях и аннибаловых клятвах видят зарницы тоталитарных режимов". Хотя Ульянов свое понимание интеллигенции уточнил лишь в ответе Вишняку, все построение его статьи в "Воздушных путях" не оставляет сомнения в том, что он уже и раньше понимал под интеллигенцией "орден" Анненкова или, согласно Иванову-Разумнику, "штаб русского революционного движения". А сторонник Н. Ульянова в своем письме в редакцию "НРС" З. Аспальф (.№ 17154) пишет: "Критики Н. Ульянова не опровергли, нового не указали, а постарались главным образом по причинам пристрастия, замутить вопрос о существовании "закрытого ордена русской интеллигенции" своеобразной природы, с душком особого НАПРАВЛЕНИЯ". Скажем открыто то, на что З. Аспальф только туманно намекает "своеобразная природа" ордена и его "особое направление" - определяются масонским происхождением Ордена. Сознавали или не сознавали рядовые члены Ордена, но с момента возникновения Ордена они были никем иным, как духовными и политическими лакеями мирового масонства.
      II
      Русская интеллигенция, как это много раз подчеркивали выдающиеся ее представители, несмотря на разнородность входящих в нее политических образований представляет из себя все же нечто в политическом отношении целое, напоминая собой подобие некоего ордена, имеющего одни и те же основные верования. Впервые орденом интеллигенцию назвал Анненков, который характеризуя западников писал, что все они составляли "как бы воюющий орден, который не имел никакого письменного устава, но знал всех своих членов, рассеянных по лицу пространной земли нашей, и, который всетаки стоит по какому-то соглашению, никем в сущности не возбужденному, поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться, ненавидимый одними и страстно любимый другими". "Когда во вторую половину XIX века, - пишет в "Русской Идее" Н. Бердяев, - у нас окончательно сформировалась левая интеллигенция, то она приобрела характер сходный с монашеским (вернее сказать, с масонским орденом. - Б. Б.) орденом". В книге "Истоки и смысл русского коммунизма" он опять утверждает: "Интеллигенция скорее напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличить его от других социальных групп". Да, члены Ордена имели даже особый, своеобразный физический облик. В "Истории моего современника", в главе "В розовом Тумане", Короленко, например, пишет, что его внимание поразила интеллигентное выражение лицо одного из пассажиров, разговаривавшего с другим пассажиром: "Я насторожился, ожидая дальнейшего разговора этих двух симпатичных людей, которые сразу нашли друг друга в безличной толпе". "Точно члены одного ордена, - опять нашел я литературную формулу". "Сам человеческий облик известной категории людей, идейных, изъеденных интеллигентской идеологией, носил печать этого удушливого, безотрадного "антиэстетизма". Нечесаные волосы, перхоть на потертом воротнике, черные ногти, неряшливая одежда, вместо платья (со словом туалет был сопряжен некоторый одиум), неопределенного цвета блузы, вместо прически - либо по-студенчески остриженные волосы, либо забранные на затылке неряшливо в чуб - подобного вида публика в фойе театров, где шли "идейные" пьесы, залы с лекциями и определенного типа клубы" (Кн. С. Щербатов. Художник в ушедшей России", стр. 236). Утверждения Н. Бердяева, что русская интеллигенция представляет собою особый Орден разделяют и многие другие видные представители этого Ордена. Г. Федотов утверждает в "Новом граде": "Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс - чести, нравственности, - свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе и связанного с ней, как интеллигенция с классом работников умственного труда". Особым духовным Орденом, а отнюдь не русским образованным слоем считал интеллигенцию и бывший эсер-террорист И. Бунаков-Фондаминский. Однажды он сделал в Париже даже доклад "Русская интеллигенция, как духовный орден". Считал, что интеллигенция является своеобразным духовным орденом и Д. Мережковский. Русский марксист Валентинов (Е. Юрьевский) писал в статье "Воспоминания В. А. Маклакова", напечатанной в июне 1954 года в "НРС": "Русская интеллигенция, неповторимое историческое явление, появление которой всего правильнее датировать началом 40-х годов - была неким орденом. Нечто вроде средневекового рыцарства, имевшая, как полагал Федотов, но к этому следует сделать важные поправки, - свой неписанный кодекс чести, "свои обеты". К Ордену в какие-то годы несомненно принадлежала значительная часть и руководящая часть партии к. д. Милюков, Винавер, Д. Шаховской и другие". В возникшей в 1960 году полемике между Н. Ульяновым давшем суровую, но справедливую оценку Ордену Р. И. и члены Ордена, и сторонники взглядов Н. Ульянова одинаково прибегают к термину - "Орден Русской Интеллигенции". Несомненный член Ордена проф. Ф. Степун, например, пишет в своей статье "Суд или расправа?" ("НРС" № 17174); "Ссылаясь на Иванова-Разумника, на Федотова и на английского профессора Хербера Баумена он (Ульянов.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15