Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Синие люди

ModernLib.Net / Детективная фантастика / Багряк Павел / Синие люди - Чтение (стр. 6)
Автор: Багряк Павел
Жанр: Детективная фантастика

 

 


— Здесь всем некогда, — философски заметил Фред, имея в виду главным образом себя и своих друзей.

Усач с некоторым интересом поглядел на собеседника, проявившего странную назойливость, и осторожно спросил:

— Вы тоже летите?

— Боюсь, что нет, — вздохнув, откровенно сказал Честер. — А вы?

— Удивительное совпадение, — ответил усач. — Я тоже еще не знаю… Кого-нибудь ждете?

— Ого! — сказал Честер. — Еще как жду!

— Я тоже! — как будто обрадовался водитель малолитражки.

Они сделали рядом несколько шагов. В душе усача явно боролись противоречивые желания, и, посмотрев на часы, он дал одному из них победить другое. Еще раз смерив Честера с головы до ног, усач вдруг тихо сказал:

— Вы не одолжите мне два полотенца?

Вероятно, у Фреда было такое же выражение на лице, как у того господина с острой бородкой. Но уже в следующее мгновение Честера как будто пронзило током: в странном свертке, обнаруженном в «мерседесе», было ровно два полотенца!

Не может быть!

Ни в одной из нескольких сотен автомашин, стоящих на территории аэропорта, не могло быть сейчас двух полотенец, завернутых в сверток! И никому из полутора тысяч людей, снующих в аэропорте, не пришло бы в голову спросить постороннего человека, не может ли он одолжить два полотенца!

Все ясно: пароль!!

Лихорадочно думая об ответе, в котором было бы как можно больше нелепостей, но так ничего и не придумав, Фред крепко взял усача за рукав.

— В чем дело? — сказал усач.

— У меня есть два полотенца, — задыхаясь от волнения, проговорил Честер. — Они хороши слонам.

— Каким слонам? — искренне удивился усач.

Честер глупо подмигнул ему.

— Пойдемте покажу!

Усач мрачно последовал за Фредом.

Открывая дверцу черного «мерседеса», Честер, как ни торопился, все же заметил, что за ним во все глаза наблюдает «четверка», стоящая визави. «Только бы не помешали, идиоты!» — авансом обругал полицейских Фред. Быстро развернув сверток, оставленный Таратурой на сиденье. Честер показал содержимое усачу.

— А где метка? — тихо спросил усач.

— Должна быть метка! — воскликнул Честер. — Не может ее не быть!

Действительно, вывернув полотенце наизнанку, усач и Честер увидели красное клеймо, изображавшее, как это ни фантастично, слона! Тут уж Фред обалдело посмотрел на водителя малолитражки.

— Чего же ты не по форме? — сразу перейдя на «ты», сказал усач. — Поменяли ответ? Или забыл, что ли?

Честер опустил глаза, с одной стороны, выражая этим вроде бы смущение, а с другой стороны, боясь разоблачить свое ликующее состояние.

— Первый раз, — сказал он. — Тот заболел.

— Болваны! — выругался усач. Вероятно, среди преступников он стоял в табели о рангах чуть выше «того». — Дать бы вам всем разок по шее! Где груз?

— Там, — сказал Фред, поднимая глаза кверху.

— Пошли быстрей. Уже время. — Усач торопливо свернул полотенца и засунул их под пиджак. — Он ждать не будет.

— Кто? — не понял Честер.

— Кто! Кто! — передразнил усач. — Самолет! В шестнадцать пять убирают трап, вот кто! Пошли.

— А как же полотенца? — играл в дурачка Честер.

— Ты что, озверел? — искренне удивился усач. — Полотенца идут мне! Понимаешь? Не тебе, а мне!

— Это еще зачем?

— Ну и людей подбирать стали! — Усач покраснел от негодования. — Для морды, когда я на пляже буду, у меня есть собственное! Соображаешь? Чистое! А эти с меткой! Для креста! Ох, не быть тебе, парень, в нашей компании!

В лифте усач неожиданно тихо и даже с какой-то теплотой в голосе спросил:

— Груз спит? Ну и прекрасно. Морфинильчик действует…

Потом была дверь, за которой находился Гард. Честер сделал последнюю «естественную» попытку:

— А для какого еще креста?

— Ты о чем?

— О полотенцах. — Фред снова опустил глаза.

— В Бога веруешь? — сказал усач. — Молись. Такие, как ты, любознательные, долго не живут.

И они вошли.

Четыре человека бежали прямо по аэродромному полю.

Четвертым был Мердок. Комиссар на ходу отдал ему последние указания:

— Ребенка через Моргинса вернете матери… Сегодня же договоритесь с ним, пусть даст интервью: рэкетиры, мол, обыкновенные рэкетиры! Удалось, мол, поймать. И пусть назовет две-три фамилии. Из тех, что уже сидят… На его расспросы — молчок. Вернется Гард, у него, мол, и спрашивайте. Куда уехал, тоже не знаю. Эту четверку держать под замком. От них наружу ни единого звука! Ночью аккуратно уберите машины ко мне в гараж…

Стюардесса уже закрывала двери. Бегущий впереди Таратура заорал:

— Подождите!

— Наблюдение из парикмахерской, игротеки и лаборатории не снимать, — продолжал Гард. — Подключите инспектора Хьюса… И последнее: контрольный срок — 2 июня, двенадцать часов дня. Если нас не будет… или не будет вестей… поднимайте тревогу. Идите на доклад прямо к президенту. Это нам мало поможет, но не идти тоже нельзя. И дайте материал в прессу… Я очень на вас надеюсь, Мердок!

Трап еще не убрали. Поднимаясь в самолет. Честер шепнул Гарду:

— Дэвид, у меня в кармане ни одного лемма!

— Ты говоришь так, как будто это впервые.

— Да, но…

— Не волнуйся. Ужин ты заработал честно. А там видно будет!

Самолет не делал прощальных кругов, а сразу взял курс на остров. Гард смотрел в иллюминатор, но так и не увидел Мердока, одиноко стоящего на зеленом поле, перерезанном во многих направлениях бетонными полосами.

Они не знали, что им не суждено больше встретиться.

9. Три холостяка

Пожалуй, сегодня уже не многие помнят, что остров Холостяков когда-то назывался островом Акул. Смена названия произошла лет двадцать назад при довольно любопытных обстоятельствах, наложивших решительный отпечаток на нынешний стиль жизни известного великосветского курорта.

На одном из пленарных заседаний Ассоциации миллионеров-холостяков вице-президент Раул Бланкмейстер, ныне покойный, зачитал открытое письмо некоего Эдмонта Бейла…

Впрочем, рассказывать об этом надо не так.

Остров Акул был сам похож на акулу. Он имел восемьдесят четыре мили в длину, шесть миль в ширину, а в высоту сорок метров, если острова можно характеризовать в трех измерениях. Северная часть, заостренная и изогнутая, словно акулий хвост, выходила в открытое море. Она была голой и мрачной, сплошь состоящей из больших и малых холмов, покрытых гладкими валунами, доставшимися в наследство от ледникового периода. Многократные и утомительные попытки найти там полезные ископаемые ни к чему не привели, и эта часть острова, прорезанная, правда, отличной дорогой, была оставлена в своей первобытной дикости и признана государственной.

Зато южная часть могла бы вызвать зависть лучших курортов мира. Отделенная от Ньюкомба проливом, напоминающим Ла-Манш, она полого спускалась к морю, образуя совершенно ровные многоступенчатые террасы, словно нарочно приспособленные для строительства отелей. Желтый песок, целебный воздух, прекрасные источники пресной воды, великолепное море, много солнца, тенистые пальмовые деревья, неумолчно поющие птицы и, наконец, поражающие своей стройной красотой реликтовые сосны, сохранившиеся, говорят, лишь в трех местах земного шара, — не райский ли уголок для тех, у кого есть предприимчивость и деньги в кармане?

Увы, коммерцию финансовым акулам самым нахальным образом испортили акулы морские. Их было так много, что не только купаться, но даже оставлять на берегу вещи и съестные припасы было опасно, так как акулы выбрасывались из воды, успев перед смертью проглотить добычу.

Остров был обречен. В его южной части открылась единственная харчевня «Петух», в которой редким гостям давали жидкое пиво, салат из морской капусты и отбивные из акульего мяса.

Вот тут-то на сцене и появляется впервые Эдмонт Бейл — средней руки миллионер, но зато активный член Ассоциации миллионеров-холостяков. Собственно, появляется он не на сцене, а на острове, в харчевне «Петух», где съедает одну отбивную, а затем долго думает, решая в уме сложную задачу.

Затем происходит пленарное заседание, на котором ныне покойный Раул Бланкмейстер и зачитывает открытое письмо Эдмонта Бейла.

Письмо следующего содержания:

«Уважаемые холостяки! Братья по кларкам! Я вынужден открыться перед вами: вот уже три года, как я женат. (Гул возмущения в зале.) Более того, у меня есть годовалая дочь. (Крики: „Позор!“, „Долой его!“.) Но я слишком поздно осознал ошибку и раскаиваюсь. Судьба жестоко наказывает меня одним тем, что я вынужден покинуть нашу славную ассоциацию. Но прежде чем распрощаться с вами, я хочу хоть немного облегчить свои страдания. („Только не за наш счет!“) Уважаемые холостяки! Вот уже много лет мы занимаемся тем, что изыскиваем возможность разумно тратить наши лишние кларки. Так вот, дорогие братья по кларкам, я хочу предостеречь вас от тех… („А ты кто такой?!“)… кто предложит вам создать на острове Акул курорт для холостяков! („А почему бы и нет!“, „Захотим — и построим!“) Я знаю, что скажут вам совратители ваших миллионов! („Пророк нашелся!“) Объедините капитал, скажут они, и поставьте на южной части острова заградительную сетку! („Прекрасная идея!“) Это будет стоить всего шестьдесят миллионов кларков! („Сколько?“, „Сколько он сказал?!“) Но позвольте дать вам искренний совет: ни в коем случае… („Долой!“, „Это уже слишком!“, „Он еще смеет советовать!“)… не соглашайтесь! Не осваивайте остров Акул! Это гиблое дело!..»

Дальнейшее потонуло в сплошном протестующем реве, и письмо Эдмонта Бейла так и не было дочитано до конца. Тут же вопреки его совету был создан Комитет по освоению, составленный из шестнадцати отъявленных холостяков. В ближайшие три дня были выкуплены у государства (разумеется, по взвинченным ценам) участки на южном берегу острова. Полным ходом началось строительство морского порта, аэродрома, сорока трех отелей, множества ресторанов, пляжей, баров, станций обслуживания автомобилей, купальных залов, подземных гаражей, бассейнов, канатных дорог и парикмахерских салонов. Стальная сетка, словно намордник надетая на утолщенную южную часть острова, действительно обошлась в шестьдесят миллионов, если не считать пособий, выплаченных семьям тридцати шести водолазов, погибших при ее установке. Морские акулы, потыкавшись мордами в решетку, сдались, подняв кверху острые плавники и признав бесспорную победу за миллионерами, объединившими свои усилия.

Спрашивается, что со всего этого имел Эдмонт Бейл, так неуклюже пытавшийся предостеречь своих братьев от рокового шага? Форменный пустяк: отель «Ум хорошо, а кларк лучше», расположенный на самой ровной террасе, у самого желтого пляжа — на участке реликтовых сосен, купленном Бейлом за бесценок у хозяина бывшего «Петуха» еще задолго до того, как ассоциация получила открытое письмо.

С тех пор остров Акул и стал называться островом Холостяков. Фешенебельный курорт мог спорить своей славой с Дубровниками, Ниццой, Солерно, Золотыми Песками, Сочи и Калифорнией. Ежегодно здесь отдыхали сорок три миллионера-холостяка, до двух сотен семейных миллионеров. Президент, многочисленные министры, наследные принцы из зарубежных государств, всевозможные коронованные и пока еще не коронованные особы, а также самые могущественные короли гангстеров. Кроме того, все, у кого в кармане имелись кларки, могли приехать сюда, чтобы оставить их в карманах холостяков, и прежде всего нынешнего мультимиллионера Эдмонта Бейла.

Наконец — что очень важно для понимания стиля курортной жизни, — холостяки с самого начала провозгласили принцип: «Все, что угодно, но только для одиноких!» Мужьям с женами и женам с мужьями въезд на остров был категорически запрещен. Короли и королевы, президенты и президентши, клерки и клеркши — одним словом, семейные пары всех рангов оставляли дома обручальные кольца, селились в разных номерах отелей и церемонно знакомились на пляже, как будто впервые друг друга видели.

Разумеется, это была милая и пикантная условность, но играли в нее так, что даже переигрывали. Мужчины ухаживали за своими женами с пылкостью и осторожностью заядлых холостяков, а женщины кокетничали со своими мужьями с такой непосредственностью, как будто никогда не стояли под венцом. Верхом неприличия считалось не только ревновать, но и бросать ревнивые взгляды, а малейший намек на родственность приводил к необходимости покинуть остров. Дело дошло до того, что даже родные братья предпочитали не узнавать друг друга, а сестры, столкнувшись, презрительно отворачивались.

Курортной газете дали название «Прекрасное одиночество».

Таким образом, почти все на этом острове были друг другу родственники, хотя делали вид, что чужие, и все были воистину чужими, хотя в миру считались родственниками.

И только один официальный скандал потряс два года назад нравственные основы миллионеров-холостяков. После смерти почтенного вице-президента ассоциации Раула Бланкмейстера неожиданно выяснилось, что у него имеются шесть дочерей и два сына, не говоря уже о супруге, которые тут же передрались из-за наследства. Недели две подряд центральная печать только и занималась подробным описанием судебного процесса, отпуская при этом ядовитые замечания в адрес ассоциации. Наследство, надо сказать, было немалым и состояло, кроме прочего, из очаровательной монорельсовой дороги, ведущей от аэродрома к побережью, и шикарного отеля под названием «Холостяк из принципа».

Трое мужчин, прибывшие вечером 27 мая рейсом из Нью, как раз и воспользовались этим отелем.

Всю дорогу Гард тщательно обдумывал план действий. Из чего, собственно, он мог исходить? Сведения были чрезвычайно скупые и сумбурные. Он знал, во-первых, что ребенка должен был сопровождать человек, у которого имелись документы на имя Боба Лангера, и что этот человек не был последним звеном в преступной цепи. Во-вторых, судя по фразе Лангера, сказанной Честеру: «Для морды, когда я буду на пляже, у меня есть собственное полотенце», он должен был (или просто хотел?) выйти на пляж. Логичным было предположить, что опасность и сложность задания, которое выполнял Лангер, не позволяют ему вести на острове беззаботную жизнь курортника. Скорее всего выход на пляж диктуется необходимостью. Но какой? Не там ли должна произойти встреча с очередным звеном? Если там, то, спрашивается, где в это время могла бы находиться Рони Фишер? Хотя детей на острове Холостяков было пруд пруди, все же появление мужчины с ребенком являлось отличным поводом для сенсационной заметки в «Прекрасном одиночестве» со всеми, как говорится, вытекающими последствиями. Не учитывать этого преступники не могли. Значит, Боб Лангер должен выходить на связь один, оставив где-то спящую Рони? Где? Очевидно, в отеле. Где ж еще? А то, что именно спящую, косвенно подтверждалось найденными у Лангера шприцем и ампулами с морфинилом.

Наконец, Гарду надо было решить вопрос о том, какой из сорока трех пляжей годился преступникам для связи и в каком из сорока трех отелей мог остановиться с ребенком Боб Лангер. Вероятнее всего в том, который находится ближе всего к аэродрому, с одной стороны, и к пляжу — с другой. Чем короче эти пути, тем легче преступникам. Если так, то лучше «Холостяка из принципа» нечего и желать. Прямо на аэродроме можно сесть в закрытую кабину «раулки», как называли курортники монорельсовую дорогу, ныне принадлежащую жене покойного Раула Бланкмейстера, и прямым ходом добраться до отеля «Холостяк из принципа», а уж тут всего десять метров до пляжа. Конечно, «Ум хорошо, а кларк лучше» более комфортабельный отель, и путь от него к пляжу, хоть и длиннее, проходит через рощу великолепных реликтовых сосен. Но, как справедливо решил Гард, преступникам должно быть не до комфорта и эстетических наслаждений.

В-третьих — и это, пожалуй, самое сложное, — Гарду следовало угадать, для какого креста были нужны Бобу Лангеру два полотенца с метками. То ли на пляже был какой-то крест, который он был обязан накрыть полотенцем, то ли сам обвязаться ими крест-накрест, то ли вышедшие к нему на связь преступники должны были в виде пароля положить на полотенца какие-то кресты… Вариантов рисовалось так много, что Гард перестал ломать над ними голову, тем более что все пароли традиционно строились по принципу наибольшей алогичности.

Разумеется, Гард понимал, что все его предположения в известном смысле не стоят и лемма. Прямо на аэродроме Боб Лангер мог преспокойно передать ребенка в другие руки, получив взамен разрешение два-три дня поваляться на пляже. В этом наипростейшем варианте, правда, не было ясного места для полотенец и креста, но кто сказал, что место это должно быть ясным и что таинственные предметы вообще имеют отношение к передаче ребенка, а не, положим, к получению Лангером гонорара за работу?

Одновременно с этим Гард понимал и то, что в его положении надо учитывать только те варианты, к которым ведет ниточка из неосторожных фраз, сказанных водителем малолитражки Фреду Честеру. Ведь после знакомства с Гардом потрясенный Боб Лангер прочно умолк, да и не было времени его допрашивать…

Так думал комиссар, сидя в самолете и уже не имея возможности посоветоваться с Таратурой и Честером. С того момента, как они очутились в салоне тихоходного, но вместительного «птеродактиля», курсирующего между Нью и островом Холостяков, они не должны были знать друг друга. Внешняя независимость диктовалась тактическими и конспиративными соображениями и, кроме того, облегчала взаимную подстраховку. Все трое знали лишь о том, что жить нужно в отеле «Холостяк из принципа», по возможности в соседних, граничащих между собой номерах и кто из них какую роль должен играть. Об этом Гард шепнул Таратуре при выходе из самолета, шагая по трапу за его спиной, а Таратура сказал Честеру, сев с ним вместе в одну кабину «раулки».

Вид у Таратуры уже был надменным и чопорным: он поспешил войти в роль, поскольку Гард приказал ему быть «миллионером».

Честер долго не мог уснуть. Балконная дверь была распахнута настежь, доносился шум прибоя, и эти равномерные, тяжелые вздохи будоражили мозг, и без того настроенный на грустные размышления. «Кто знает, — думал Фред, — не находится ли Майкл где-то совсем близко? И тоже, наверное, не спит и мучительно соображает, что же это такое случилось, если не приходят за ним мама с папой…»

Допустить, что сына нет в живых, Честер не мог.

Ночью ему приснился сон. Как будто он стоит на капитанском мостике белоснежной яхты, а по веревочной лестнице быстро взбирается на фок-мачту маленький Майкл. Сердце Фреда сжимается от тоски: сын может сорваться в море, а вокруг акулы, их не видно сейчас, но всем существом своим Честер чувствует, что они ждут добычу. Еле держится Майкл, слабея на глазах, и вот уже опустил одну руку… «Майкл!» — кричит Честер.

И просыпается.

Фу, какой жуткий сон! Была бы рядом Линда, она бы сказала: «Не к добру это, Фреди, с Майклом что-то случится». Уже случилось… И вдруг — не во сне, а наяву — Честер отчетливо представил себе, что происходит с украденными детьми. Здесь, в курортном городе, есть тайный ночной клуб, в котором за большие деньги миллионерам показывают, как в огромном бассейне, наполненном прозрачной зеленой водой, акулы пожирают ребенка!

Было уже светло. Весь покрытый холодной испариной, Честер быстро оделся и вышел из номера.

В кафе за одним из столиков он тут же увидел Таратуру. Инспектор уже покончил с завтраком и нахально читал «Биржевые ведомости», попыхивая отличной гаванской сигарой. Не имея сил оставаться в одиночестве, Честер подошел к столику, близко стоящему к Таратуре, и сел так, что их спины оказались в метре друг от Друга.

— Кофе и джем, — сказал Фред официанту, молодому человеку лет шестнадцати, мгновенно появившемуся рядом, — и пачку сигарет.

— Может быть, сигару? — предложил официант.

Фред отказался. Он мог, конечно, последовать примеру инспектора, тем более что на острове было принято жить в кредит, расплачиваясь по счетам лишь за день до отъезда, а у Гарда, надо полагать, была с собой чековая книжка. Но Честер не имел привычки курить сигары и не хотел изменять себе даже за чужой счет.

Еле дождавшись ухода официанта, Фред сказал, не поворачивая головы:

— Мне приснился ужасный сон!

— С приятным пробуждением! — тихо ответил Таратура, переворачивая страницу «Ведомостей».

— Я, кажется, понял, куда деваются дети!

— Куда?

Словно из-под земли вырос официант и поставил перед Честером серебряный кофейник и блюдечко с джемом. Подождав секунду, не последует ли какой-нибудь новый заказ — заказ не последовал, — он пододвинул Фреду еще одно блюдце с пачкой сигарет и мягко отошел от стола.

— Их скармливают акулам в тайном клубе миллионеров-холостяков! — выдохнул Честер.

Таратура поперхнулся сигарным дымом, но тут же взял себя в руки и тихо сказал сам себе: «Тс-с!» Затем спокойно повернул еще одну страницу «Ведомостей».

— С перцем? — спросил он, не оборачиваясь к Фреду.

— Ты осел! — возмущенным шепотом воскликнул Фред. — Я не шучу ни одной секунды!

Таратура поднял голову и медленно обвел глазами кафе. То же самое сделал Честер, явно почувствовав неуместность своего громкого восклицания. Но нет, оно не вызвало ничьего интереса. Ближе всех к Фреду завтракал в одиночестве седой господин лет пятидесяти, демонстративно отвернувшись от дамы примерно такого же возраста, которая сидела за соседним с ним столиком. Они были похожи друг на друга, как могут быть похожи брат с сестрой или супруги, прожившие вместе не один десяток лет. В другом конце зала оживленно беседовали два господина, откровенно показывая окружающим свежесть своего знакомства и отсутствие между собой даже намека на родственность. Больше в кафе никого не было, если не считать мальчика лет семи, который, промокнув салфеткой губы и сделав даме незаметный жест рукой — я, мол, пошел, пока! — уже поднимался из-за стола.

— У тебя есть какие-нибудь данные? — слегка умерив веселое настроение, тихо спросил Таратура.

— Нет, я это понял.

Таратура чуть поднял и опустил плечи.

— Тогда при чем тут АЦХ? — произнес он. — Или акулы обожают детей только с таким генетическим кодом?

— Ты полагаешь? — с надеждой в голосе сказал Честер. — Об этом я как-то не подумал.

— Прости меня, Фред, но я иногда думаю, глядя на тебя: ну и характер! Я бы в твоем положении не улыбаться, не шутить не мог…

— Считай, что это нервное, — строго сказал Честер. — Где Гард?

— Не знаю, — тихо ответил Таратура, рассматривая сгоревшую треть сигары. — С утра он купался, но креста не нашел. Мы встретились с ним у лифта. Нам с тобой ведено к десяти быть на пляже. Займешь место недалеко от меня. Кстати, возьми себе купальный костюм. Это рядом, в салоне.

— А ты?

— Ого! — сказал Таратура. — Еще вчера вечером. А какой у меня «бьюик», Фред! Ты сдохнешь от зависти.

— Напрокат?

— Ну и что? Мы, миллионеры, можем позволить себе… — Таратура вдруг умолк и через паузу тихо сказал: — Фреди, закрываем фонтаны. Опять она!

Действительно, в кафе входила та самая девица, которая летела вместе с ними в самолете. Еще в воздухе она не очень, правда, явно, но все же проявила интерес к Таратуре, кресло которого стояло наискосок от нее. Несколько раз обернувшись, инспектор ловил пристальные взгляды, в которых не было откровенного заигрывания, что и смутило его. Поговорить о девице «трем холостякам» подробно не удалось, поэтому каждый придумал себе наиболее подходящую версию. Таратура решил, что она определенно из «этой шайки», причем что-то заподозрила и выбрала объектом наблюдения именно его, как самого внушительного и потому, вероятно, главного; не зря девица остановилась в этом же отеле и сняла номер, соседствующий с номером инспектора. Честер, оценив внешние данные попутчицы — она была типичной голливудской красавицей, но, пожалуй, несколько крупноватой для солистки и более подходящей для роли «блондинки из кордебалета», — подумал: «Везет же дуракам!» — имея в виду Таратуру и полагая, что красавица просто ищет курортные приключения, начав уже в воздухе. Что касается Гарда, то при всех случаях он посоветовал бы Таратуре соблюдать осторожность, о чем и предупредил его, встретив у лифта.

Ей было лет двадцать. Белые узкие брюки с золотыми «молниями», расклешенные внизу, белая блузка с громадным декольте, прямые светлые волосы и теннисная ракетка в чехле из шагреневой кожи — все это, естественно, не могло не привлечь внимания мужчин, находящихся в кафе. Двое, оживленно беседовавшие в другом конце зала, мгновенно умолкли, завороженные спортивным видом и здоровой красотой девушки. Седой господин тоже прервал завтрак. Блондинка на секунду задержалась в дверях, но очень быстро нашла Таратуру. Ее ресницы, покрашенные в голубой цвет, дрогнули. Решительно пройдя к столику, стоящему близко к тому, за которым сидел инспектор, она как бы случайно задела ракеткой «Биржевые ведомости».

— Ах, извините, — сказала красавица.

— Ничего, — буркнул Таратура и тут же удалился, даже не посмотрев на девицу.

В глазах у нее на мгновение вспыхнула ярость, но Фред не понял, то ли она была вызвана уязвленным женским самолюбием, то ли явилась реакцией малоопытного сыщика на неудачу.

Гард полусидел-полулежал в шезлонге, раскинув руки и подставив себя солнцу. Босой ногой он нежно гладил песок, и это было единственное движение, которое позволил себе комиссар. В остальном он казался гипсовым изваянием, выставленным на пляж для просушки. Вот уже двадцать минут Гард не шевелился, резко контрастируя со всеми, кто был вокруг него. Глаза комиссара были прикрыты дымчатыми очками-зеркалками, и Честер подумал, что даже они сомкнуты.

Прямо у ног Гарда с вызывающей откровенностью лежали два полотенца метками кверху, положенные крест-накрест. «Ну что ж, — решил про себя Честер, — если Дэвид пробует этот примитивный вариант, значит, и в нем есть смысл. Чем черт не шутит!»

Шагах в двадцати от Фреда — и, стало быть, в тридцати от комиссара — расположился Таратура. Он взял в салоне аппарат для загорания, который принесли на пляж два дюжих парня: длинное ложе, собранное из тонких алюминиевых трубок и снабженное системой рычажков, подставок и подвесок. Инспектор не просто лежал, а, можно сказать, возлежал между небом и землей, вставив руки и ноги в специальные отверстия, и через определенные промежутки времени, которые зависели от нажатия на крохотный рычажок, аппарат сам переворачивал его со спины на бок, с бока на живот, а потом в обратном порядке. Со стороны казалось, что мощное тело инспектора, как баранья туша, медленно крутится на вертеле, поджариваясь на горячем солнце. Таким образом, как понял Фред, Таратура обеспечил себе отличный круговой обзор, не вызывая ничьего подозрения.

Вокруг сидели, лежали, стояли и ходили полуодетые люди, демонстрируя друг другу разнообразие фигур и пляжных костюмов всевозможных расцветок. Некоторые, надев легкие акваланги и вооружившись подводными ружьями, уходили подальше в море, хотя всем было известно, что стальная решетка сделала его почти дистиллированным. Впрочем, кое-какая рыбешка все же имелась — ее, говорят, ночами завозили в цистернах и выпускали в прибрежные воды.

Честер лег прямо на песок, отодвинув в сторону надувную подстилку, и закрыл глаза. Увы, ни море, ни солнце, ни воздух, ни веселое разноголосье пляжа его не радовали, а скорее раздражали. Он чувствовал себя солдатом, странным образом оказавшимся не на поле боя, а на поле отдыха, и ему казалось, что все замечают это, как будто он одет не в тонкие шерстяные плавки, а носит на себе тяжелое воинское обмундирование: за спиной рюкзак, на ногах ботинки, портупея сжимает грудь, а в руках — автомат.

Странная тень легла на лицо Честера, и он открыл глаза. Над ним стоял человек в широкополой шляпе, в шортах и в красном шелковом шарфике, небрежно повязанном вокруг шеи. Через плечо на длинном ремне он держал мольберт, в руках — коробочку (вероятно, с кистями и краской), а на лице его была написана нерешительность, словно он выбирал, но не мог выбрать место, где бы пристроиться. Оглядев пространство между Фредом и Таратурой, он, будто прицелившись, посмотрел на море, потом на отель — каков, мол, вид? — и, цокнув языком, пошел дальше. Точно так же он остановился в трех шагах от Гарда — комиссар не сделал ни одного движения — и вновь прицелился. Нет, не годится! Широкополая шляпа медленно удалилась, и скоро Фред потерял ее из вида. Таратура тоже коснулся рычажка, переворачивая себя в сторону, противоположную той, в которую ушел художник.

Какая-то пара, выйдя из моря, прошла в непосредственной близи от Гарда, и молодой человек будто бы невзначай наступил на полотенце с меткой. Фред тут же поднял голову, и Таратура застыл на левом боку, почти не дыша. Но молодой человек нагнулся, поправил полотенце и что-то сказал Гарду. Комиссар согласно кивнул. «Наверное, извинился, — подумал Честер. — О Боже, как велики глаза у подозрительности!»

Шло время. Появлялись еще какие-то люди, проходили мимо Гарда и даже обращались к нему с вопросами, неизменно вызывая напряжение мысли и нервов у Честера и Таратуры — вероятно, у комиссара тоже, — но затем исчезали, подтверждая действительную случайность своего появления.

Гард трижды выкупался и трижды обсох, прежде чем на пляже вновь появился человек с мольбертом. На этот раз он был не один, а в сопровождении высокого худого господина, чем-то напоминающего главного героя из последнего нашумевшего романа Вайс-Вайса «Пришелец в никуда».

Это были они, но, как часто бывает в таких случаях, то, что ждешь с особенным нетерпением и настороженностью, является незаметно и буднично.

Гард уже одевался, когда Таратура повернул себя в его сторону, а Честер обратил внимание на вторичный приход человека с мольбертом. Что произошло в отрезок времени между их обращением к комиссару и его одеванием, ни Фред, ни инспектор не заметили. Аккуратно свернув полотенца и уложив их в пляжную сумку, Гард медленно пошел за человеком с мольбертом, даже не посмотрев в сторону своих помощников. Следом за Гардом шел «пришелец в никуда».

Пока Честер, танцуя на одной ноге, натягивал брюки, Таратура снял себя с вертела и исчез, будто его никогда здесь и не было. Бейсболку Фред набросил уже на ходу.

Набережная пустовала. Изредка проносились машины, чуть-чуть притормаживая у поворота, ведущего на трассу в глубь острова. Со стоянки, находящейся метрах в пятидесяти от пляжа, медленно сдвинулась с места и пошла в сторону Фреда белая «пантера». Когда она, уже набрав скорость, проехала мимо. Честер заметил на переднем сиденье, рядом с шофером, Гарда. За рулем был «художник», а за спиной комиссара — тот, который пришел из романа Вайс-Вайса.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13