Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ветер военных лет

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Бакланов Глеб / Ветер военных лет - Чтение (стр. 17)
Автор: Бакланов Глеб
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      Нам навстречу поднялись пленные. Они рассматривали нас, улыбаясь дружелюбно и приветливо. Разносился разноязыкий говор. Я тоже улыбался и тоже что-то говорил, в то время как мой взгляд пробегал по лицам, разыскивая соотечественников и не находя их.
      - Здесь есть русские, советские военнопленные? - обратился я к встречавшему нас офицеру.
      Он наклонился с вопросительным выражением лица. Я повторил вопрос. Кто-то из стоявших поблизости пленных начал объяснять нет. С огромным трудом удалось выяснить, что для советских военнопленных есть еще один лагерь, недалеко отсюда, что немцы, охранявшие лагерь, сбежали, а пленные остались дожидаться своих освободителей
      Сказав пленным, что вопрос их отправки на родину будет решен советским командованием в ближайшие дни и что все должны оставаться на месте, мы поспешили к машинам, чтобы немедленно поехать в лагерь, где томились советские люди.
      Этот лагерь оказался километрах в трех от первого, дальше от города, в лесу. Дорога, попетляв по опушке, юркнула в чащу, выбежала на поляну и тут же уткнулась в густую изгородь из колючей проволоки. За проволокой сутулились ветхие, посеревшие от дождей строения. Большинство окон разбито, некоторые накрест заколочены досками. Действительно, никакой охраны здесь не оказалось.
      При виде этого лагеря, жутко неуместного и поражающего запущенностью в весеннем лесу, одетом первой зеленью, у всех родилось щемящее чувство жалости и боли. Но то, что мы увидели, переступив порог первого же барака, вызвало дрожь возмущения и ненависть к тем, кто так неслыханно надругался над жизнью, человеческой жизнью.
      Едва открылась дверь, как в лицо ударило отвратительное зловоние. Запах грязи, пота, испражнений смешивался с запахом сырой гнили и тлена Стены сплошь занимали тянущиеся в четыре этажа грубо сколоченные нары, такие низкие, что на них нельзя было даже сесть. С нар, прикрытых грязным тряпьем, свешивались взлохмаченные головы. С заросших лиц на нас смотрели сотни воспаленных, тусклых, горячечно-блестящих, безразличных, восторженных, безнадежно-тоскливых глаз.
      Некоторые с трудом сползали с нар и тянулись к нам с таким выражением на измученных лицах, будто увидели чудо, в которое никак не могли поверить. У многих руки или ноги были забинтованы грязными окровавленными лохмотьями
      Хлопнула входная дверь. Я оглянулся. В барак вошли двое. На одном из них было надето какое-то подобие медицинского халата. Видимо, раньше он был белым.
      - Кто вы? - спросил я, вглядываясь в такое же истощенное, как и у всех остальных, лицо человека в халате. Он слабо улыбнулся, показал мне руки; словно это был документ, удостоверяющий его личность.
      - То наш доктор, - объяснил второй из вошедших.- Я есть фельдшер. То - все русские солдаты. То - пленные. Мы тоже пленные - поляки, этот доктор и еще другие.
      - Здесь только советские военнопленные? - обратился я к фельдшеру.
      - Да, русские, советские, - ответил он и добавил: - Поляки тоже. Но только медики. Мы должны помогать больным и раненым. Но это невозможно. Лекарств нет. Бинтов тоже.
      - Сколько же здесь всего людей? Фельдшер тихо сказал что-то доктору по-польски. Тот так же тихо ответил ему.
      - Доктор сказал, здесь больше тысячи русских. Все в очень плохом состоянии. Много больных и раненых.
      - Это те, кого взяли в плен ранеными? - поинтересовался я.
      - Нет-нет. Их ранили здесь, охранники.
      - При попытке к бегству?
      - Нет, - сказал фельдшер, заметно побледнев, быть может, от усилий, потому что говорил он по-русски с огромным трудом, старательно подбирая слова и произнося их с такой странной интонацией, будто ему приходилось нанизывать их на невидимую нить, как бусы. - Тех сразу убивали. Этих ранили просто так. Наказывали, пугали. Или стреляли, когда было скучно
      Я с ужасом и болью в душе огляделся вокруг. Смертью веяло от темного провисшего потолка, от заляпанных нечистотами полов. Смерть смотрела из глаз этих людей.
      Позже я узнал, что, несмотря на все принятые меры, удалось спасти не более трети заключенных этого лагеря. Впрочем, об этом нетрудно было догадаться и тогда, когда я проходил мимо лежащих на нарах людей. Они были предельно истощены и жестоко страдали от ран. Многие метались в бреду. В дальнем углу на нижней наре лежал человек средних лет с остатками повязки на ступне и в полосатых брюках, превратившихся в лохмотья, которые не скрывали багрово-черную, отекшую до самого колена ногу. Не надо было быть врачом, чтобы понять, что человек погибает от гангрены.
      Мы покидали Мюльберг с тяжелым, горестным чувством. Его не могло заглушить даже сознание, что война идет к концу, что до победы остались считанные дни...
      Итак, наступление 1-го Украинского фронта успешно развивалось. Танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко и общевойсковые армии правого крыла и центра ударной группировки фронта вели стремительное наступление на север, на Берлин.
      Наша 5-я гвардейская армия получила новое, более северное направление наступления, как я уже отмечал выше. Обстановка восточнее Дрездена осложнилась. Немцы наносили удар по тылам главной группировки фронта с юга. Это было опасно. Для отражения контрнаступления противника А. С. Жадов перебросил с правого фланга армии корпус Родимцева и танковый корпус Полубоярова, прежнюю полосу действий которых заняла 118-я стрелковая дивизия генерала Суханова, вновь вошедшая в состав 42-го гвардейского стрелкового корпуса.
      Я выехал к командиру 118-й дивизии генералу Михаилу Афанасьевичу Суханову, чтобы уточнить задачи дивизии и ориентировать его на случай возможной встречи с американцами.
      Командарм приказал главным силам 118-й и 58-й дивизий Эльбу не форсировать, а вести лишь активную разведку на западном ее берегу. При необходимости же действовать по обстановке, но немедленно докладывать ему. Американцы должны были оставаться на рубеже реки Мульде, что в 30- 40 километрах западнее Эльбы.
      Перед дивизией Суханова противника практически уже почти не было. Оказывали некоторое сопротивление группы или части, оставшиеся в лесах у нас в тылу и прорывавшиеся к своим. 58-я дивизия генерала Русакова своим правым флангом выходила к городу Торгау. 15-я дивизия генерала Чиркова вместе с кавалеристами корпуса генерала Баранова, преследуя отходящего противника, форсировала Эльбу и захватила плацдарм на западном берегу, в районе города Риза.
      Таким образом, корпус 23 апреля занял весьма широкую, километров 70 по прямой линии, полосу от изгиба Эльбы у города Эльстера, восточнее Виттенберга, до города Риза, имея Две дивизии по восточному берегу Эльбы, а одну, 15-ю, на плацдарме, где она вела тяжелые бои западнее и южнее Ризы.
      Весь день я провел на колесах. От Суханова поехал к Русакову. Его командный пункт перемещался, и я, связавшись по рации, назначил встречу с ним на КП командира 173-го стрелкового полка майора Рогова. Впоследствии это оказалось очень удачным, так как именно подразделения 173-го стрелкового полка, входившего в 58-ю дивизию, 25 апреля первыми встретились с американцами.
      - Как дела, Владимир Васильевич? - спросил я Русакова, поздоровавшись с ним и находившимся тут же начальником политотдела дивизии Иваном Ивановичем Карповичем.
      - Все три полка выходят на Эльбу. Перед дивизией противника почти нет, ответил он. - А вот тылы наши воюют. Только что сообщили, что какая-то группа немцев напала на наш медсанбат. Целая война там часа два шла.
      - Ну, отбились медики? - спросил я.
      - Отбились! Жаль врача одного ранили, хороший доктор. Выручила, как сообщили, команда выздоравливающих. Там у нас человек восемьдесят, наверное.
      - Да, тылам нашим достается, - покачал головой Карпович.
      - А вы знаете, - перешел я к делу, - не исключено, что нам предстоит встретиться с американскими войсками.
      Я сообщил все сведения, полученные от командарма, дал сигналы опознавания, предупредил, чтобы были внимательны ночью, если придется открывать огонь, особенно артиллерийский.
      - Вдруг по американцам ударите вместо немцев. Что тогда будет? полушутя-полусерьезно спросил я.
      Мы тщательно обсудили все детали и возможные варианты.
      - Владимир Васильевич, - посоветовал я, - хорошо бы подобрать самых опытных и грамотных разведчиков на тот берег. Может быть, есть знающие английский язык? Обязательно с ними пошлите. А вас, Иван Иванович, - обратился я к начальнику политотдела дивизии,- прошу разъяснить всем красноармейцам и офицерам значительность того исторического события, свидетелями, а может быть, и участниками которого мы скоро будем.
      - Лишь бы именно на нас вышли союзники, - сказал Русаков. - В грязь лицом не ударим! Глядишь, и действительно в историю попадем!
      - Смотрите в другую "историю" не попадите, - предупредил я. - Максимум внимания во всем и ко всему.- И, прощаясь, добавил: - Будут искать, скажите, поехал к Чиркову, а лучше сообщите, где я, Миттельману, в штаб корпуса.
      Машина понеслась в расположение дивизии Чиркова, откуда доносилась канонада, а я размышлял над последними фразами разговора. История. Историческая встреча. Кто из нас, защищая родную Москву, в битвах за Сталинград, на Курской дуге и в других сражениях думал, что участвует в событиях действительно исторического значения? Тогда об этом просто не думалось. Мы выполняли свой солдатский долг, присягу на верность Родине, приказ своего командира. А оказывались непосредственными участниками исторических событий, которые были действительно поворотными пунктами Великой Отечественной войны, успехами не только стратегическими, но и крупными политическими, оказывающими влияние на соотношение сил воюющих коалиций, на всю мировую политическую атмосферу того или иного периода.
      Но встреча с союзниками по второй мировой войне, в частности с армией США, уже тогда всеми нами ожидалась как событие исторического плана, как важный не только военный, но и политический акт, приближающий победоносное окончание войны. Предстоящая встреча разрезала весь стратегический фронт немецко-фашистской армии на две изолированные группировки: северную, где еще судорожно, но яростно оборонялся Берлин, в подземельях которого задыхался в предсмертной агонии Гитлер, и южную, которой руководил фельдмаршал Шернер, позже не подчинившийся решению о безоговорочной капитуляции фашистской Германии и продолжавший сопротивление в Чехословакии даже после Дня Победы.
      Вскоре мы добрались до командного пункта генерала Чиркова.
      - Семь сильных контратак отбили уже, - доложил П. М. Чирков, - но держимся. Прошу усилить дивизию противотанковой артиллерией. Было бы спокойнее.
      - Петр Михайлович, помощи не ждите. Вы знаете о контрударе немцев восточнее Дрездена. Там сейчас главное для командарма, и просить у него помощи я не буду. Совестно.
      Уточнив обстановку и задачи дивизии, дав некоторые советы, я отправился на свой командный пункт, находившийся километрах в двадцати пяти восточнее Торгау.
      Добравшись "домой", я узнал, что из штаба фронта приехали корреспонденты "Красной звезды". Один из них, Константин Симонов, хотел встретиться со мной лично.
      - Скляров, - сказал я адъютанту, - приглашай сразу. Может быть, и поужинаем вместе.
      Вскоре появился высокий, стройный и подтянутый подполковник. Константин Симонов уже был широко известен как талантливый и разносторонне одаренный литератор: поэт, очеркист, писатель, драматург. Но, разумеется, не так, как теперь, когда за его спиной добрых четыре десятилетия большой творческой работы, десятки произведений, нашедших признание у миллионов людей как у нас в стране, так и за рубежом, активная общественно-политическая деятельность. Однако тогда уже был написан роман "Дни и ночи", особенно близкий и дорогой каждому, кто участвовал в защите Сталинграда, и тогда расхватывались томики его стихов, и тогда шли в театрах нашей страны его рожденные горячей любовью к Родине пьесы.
      Мы пожали друг другу руки. Рука писателя-солдата была мягкой, но сильной.
      - Я слышал, товарищ генерал, что вы выходите на американцев? - спросил он, немного грассируя.
      - Не исключено, - усмехнулся я.
      - И когда этого можно ждать?
      - Да уже ждем. Может, сегодня, а может, завтра...
      - Сегодня-то вряд ли, - усомнился Симонов, глядя на посиневшие окна. Ночь уже скоро.
      - И то верно,- поддержал я его.- Давайте-ка ужинать, Константин Михайлович. Утро вечера мудренее. Авось поутру новости будут. Объявятся, может, наши союзники... Пригласим вашего коллегу? Как его фамилия?
      - Кривицкий Александр Юльевич.
      Наша беседа, начатая за ужином, затянулась за полночь.
      Интересный собеседник, Константин Михайлович поразил меня не только большой эрудицией, но и знанием военного дела, широким политическим кругозором.
      К. М. Симонов и А. Ю. Кривицкий рассказали много интересного о фронтовых событиях. Строили мы предположения и о возможных вариантах встречи с американцами.
      Эта приятная, а теперь ставшая и незабываемой беседа с нашими писателями была разрядкой, отдыхом от ежедневной напряженной боевой деятельности. Позже, уже после войны, изредка встречаясь с Константином Михайловичем, мы не раз вспоминали эпизоды тех дней.
      Прошел еще день, и около четырнадцати часов 25 апреля командир 58-й гвардейской дивизии генерал Русаков доложил, что в тринадцать часов тридцать минут в районе Стрела (четыре километра северо-западнее Ризы) гвардейцы 7-й роты 173-го гвардейского стрелкового полка во главе с командиром роты старшим лейтенантом Г. С. Голобородько заметили группу военнослужащих, следовавшую с запада. Как выяснилось, это были разведчики 69-й пехотной дивизии 1-й армии США, которыми командовал лейтенант Коцебу.
      Примерно через час снова позвонил генерал Русаков: разведчики 2-го батальона того же 173-го гвардейского полка, перебравшиеся на западный берег, на дороге к Торгау видели машину с несколькими военными. Кто они - немцы или американцы, - не разобрали. Машина скрылась из виду, въехав на улицы города. Почти сразу послышалась стрельба. Потом она стихла.
      Через некоторое время над крепостью, стоящей почти у самого берега, вяло затрепыхалось на слабом ветерке большое полотнище. Наблюдатели дивизии отчетливо различили американские национальные цвета - синий, красный, белый и сразу подали условленный с американским командованием опознавательный сигнал - красную ракету. Ответа - зеленой ракеты - не последовало. Это настораживало. А с колокольни церкви до разведчиков, находившихся на западном берегу реки, донеслись выкрики сначала на английском, потом на немецком языке:
      - Америка! Россия!
      Потом тот же голос, с сильным иностранным акцентом, начал выкрикивать по-русски одно-единственное слово:
      - Товарищ! Товарищ!
      Кричал человек в военной форме. Гвардии лейтенант А. С. Сильвашко начал кричавшего спрашивать по-немецки, но незнакомец, очевидно, его не понимал.
      Наши гвардейцы сделали несколько выстрелов в воздух, и через несколько минут со стен крепости раздался другой голос, говоривший по-русски:
      - Товарищи! Не стреляйте! Здесь союзники! Здесь американцы! Москва Америка!
      Взвод разведки 58-й дивизии бросился к переправе, а разведчики, находившиеся на западном берегу, увидели, как от крепости к мосту побежал человек в американской форме. Через минуту советские солдаты пожимали руку американцу. Он оказался офицером разведки 1-го батальона 273-го полка той же 69-й пехотной дивизии 1-й американской армии младшим лейтенантом Уильямом Д. Робертсоном.
      Как выяснилось потом, Робертсон и три американских солдата - Макдональд, Хофф и Стаубе - ранним утром 25 апреля отправились на разведку местности в районе восточнее немецкого городка Вурцен, что на реке Мульде. Увлеченные выполнением задания, американцы ушли от своих позиций значительно дальше, чем предполагали, вышли к Торгау, попали под обстрел засевших там в одном из домов немцев и в конце концов первыми встретились с нашими войсками.
      Забегая вперед, скажу, что в расположение своей части Робертсон вернулся в сопровождении офицеров 58-й дивизии нашего корпуса Ларионова, Петрова, Сильвашко и сержанта Андреева. Командование 273-го американского полка встретило представителей Красной Армии очень тепло, а совсем юный, двадцатилетний Робертсон, заливаясь счастливым смехом, рассказывал, в каком отчаянии были они, американские разведчики, не имея зеленой ракеты, чтобы подать ответный сигнал, и как он, ворвавшись в аптеку, разрисовывал какими-то медикаментами первую попавшуюся простыню, чтобы создать подобие американского флага.
      ...Я еще не положил трубку, слушая первое сообщение из 58-й дивизии о появлении американцев, а Симонов, затянув потуже ремень и одергивая гимнастерку, уже говорил мне:
      - Ну что же, поехали, Глеб Владимирович?
      - Если хотите вместе, подождите немного. Я должен лично доложить командарму.
      Вызвать Алексея Семеновича Жадова удалось не сразу.
      Естественно, что беспокойные и вездесущие корреспонденты умчались без меня. Уж такая у них профессия: они должны побывать везде первыми и посмотреть все своими глазами.
      Командарм был очень обрадован докладом о состоявшейся встрече с американцами и даже почему-то сказал: "Спасибо тебе". Потом еще раз напомнил о том, что официальные встречи должны проходить на нашем берегу по рангам. Сначала должны встретиться командиры полков, потом - комдивы, далее - комкоры. Я заверил Жадова, что все это знаю и помню, а сейчас хочу сам побывать в Торгау, посмотреть и проверить, что там делается.
      - Хорошо, поезжай. Потом доложи мне,- закончил разговор командарм.
      Вместе с полковником Воловым, захватив с собой начальника разведки подполковника Оснищева и на всякий случай переводчика, мы двинулись к Торгау. Против моста была назначена встреча с генералом Русаковым и подполковником Роговым. С восточного берега Эльбы, имеющего довольно широкую пойму, к которой вел небольшой, но крутой песчаный склон, хорошо просматривалась вся долина. Спокойно и мощно несла река весенние воды, рожденные горными снегами Крконоше. Прямо против меня, на том берегу, лежал Торгау. Со своими островерхими крышами и старинной крепостью у реки он казался отсюда нарисованным мягкими красками на большом зеленом полотне Северо-Германской низменности.
      Город совсем не был разрушен, но два пролета взорванного моста через Эльбу лежали на дне реки. Около искореженного железа возвышающихся над водой ферм крутились маленькие бурунчики. Кругом было тихо. Русаков, Карпович, Рогов и другие офицеры уже поджидали нас. Все были веселыми и возбужденными.
      - Ну, попадаете в историю, Владимир Васильевич?- напомнил я Русакову наш недавний разговор.
      - Да я уж и не знаю, что ответить. А пока никто еще не встречался с американцами? - вдруг с некоторой тревогой спросил он.
      - Вот этого я не знаю! Все может быть!
      На реке уже установили паром, но я спешил на участок к Чиркову, где продолжались бои, и в город не поехал. Волов остался у Русакова.
      Стоило мне уехать, как минут через 30 - 40 совершенно неожиданно на западный берег Эльбы прибыл командир полка (к сожалению, фамилия его забылась) 69-й американской дивизии со своими офицерами. Майор Рогов быстро организовал их переправу и прием, хотя и не был к этому готов.
      Как мне рассказывали, все прошло очень хорошо, весело, искренне. Обходились без переводчиков. Американцы оказались страстными любителями сувениров. Все наши солдаты и офицеры остались буквально без звездочек на пилотках и фуражках, без пуговиц, а некоторые и без погон. Особым вниманием пользовался орден Красной Звезды, и американцы попытались было получить его в качестве сувенира. Наши, не отдавая его, с трудом могли объяснить слово "орден". Сами американцы презентовали нашим все, что угодно, чуть ли не оружие.
      Вечером того же дня командир 58-й гвардейской стрелковой дивизии В. В. Русаков встретился с командиром 69-й пехотной дивизии США полковником Рейнхардом и приехавшими с ним офицерами его штаба.
      Для наших было непривычно видеть множество иностранных корреспондентов, которые держались более чем непринужденно, непрерывно щелкали фотоаппаратами, трещали кинокамерами, задавали массу вопросов, смеялись, шутили, хлопали своих русских коллег по плечу. Наши журналисты, державшиеся более скромно, буквально растворились в толпе этой пишущей и щелкающей братии.
      Признаюсь, праздничное настроение наших союзников не вполне соответствовало нашему. Мы еще продолжали воевать, и воевать напряженно. На левом фланге дивизии Чиркова было по-прежнему тяжко, так же как и корпусу Родимцева. Другие войска нашего фронта вели упорные и тяжелые бои за Берлин Праздновать нам было рано. От каждого командира требовалось предельное напряжение сил, максимальная концентрация внимания на планировании предстоящих действий и организации контроля за их ходом.
      Поздно вечером я говорил по телефону с Русаковым.
      - Понимаете, Глеб Владимирович, - уже попрощавшись, проговорил генерал. Я вам забыл сказать. Такая чепуха получилась...
      - Что там у вас получилось? - спросил я. - Не тяните, говорите прямо.
      - Это я насчет сегодняшней встречи. Американец-то сувенир мне преподнес национальный флаг, американский. А мне ответить нечем... Ну, и неловко получилось... Улыбаюсь да руку жму...
      - Вот спасибо, - сказал я.
      - То есть как "спасибо"? За что? - удивился Русаков.
      - За предупреждение, естественно. Ведь у меня тоже встреча с американским комкором назначена, надо учесть.
      Собравшись со всеми своими заместителями - начальником политотдела Воловым, начальником штаба Миттельманом, заместителем по тылу Морозовым и другими офицерами,- мы обсудили все наши возможности и варианты организации предстоящей встречи.
      В назначенный час 27 апреля моя машина вылетела к берегу Эльбы. Паром, на котором стоял "виллис" американского генерала, был уже на середине реки. Внизу, на отмели, толпились встречающие. На том берегу стояли еще десятка два машин и человек сорок военных.
      Паром мягко ткнулся в песчаную кромку берега. Через несколько секунд высокий сухой командир 5-го армейского корпуса американцев генерал-майор Хубнер, показывая в улыбке крупные желтоватые зубы, дружески, крепко пожимал мне руку.
      По песчаной тропинке мы начали подниматься вверх. Вдоль самого края обрыва, над поймой реки и лицом к ней, застыли встречающие офицеры штаба. Двое солдат держали свернутый кумач с изображением медали "За оборону Сталинграда". Как было договорено заранее, по моему сигналу в весеннем воздухе затрепетало развернутое солдатами полотнище.
      Генерал Хубнер, несмотря на немолодой возраст (думаю, что ему было в то время лет под шестьдесят), легко поднялся на обрыв, только чуть порозовело обветренное лицо и стало заметно, как вздымается широкая грудь.
      Мы остановились перед строем, и я обратился к Хубнеру:
      - Господин генерал, в память об исторической встрече наших войск на берегах Эльбы, в знак дружеских чувств, которые связывают нас, союзников, в борьбе с фашизмом, позвольте мне поднести вам наш скромный сувенир. - Я сделал шаг к полотнищу и, указав на него, продолжал: - Это не знамя. Но этот алый стяг с медалью "За оборону Сталинграда" - символ наших побед на берегах великой русской реки Волги. Мы пронесли его под бомбежками и обстрелами, через кровь и пламя, и он стал свидетелем новых побед, свидетелем радостного события - соединения двух фронтов, встречи союзников, внесших большой вклад в дело победы. Примите это полотнище, господин генерал, со всеми следами тяжкого пути, проделанного нашим корпусом, и пусть оно будет для вас напоминанием о великой победе над фашизмом и о солдатской, боевой дружбе двух народов.
      На суровом лице генерала что-то дрогнуло, слабая улыбка тронула жесткий, немного надменный рот, и мне даже показалось, что повлажнели спрятавшиеся в сетке морщин глаза. Генерал Хубнер с чувством пожал мне руку, хотел что-то сказать, вдруг закашлялся, и в это самое время над краем обрыва показались головы переправившихся на наш берег корреспондентов.
      Признаться, я был несколько ошеломлен этим нашествием шумной журналистской братии, отнюдь не предусмотренным протоколом. Константин Симонов и Александр Кривпцкий держались, я бы сказал, с большим тактом, хотя они тоже пожимали руки, хлопали коллег по плечам, задавали вопросы и Хубнеру, и американским корреспондентам. На смугловатом лице Симонова появился румянец, а мальчишески пухлые губы азартно подергивались.
      Наконец мы отправились в маленькую живописную деревушку Вердау, километрах в пяти от той переправы, где я встречал гостей. Все распоряжения поварам были отданы еще накануне, но, как им удалось подготовиться, я, разумеется, не знал и немножко беспокоился, не желая ударить в грязь лицом прежде всего перед бойкими на перо журналистами, тем более что на их присутствие мы не рассчитывали. Хорошо еще, думал я, сидя в машине рядом с Хубнером, что догадался приказать поставить побольше лишних приборов.
      Опасения мои оказались напрасными. В маленьком садике, прилепившемся к аккуратному коттеджу, на уютной лужайке, под сводом цветущих яблонь, я увидел такое, о чем не смел и мечтать...
      Какое впечатление наш стол произвел на американских гостей, я мог судить только во время обеда, потому что, приглашая к столу, я, обеспокоенный тем, хватит ли мест, на лица не смотрел и к репликам не прислушивался. Но точно помню, что, когда после закусок был подан дымящийся, ароматный настоящий украинский борщ и гости поднесли ко рту первые ложки, над столом поплыло выразительное американское "О-о-о-о!", безусловно выражавшее восхищение. За украинским борщом последовали сибирские пельмени. Словом, как меня заверил Миша Коновалов, "все было в таком виде, что лучше и не бывает".
      Итак, человек, наверное, сорок гостей и своих сидело за красиво сервированным столом, запах хорошо приготовленной пищи соперничал с запахом цветущих яблонь, все располагало к хорошему, искреннему разговору. И он состоялся.
      Говорили о войне: о трудных сражениях и славных победах, о солдатском долге и фронтовой дружбе, говорили об опасности фашизма и необходимости бороться с ним. А какие тосты произносились за тем столом!
      Выпили за победу и приближающееся окончание войны, за нашу встречу, за дружбу союзных армий, за процветание наших народов, за человека и человеческое счастье.
      В конце обеда американцы завели разговор о Т-34, отозвались о нем с большой похвалой и задали несколько чисто технических вопросов. Я предложил посмотреть машину, и все отправились на соседний участок.
      Все дружно засмеялись.
      Не в обиду будет сказано, иностранным журналистам, присутствовавшим на обеде, очень и очень пришлась по вкусу русская водка, на которую они изрядно приналегли, в чем им не уступили и водители "виллисов", на которых приехали наши гости. Прикинув, что это может привести к неприятным последствиям, я приказал выделить наших шоферов и довезти гостей до переправы.
      Мы прощались очень тепло, и американцы сели в машины с огромными букетами весенних цветов, собранных гвардейцами в небольшом лесочке, который опоясывал скромную немецкую деревушку Вердау.
      На следующий день обострилось положение на левом фланге, где фашисты сделали несколько решительных попыток потеснить наши войска. Это вызвало у меня беспокойство, хотелось поехать туда, чтобы на месте определить размеры угрозы и принять необходимые контрмеры. Но мне было приказано встретить у нашей переправы командующего 1-й американской армией генерала Ходжеса и проводить к месту приема нашим командармом генералом Жадовым.
      Естественно, теперь я уже был гораздо спокойнее, чем накануне. Тем не менее, встречая крупного американского военачальника, я ощутил приятное волнение, когда первым из представителей Советских Вооруженных Сил приветствовал его на территории, освобожденной нами, и почувствовал на себе внимательный, испытующий взгляд гостя. Он смотрел на меня так, точно во мне одном пытался увидеть отражение тех качеств Красной Армии, которые вызывали почтительное восхищение всего мира, бывшего свидетелем нашей беспримерной борьбы с фашизмом.
      Мы благополучно прибыли в резиденцию генерала Жадова, находившуюся километрах в тридцати от переправы. Местом встречи двух командармов было избрано довольно большое поместье с абсолютно неповрежденным господским домом.
      Свита у генерала Ходжеса была еще больше, чем у Хубнера. Журналисты тоже явились в полном составе. В остальном же эта встреча была очень похожа на вчерашнюю: то же радостное возбуждение, выражение взаимной симпатии, искреннего уважения, та же теплота и дружба.
      В качестве сувенира генерал Жадов преподнес Ходжесу медаль "За оборону Сталинграда", прикрепленную к небольшому обтянутому малиновым бархатом альбому.
      Несколько часов прошли в непринужденной дружеской беседе за красиво сервированным столом, и, по-моему, американцы уехали очень довольные оказанным им приемом, генералом Жадовым и многочисленными знакомыми из штаба армии.
      Для меня полоса приемов на этом не кончилась. На следующий день я участвовал во встрече еще одного американского военачальника. На этот раз "главным" был генерал армии И. Е. Петров, начальник штаба фронта, встречавший командующего 12-й армейской американской группой войск, представителя военной элиты Соединенных Штатов генерала Омара Бредли, который должен был встретиться с командующим фронтом Маршалом Советского Союза Иваном Степановичем Коневым.
      У переправы, садясь вместе с Бредли в машину, И. Е. Петров сказал мне:
      - А вы, товарищ Бакланов, поедете первым. Мы за вами.
      Встреча с американцами хорошо описана в мемуарах И. С. Конева "Сорок пятый", поэтому я не буду о ней рассказывать.
      Вечером я вернулся к себе на командный пункт, усталый после проводов, переполненный впечатлениями и, признаться, довольный, что все торжества кончились и можно заняться своим непосредственным делом. Помню, что, войдя в дом, я даже сказал кому-то из штабных офицеров:
      - Устал! Пора воевать, а то, пока победу празднуем, немцы, глядишь, и потеснят...

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19