Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кольцо великого магистра

ModernLib.Net / Исторические приключения / Бадигин Константин Сергеевич / Кольцо великого магистра - Чтение (стр. 14)
Автор: Бадигин Константин Сергеевич
Жанр: Исторические приключения

 

 


— Я подаю пример рыцарям, брат великий магистр. Надо привыкать. Часто приходится ночевать в лесу, возле топких болот, — сказал маршал и подумал со злорадством: «Разнежился, привык у себя во дворце топить днем и ночью!»

Великий магистр молча покручивал на большом пальце золотое кольцо Германа фон Зальца. Возразить было нечего.

— Когда ты назначишь время выступить в поход?

— В день святого Егидия, — не задумываясь, отвечал великий маршал, — наши войска должны выступить из Мариенвердера на Вильню.

Конрад Цольнер решил согласиться с великим маршалом, но неожиданно подумал, что многие рыцари считают великого маршала непогрешимым в военных делах. Он-де имеет видения и знает от святых, когда пришло время воевать… Сие унизительно для магистра ордена.

— Я предлагаю выступить в поход за неделю до дня святого Егидия, — важно изрек он, — и сначала взять Троки, а не Вильню.

Конрад Валленрод удивился резкому вмешательству магистра.

Духовник Симеон осуждающе посмотрел на главу ордена, сразу поняв тайные пружины, толкнувшие его против маршала.

— Брат великий магистр, — откашлявшись, словно у него першило в глотке, начал Конрад Валленрод, — мы израсходуем наши силы на крепость Троки и не сможем взять Вильню. Все будет как в прошлом году. А если захватим столицу, Литва будет в наших руках.

— Великий маршал прав, — поддержал брат Симеон, — если мы возьмем Вильню, то…

Но Конрад Цольнер закусил удила.

— Будет так, как я сказал, брат великий маршал, — закрыв глаза, произнес он. — Восемнадцать пушек, заказанных тобой в наших мастерских, давно готовы… Если же ты не согласен с моим решением, рассмотрим военный план на капитуле. Когда советуются несколько достойных братьев, ошибки, присущие одному человеку, исключаются. Не я и не ты, брат мой, а только мы все можем победить, — скромно закончил он.

Конрад Валленрод тяжело вздохнул.

«Обсуждать на капитуле план войны с Литвой, — думал он, — а что это даст? Все равно будет так, как хочет магистр. А когда о военном плане знают несколько человек, может узнать и враг».

Для Конрада Цольнера капитул — только ширма. По уставу вся слава ордена, здоровье рыцарских душ, порядок и справедливость зависят только от великого магистра. Капитул еще больше укрепляет единоличную власть. Все равно никто из членов капитула не решится возражать. Вместе с тем в затруднительных случаях удобно ссылаться на единогласное решение.

— Раз ты велишь, брат великий магистр, — сказал Валленрод, — пусть будет так. Прошу еще раз повторить свой приказ, может быть, брат Симеон запишет его вот сюда, на пергамент.

— Сначала Троки, а потом Вильня, — с неприступным видом повторил великий магистр.

Великий маршал, насупив брови, склонил голову.

— Послушай, дорогой хозяин, — брат Симеон шумно втянул носом воздух, — у тебя на кухне жарится душистая баранина. Совсем неплохо отведать сочного мяса и промочить глотку хорошим вином. После молитвы я не попробовал еще ни капли…

— Да, да, — сказал великий магистр, — и я чувствую запах… Но если бы еще затопить камин!..

Конрад Валленрод хлопнул в ладоши. Вбежавшему оруженосцу он что-то шепнул. Появились прислужники и белой скатертью покрыли стол. Принесли вино в серебряных кувшинах, серебряные кубки. Поварята на огромном блюде притащили жареного барана, украшенного зелеными травами.

Священник Симеон, поглядывая на жаркое и на кувшины с вином, потирал в нетерпении руки.

Слуги разлили вино по кубкам и удалились.

Конрад Валленрод охотничьим ножом, покряхтывая, разрезал барана. Брат Симеон прочитал молитву и благословил стол. Сочное мясо рыцари разрывали зубами и руками и запивали красным, как кровь, венгерским вином. Хрустели кости и булькало вино.

Конрад Цольнер смешно перекашивал рот. У него болел коренной зуб, и он жевал одной стороной.

— Ваши белые рыцарские куртки непригодны для хорошего обеда, — сказал священник, закончив еду и вытерев рот полотенцем. — Смотрите, как они забрызгались мясным соком. То ли дело я. На моей одежде трудно что-либо заметить.

Великий маршал и великий магистр взглянули друг на друга и ухмыльнулись.

— Сколько может продержаться замок Мариенвердер, если Ягайла задумает взять его? — спросил брат Симеон, наполнив второй раз кубок размером с маленькое ведро.

— Мариенвердер неприступен, — гордо ответил великий магистр. — Я сам наблюдал за постройкой и мерил своими руками толщину его стен. Лучшие мастера строили эту крепость. Отважный и разумный рыцарь назначен комтуром. Запасов хватит на три года.

Великий маршал согласился, он тоже был уверен в неприступности замка.

Рыцари вспомнили князя Витовта.

— На этом месте, — Конрад Валленрод показал на стул, где сидел брат Симеон, — герцог Витовт подписал договор. Пергамент хранится за тремя замками. Если сам герцог или его родственники умрут бездетными, все его земли навечно переходят в собственность ордена.

— Я бы не стал подписывать такой договор на месте герцога, — сказал священник. — В наше время слишком легко умереть раньше срока.

— Но ведь он стал христианином, — вмешался великий магистр, — его окрестили по всем правилам. Правда, он просил держать все в тайне. В лагерь к нему сбегаются язычники со всей Литвы. На Вильню мы ударим вместе. Пусть потешится герцог — казнит своего братца Ягайлу. Сильной Литвы больше не будет. Витовт не сможет управлять русскими землями: православные князья не станут слушать католика. — Конрад Цольнер снова принялся вертеть епископское кольцо. — Как смешно иногда складываются обстоятельства, — продолжал он, помолчав, — чтобы управлять русскими, литовские князья тайно принимали православие, а герцог Витовт должен скрывать от них католичество.

— Самое главное — что Литва наша. Пусть теперь попробует Польша выпросить у папы этот жирный кусочек, — брат Симеон рассмеялся, — пусть попробует!

Великий магистр, плотно набив желудок бараниной, не склонен был продолжать беседу. Поднявшись от стола, он подошел к развешенному на стене оружию и сделал вид, что интересуется огромным новгородским мечом. Он потрогал рукоять, повел пальцем по клинку.

— Брат Симеон, — сказал он, не сдержав зевка, — нам следует удалиться для беседы. Пусть слуга покажет спальню.

Оруженосец Стардо проводил великого магистра и брата Симеона до самых дверей их комнаты.

В кабинете великого магистра появился Отто Плауэн в черной куртке священника. Он подошел к столу, брезгливо взглянул на остатки баранины и кувшины с вином.

В комнате стояла тишина. Собака маршала, вычесывая блох, стучала лапой.

— Что тебе надо, поп? — спросил Конрад Валленрод, с рассеянным видом рассматривая что-то в окне. — Если хочешь вина, налей себе и пей сколько влезет.

— Вино вредит моему здоровью, — скромно ответил Плауэн, хотя был совсем здоров и вино употреблял. — Плохое дело совершилось у стен нашего замка, брат великий маршал!

Валленрод покосился на священника.

— Утренняя стража нашла в старом крепостном рву кожаный мешок, в нем лежал мертвый монах-францисканец.

— Что нужно было этому бездельнику в наших краях? — спросил маршал.

— Он проповедовал слово божье, — строго ответил Плауэн. — Я стал доискиваться правды. Бедный монах просил милостыню в деревне. Крестьяне схватили…

— Какие крестьяне?

— Немецкие переселенцы, брат великий маршал.

— Продолжай.

— Крестьяне схватили монаха, зашили в мешок из телячьей кожи и повесили в дымовую трубу… Монах задохнулся.

— Почему крестьяне повесили его?

— Богомерзкие слова, брат великий маршал, — язык не поворачивается их произносить.

— А ты произнеси.

— Они сказали: «Пусть монах учится нести яйца, раз он ничего другого не умеет делать».

Великий маршал выпучил свои страшные глаза и громко захохотал.

— «Пусть монах учится нести яйца»! Превосходно сказано! Нечего этим проходимцам шататься по нашей земле. И своих бездельников в черных одеждах хоть пруд пруди. Я знаю, кто подсылает францисканцев…

— Надо наказать виновников, брат великий маршал! — не уступал священник.

— Разве тебе известны виновники?

— Я могу узнать.

Конрад Валленрод погладил голый, как у скелета, череп.

— Не следует, поп, больше заниматься вонючим францисканцем, у тебя и так много дел… Жалко все-таки, что монах не научился нести яйца.

И великий маршал снова захохотал. Выпитое за обедом вино все еще играло в его голове.

— Мы потакаем дурному примеру, — опустил глаза священник, — наших братьев может постичь такая же участь.

— Ну уж нет! Мои рыцари сумеют защитить себя, недаром они носят меч. У тебя все, брат Плауэн?

Священник замялся.

— Да… то есть нет, брат великий маршал. Есть еще неприятное дело.

— Говори, только короче.

— Братья рыцари в замке Розиттен играли в «свечу».

— Что это за игра, брат Плауэн? — заинтересовался Конрад Валленрод. — Я не слыхал. Вероятно, благочестивая игра?

Священник скорчил гримасу:

— Плохая игра, брат великий маршал, богомерзкая игра!

— Объясни.

— Играют двенадцать человек. Они называют себя апостолами. У каждого в руке зажженная свеча. Один из них апостол Иуда. Он раздевается догола и становится на четвереньки. Ему завязывают глаза и свечой прижигают голое тело. Иуда должен изловчиться и выхватить свечу у одного из апостолов. Тогда раздевается тот, у кого отняли свечу.

— А у Иуды тоже есть зажженная свеча?

— Нет, брат великий маршал, свечи у него нет.

— Хм… занятно. Что же. Иуде приходится совершать превосходный танец. Представляю…

— Игроки на следующий день не могут сесть на твердую лавку, спина в ожогах. Я думаю наложить на братьев месячное покаяние: каждый вечер перед сном тысячу «Отче наш».

Великий маршал снова развеселился:

— Зачем же покаяние? Забава вполне рыцарская, вовсе не богомерзкая. Жгут тело Иуды, ведь он предал Иисуса Христа. Все правильно. Ох, уморил ты меня сегодня, поп!

— Достойно ли это рыцарской чести! — обиделся брат Плауэн.

— Пусть играют, — махнул рукой маршал. — Рыцарям скучно, не все же время читать молитвы.

— А если узнает капитул?

Лицо великого маршала стало серьезным.

— Если узнает капитул, я оторву тебе, старому ябеднику, голову! Ты меня понял, надеюсь?

— Отлично, — поспешил согласиться Плауэн. Но за смиренной улыбкой он спрятал обиду.

Некоторое время они сидели молча.

— Ты на самом деле веришь, — спросил маршал, не спуская с Плауэна тяжелых глаз, — что всякое человеческое существо подчинено папе римскому и подчинение это — необходимое условие спасения души?

— Как ты можешь спрашивать меня, брат великий маршал! Я священник, и вся моя жизнь…

— Знаю вашу песню! — махнул рукой Конрад Валленрод. — Мы сейчас одни, и никто не поверит, если ты вздумаешь доносить. Я не верю попам, они изолгались, исподлились, они торгуют господом богом оптом и в розницу. А ты подумал, кто мы такие? Папа смотрит на нас как на свою собственность. Наши земли, политые немецкой кровью, — собственность папы. Каково?!

Плауэн сидел не шевелясь, будто проглотил палку.

— Наш орден — огромное дерево с подгнившими корнями. Первый ураган — и дерево рухнет. Все попы римского святейшества не спасут нас. Вспомни, чем окончили братья ордена тамплиеров. Помог ли им папа?

— У служителей бога есть свои слабости и ошибки, — выдавил из себя Плауэн, — а церковь непогрешима. Да простит бог твое заблуждение, брат!

— Церковь непогрешима! — проворчал Конрад Валленрод. — А что такое церковь, хотел бы я знать! Непогрешим один бог.

— Ты забываешь, брат, его святейшество папу.

— Меня бесит, — не слушая, продолжал маршал, — почему на восемь рыцарей орден содержит четырех священников! Не слишком ли много бездельников, брат мой? Рыцари проливают свою кровь…

— Братья священники вдохновляют на победу рыцарей, ухаживают за ранеными, распространяют слово божье среди неверных, — опустив глаза, скромно ответил Плауэн, — и поучают святому слову рыцарей. Горе нам, грешным, если забудем святое учение!

Великий маршал понял, что перешел границы.

— Почему, брат Плауэн, — переменил он разговор, — ты ничего не знал о русских купцах и о русском корабле с оружием? Этими делами надо заниматься в первую очередь, а не всякой ерундой. Заставляют монаха нести яйца, играют в «свечу», — с презрением закончил он. — В следующий раз ты дорого заплатишь за свое упущение…

Перед собеседниками неслышно возник широкоплечий оруженосец Стардо.

— К тебе гонец, светлый господин, — поклонился он Валленроду. — Стоит за дверью.

— Зови, — сразу отозвался великий маршал.

В комнату ввалился гонец в промокшей одежде. Он дико осмотрелся, выискивая глазами маршала, а увидев, повалился ничком на ковер. Конрад Валленрод почувствовал сильный запах конского пота. Сапоги гонца были в грязи, на одежду налип лошадиный волос.

«Давно не слезал с коня», — подумал маршал, и как-то сразу его охватило беспокойство.

— Встань, — сказал он, почувствовав легкий толчок в сердце.

Гонец стал подниматься с пола, но силы оставили его. Он снова упал. Приподнявшись на четвереньки, вперив в маршала налитые кровью глаза, он хрипло выкрикнул:

— Герцог Витовт изменник, обманом захватил замок Юрбург, рыцари убиты, взяты в плен…

— Дитрих фон Крусте?

— Комтур в плену.

Великий маршал проглотил слюну. Усы его встопорщились, лысая голова со складками на затылке налилась кровью.

— Кто ты?

— Старший кнехт Юрбург… — Гонец хотел сказать еще что-то, но только беззвучно раскрыл рот, тяжело глотая воздух.

Великий маршал рывком поднялся с кресла и, грузно переступив через гонца, большими шагами вышел из кабинета.

…Великий магистр и брат Симеон беззаботно играли в шахматы, жарко горел камин. Возле духовника, как всегда, стоял кувшин с вином.

— Герцог Витовт предал нас, брат великий магистр, — войдя в комнату, сказал Конрад Валленрод. — Мерзавец! Крепость Юрбург взята, остальным замкам грозит опасность… И мы своими руками раздавали жемайтам оружие, коней и одежду! — добавил он. — Мы вооружили врагов! Я говорил тебе об этом.

Конрад Цольнер побледнел и долго молчал. Надежды его рухнули.

— Нас скверно обманули, — опомнившись, хрипло сказал он. — Герцог надсмеялся над крестом, на котором мучился наш бог… Господи, — поднял он кверху свои жилистые, цепкие руки, — когда ты истребишь эту мерзость?! Точи свой меч, — сказал он Валленроду упавшим голосом. — Мы должны спасти честь ордена, спасти своих братьев в осажденных замках и покарать предателей. В лесах Жемайтии, — продолжал он, не отрывая глаз от распятия, — много болот, над которыми стелются ядовитые туманы. Клянусь кольцом великого магистра и святой девой, я вырублю эти леса и осушу болота!

Глава двадцать третья. «ЗАПОМНИ, ЛЮТОВЕР, СЛОВА ТАТАРСКОГО ХАНА»

Дружина боярина Голицы в полдень переправилась через неглубокую лесную речку. В прозрачной воде, пугая лошадей, резвилась серебряная рыба. Ее было много: казалось, нагнись только — и хватай за хвост. Огромные рыбины всплескивались над рекой и шумно падали в воду.

Здесь начиналась Московская земля. На песчаном обрыве, далеко видимый со всех сторон, стоял одинокий деревянный крест. Подъехав к нему, обремененные доспехами ратники тяжело слезли с седел. Разминая ноги, подошли к потемневшим дубовым перекладинам и сняли шлемы. С верхушки креста взлетела большая серая птица и, быстро взмахивая крыльями, скрылась в лесу. А лес стоял темный, молчаливый. Он хранил много тайн. В глухих местах скрывались разбойники, сидели в засаде воины, поджидая татар. Лес принимал в свои объятия и прятал русских людей из сожженных и разграбленных городов и сел.

Татары не любили русского леса. Для набегов они ждали осени, когда опадет лист и оголятся деревья.

— «Не ими веры врагу твоему вовеки», — вслух прочитал пузатый Василий Корень надпись на дубовой перекладине.

Крест был старый, темный, а надпись совсем свежая. И понял боярин, что какой-то московитянин, оставшийся в живых после набега Тохтамыша, вырезал эти слова.

Это был призыв к русским сердцам, гулкий, как набат.

Кто-то из ратников сбегал к реке и принес в шлеме холодной чистой воды. Перекрестившись, воины по очереди глотнули из шлема. Вода родной земли целебна, она придает силы и лечит хворь.

Дальше дорога опять шла через дремучие леса. В вершинах сосен шумел ветер. Стало темнее; по сторонам густо стояли деревья. Между толстыми стволами кое-где пробивался солнечный свет. Пахло грибами, прелым листом.

Впереди, задумавшись, ехал Роман Голица. Полгода прошло с тех пор, как он уехал из дома.

Дорога была безлюдна. Один раз ратники увидели мальчика, погонявшего хворостиной желтую коровенку с провалинами у крестца. Услышав лошадиный топот и позванивание бронзовых наборов на уздечках, мальчишка испуганно оглянулся и, свернув с дороги, торопливо погнал корову в лес.

К вечеру на глаза попались девушки в лыковых лаптях и длинных юбках из домотканой холстины, ломавшие в лесу грибы. У каждой в руках длинная палка, а за плечами — берестяные короба.

— Эй, милые! — крикнул боярин Голица, заметив, что они опрометью бросились в густую чащу молодого подлеска. — Не бойтесь, мы свои, русские.

Самая храбрая, с каштановыми прядями волос, выбившихся из-под платка, остановилась и вышла на дорогу.

— Далеко ли до Можайска, красавица? — спросил Голица, осаживая коня.

— От нашей деревни сорок верст будет… Недавно татары были, — добавила девушка, подняв глаза на боярина, — сожгли деревню-то. Которых крестьян в полон угнали, которые в лесу схоронились, а иных убили.

Девушка была и впрямь красавица. Карие, немного печальные большие глаза. Прямой нос, маленькие свежие губы.

У ратников просветлели лица. Можно терпеть голод и стужу, походные тяготы, можно отдать жизнь в бою, если живут на русской земле такие девушки. Пригожие и ласковые, а в работе мужику не уступят.

Под самый заход солнца ратники увидели огромную дуплистую липу. В земле между ее корнями бежал ручеек.

На дереве был высечен православный крест. В дупле на низком чурбане сидел худой, как мощи, старец, обросший седым волосом.

— Здравствуй, человече, — сказал боярин Голица, осадив коня. — Что делаешь в лесу?

— Здравствуй и ты, боярин, здравствуйте, кмети, — тонким и слабым голосом ответил старец. — А сижу здесь потому, что зарок дал… Слушаю, как трава растет, как птицы поют.

— Какой ты зарок дал, человече?

— Пока правнуки, внуки да сыновья мои не выгонят татар с русской земли, сидеть мне в сем дереве.

— И давно сидишь, человече? — удивившись, расспрашивал боярин.

— Десять да еще пять лет.

— Не страшно в лесу одному-то? Звери не трогают ли?

— Бояться мне нечего, девять десятков прожил. В любой час готов ответ перед всевышним держать… А звери меня не трогают.

Ратники окружили дуплистую липу и внимательно вслушивались в каждое слово.

— А кормишься как? — спрашивал боярин.

— Люди не забывают, да много ли мне надо?! Пожую хлебца с лесным корешком, запью водицей, вот и сыт.

— Отшельник ты, человече, и без надобности твоя жизнь. В дупле сидючи, татар с русской земли не выгонишь. В церквах попы получше, чем ты, бога молят.

— А вот и не так, боярин, — живо отозвался старик. — Молитва всевышнему сама собой… Липа-то моя при можайской дороге, а дорога, почитай, самая людная. Сколько людей мимо меня пройдет и проедет каждый день. И всяк остановится, и всяк спросит, зачем я в дупле сижу. И всем я про свой зарок говорю. Посчитай-ка, боярин, сколько людей мимо меня за все сидение прошло. И всем я толкую о спасении русской земли, а те люди другим мои слова перескажут. Отшельники от людей спасаются, а я к людям на видное место вышел. Выходит, не без надобности я живу.

У боярина Голицы на душе стало радостно. Ему показалось, что взлохмаченные серебряные волосы старца светятся вокруг головы, как у святого.

— Живи еще двести лет, человече, — сказал он, незаметно согнав слезу, — доброе дело ты делаешь… А татарам недолго осталось русскую землю топтать. Скажи мне еще, — помолчав, спросил боярин, — есть ли близко от сих мест речка или ручей? Лошадей напоить да и самим напиться. Ночевать хотим в лесу. А это тебе, человече. — Он вынул из седельной сумки лепешку и положил ее на полку, прибитую к стволу.

— За тем орешником, — поднял руку старец, — стоит сухая осина с пчелиным гнездом. По правой руке тропка примята, она прямо к озерку выведет. На берегу ключи бьют, вода хорошая; в других местах такой не сыскать.

— Спасибо, человече, — сказал боярин, трогая лошадь.

— Доброго пути вам, кмети, и счастья в ратном деле, — напутствовал старец. — Велик бог земли русской.

Ратники свернули у сухой осины направо, нашли едва приметную в густой траве тропку и выехали к озеру. На берегу, заросшем травой и кустарником, боярин Голица велел поставить шатры.

На небе показались серебряные звезды, на берегу дымились костры. В большом котле, распространяя вкусный запах, булькала уха из свежей, только что выловленной рыбы.

Лошади звучно жевали сочную траву, люди ругались, отгоняя гнуса, висевшего плотным облаком над головой.

Над лесом появился ущербный осколок луны. Ночь прошла спокойно. В болотах кричали ночные птицы, страшно выли волки, но никто из ратников даже не проснулся.

Еще не взошло солнце и не заиграли птахи, а дозорный поднял дружину. Люди дрожали от утреннего холода. Быстро умывшись из прозрачного ручья, они спешили похлебать горячего варева. Не успели ратники вынуть из котла по второй ложке, как в чаще послышался шум, громкое сопение и треск сломанных веток.

На поляну вывалился огромный темно-бурый кабан. На хребте зверя сидела рысь и грызла ему затылок. На какой-то миг рысь подняла окровавленную морду и, ощерясь, посмотрела на людей.

Кабан остановился, мотнул головой и ринулся к высокой куче сухого валежника.

Ратники едва успели разбежаться. Кабан ничего не видел и не слышал.

Не сбавляя ходу, зверь сунул морду в хворост. С треском раздвигая толстые ветви, он, как таран, протискивался вперед. Через мгновение кабан выскочил по другую сторону валежника. Рыси на нем не было.

— Одно спасение ему было — кошку сбросить, — хмуро сказал Лютовер, когда люди снова собрались у котла.

Вершины деревьев осветились заревом, словно пожаром, на кустах заалели красные пятна. Закутанное в кровавые пеленки, из-за леса выползло солнце.

Ратники сели на лошадей и тронулись в путь. Они задевали шишаками ветки деревьев, и роса обрушивалась на них дождем.

Можайская дорога пошла холмами, перебитыми островками белоствольного леса. Отъехав порядком от сухой осины, Роман Голица вдруг остановил коня — ему почудилась человеческая речь и слабое позвякивание железа.

Настойчиво стучал по сосне красноголовый дятел: кусочки коры с шорохом осыпались на землю. Со слабым стуком упала сосновая шишка. Тихо журчал невидимый ручеек. Пронзительно вскрикнула болотная птица.

«Померещилось», — подумал боярин и тронул лошадь.

Впереди виднелся болотистый овражек, заросший по краям ракитником. Всадники почувствовали зловонное дыхание гниющих водорослей. Клочья утреннего тумана еще стелились по низине.

Конь Романа Голицы, поравнявшись с овражком, сметил опасность и стал прядать ушами. Но было поздно: из-за кустов с гиканьем вылетели татары в чешуйчатых латах из кожаных пластинок.

Ратники вынули из ножен мечи, и древний воинский клич русских разнесся по лесу. Силы оказались неравные, врагов было вдвое больше.

Боярин Голица, отмахнув удар, приподнялся в стременах и разрубил до седла наседавшего на него татарина.

А Василь Корень, взяв палицу в руки, крикнув: «Эх, мать честная богородица!»— и пошел вихрить врагов. И Лютовер, бившийся рядом, успел позвонить острым мечом о вражеский шлем. Хорошо бились Дмитрий Самород и полоцкие воины.

Татары кричали и ярились всё больше и больше.

— Эй, боярин Голица! — крикнул Василий Корень, ворочая над головой палицей. — Скачи на Москву, к великому князю, а мы задержим татар.

Под кольчугой Голицы хранилась Ягайлова грамота к московскому князю, и было досадно погибнуть под самой Москвой, не закончив посольства. Но боярин не хотел бросить в беде товарищей.

Стремянный Лютовер изловчился и срубил голову напавшего на него вражеского воина. Татары опять закричали. Убитый был в мурзавецком шлеме и в золоченых доспехах.

Чуть слышно прошелестел в воздухе волосяной аркан. Петля затянулась на плечах Лютовера. В то же мгновение медно-рыжий татарин рванул коня в сторону. Лютовер вылетел из седла и поволокся через кусты вслед за всадником.

Дважды раздался пронзительный свист. Татарские воины мгновенно прекратили бой и скрылись в кустах, прихватив с собой тело обезглавленного мурзы. Ратники, пришпорив коней, бросились выручать попавшего в беду Лютовера.

Но татары вместе с пленным словно сквозь землю провалились.

* * *

Боярин Лютовер очнулся на чужой лошади, накрепко прикрученный к седлу сыромятными ремнями. Татарский отряд переправлялся через какую-то реку. Лошади шли вплавь, и ноги Лютовера оказались в холодной воде. Сколько прошло времени после боя, Лютовер не знал.

Татары, в шапках с выгнутыми краями и коротких кафтанах из коричневой шерсти, о чем-то переговаривались на своем языке, цокали языками. За рекой виднелась широкая ровная степь. Травы высокие, по грудь лошади.

Татары, как волки, без устали скакали по степным просторам. Пряные душные запахи кружили боярину голову.

Лютовер помнил ночевки под открытым небом, помнил, как его кормили сухим мясом, сыром, пропахшим конским потом. А пить давали прокисший кумыс…

И еще день скакали воины.

Зашло солнце, когда татары привезли боярина в большое становище. Сняв его с седла, поставили со связанными руками у шатра из белого войлока с красной покрышкой. Это был походный ханский шатер.

Неподалеку несколько татарских воинов в серых войлочных колпаках сидели кружком у костра, поджав ноги. Запрокинув голову и закрыв глаза, двое татар натужно дули в тонкие деревянные дудки. Грустные протяжные звуки разносились далеко в вечерней тишине. Им вторили переливчатые горловые трели.

И справа и слева горели костры и виднелись палатки. У ханского шатра в медном котле варили рис с бараниной и чесноком. Лютовер увидел странных больших животных с длинной шеей. А высоких деревьев не было ни одного. Крупные капли влаги, осевшие на ворсистый палаточный войлок, сверкали алмазами от пламени костров.

Лютовер шевельнулся. Верблюд пожевал губами и злобно плюнул, обдав его зеленой вонючей отрыжкой.

— Гадина, гадина! — сказал Лютовер, стараясь вытереть лицо о шатровый войлок.

Наконец, приподняв завесу шатра, показался меднорожий воин, заарканивший Лютовера.

— Иди, великий из великих хан Тохтамыш хочет говорить с тобой.

Лютовер, пригнувшись, вошел в ханский шатер. Он не чувствовал страха, хоть, и видел себя рядом со смертью.

Хан Тохтамыш сидел на цветной кошме и грел руки над жаровней. На нем топорщился шелковый халат, низко перепоясанный ремнем. На бритой голове напялен парчовый колпак, отороченный куньим мехом. Похожие на рога полумесяца, свисали скучные усы. Рядом, под рукой, лежали доспехи — шлем, меч и колчан с золочеными стрелами.

Чуть отступая, толпились безоружные мурзы и стоял слуга с кожаным мешком кумыса и с чашей в руках. Над головой Тохтамыша, под самым верхом кибитки, висела просторная клетка с молодыми орлятами.

Горели желтым светом масляные лампы.

Переводчик из русских пленных, почтительно выгнув шею, держал в руках пергамент.

— Ты вез это письмо? — Хан повернул голову к Лютоверу, и стремянный увидел лицо жестокое и властное.

— Да, великий хан, — ответил стремянный, взглянув на пергамент.

— Развязать его, — приказал Тохтамыш и снова стал смотреть на раскаленные угли и греть руки.

Молчание длилось долго. Хан выпил чашу кумыса.

— Ты храбрый воин, — вновь раздался хриплый голос хана. — Шрамы на лице говорят, что ты не укрываешься от врагов. Твой князь знал, кого послать с письмом… Но неладно задумал твой князь на дочери Дмитрия жениться. Если княжну Софию в жены возьмет, буду московскому князю против Литвы помогать. Худо будет. И Смоленск, и Киев, весь русский улус у Литвы отберу и московскому князю отдам. Слышишь, что говорю?

— Слышу, великий хан, отозвался с поклоном Лютовер.

— Орда с Литвой хорошо жили, друг другу помогали, — продолжал Тохтамыш. — Недавно я князю Ягайле ярлык пожаловал на княжение в литовских и русских землях: у самого сердца его держал, а захочу, все назад отберу и князю Витовту отдам, а может быть, и московскому князю.

Стремянный Лютовер молчал, не зная, что сказать.

— Я своего улусника князя Дмитрия наказал, Москву разорил, все золото русское себе взял; постращал его, долго будет помнить. Не уйдет теперь из моей власти. Эти слова тоже передай моему улуснику Ягайле. Слышишь?

— Слышу, великий хан.

Тохтамыш отрыгнул кислятиной, вытер рот полой халата.

— Ты посол князя Ягайлы? — спросил он, сузив глаза.

— Не посол я вовсе, а стремянный боярин великого князя Литовского и Русского, — ответил Лютовер.

— Все слова мои запомнил?

— Запомнил, великий хан.

— Выпороть его плетьми, чтобы еще лучше запомнил, — не меняя голоса, сказал Тохтамыш. — Эй, стража!

Несколько человек бросились на Лютовера, мигом скрутили ему руки и завернули рубаху на спине.

Звероподобный воин с лицом коричневым, как скорлупа грецкого ореха, подошел к стремянному. Оглянувшись на Тохтамыша, он стал не спеша полосовать плетью белую спину пленника.

Боярин Лютовер, закусив губу, молча терпел порку.

В клетке возились и шипели орлята.

— Довольно, — сказал хан, ткнув пальцем в бок разъярившегося палача. — Заболеет боярин — на лошадь не сядет. Пусть к своему князю едет. Может быть, не забудет теперь Тохтамышевых слов.

— Спасибо, великий хан, век не забуду! — кривясь от бешенства и острой боли, ответил Лютовер. — Пусть лошадь мне дадут, пешком до Литвы идти долго.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26