Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мир воров (№3) - Тени Санктуария

ModernLib.Net / Фэнтези / Асприн Роберт Линн / Тени Санктуария - Чтение (стр. 14)
Автор: Асприн Роберт Линн
Жанр: Фэнтези
Серия: Мир воров

 

 


Но если не Джабал, то какой же дьявол тогда вызвал Темпуса? Это выглядит очень подозрительно и, вероятно, совершено по воле бога. С тех пор, как он отвернулся от бога, дела пошли еще хуже. Правда, Вашанка не отвернул Своего Лица от Темпуса, когда тот лежал беспомощным, но и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему (хотя любая его отсеченная конечность все еще имела свойство отрастать заново, а любая полученная им рана заживала сравнительно быстро, по крайней мере, так считали окружающие). Нет, Вашанка, его покровитель, не спешил поддержать его. Быстрота выздоровления Темпуса всегда пропорционально зависела от того, насколько бог был доволен своим слугой. В свою очередь, ужасное наказание Вашанки приводило человека в бешенство. Проклятия и страшные удары низвергались богом на человека, но точно такие же проклятья, обращенные к богу, рождались в голове человека, у которого не было даже языка, чтобы закричать. Вырваться из этого бесконечного заточения ему помог случайный знакомый воришка Ганс, молодой проныра, которого Темпус едва знал. Теперь он был обязан этому юноше больше, чем хотел бы, а этот бездомный вор, в свою очередь, знал о Темпусе больше, чем желал бы знать. Вот почему вор отводил свои тоскливые и лживые глаза, когда Темпус случайно сталкивался с ним в Лабиринте.

Но даже после этого разрыв Темпуса с богом не был окончательным. С надеждой он участвовал в устроенном в честь Вашанки празднике Убиения Десяти и Божественного Совокупления, чем хотел умилостивить бога, но напрасно. Вскоре после этого, узнав, что его сестра, Сайма, схвачена по обвинению в убийстве колдунов, с которыми она путалась, он выбросил в море с этого самого берега амулет Вашанки, который носил с давних пор — у него больше не было выбора. Слишком много ему пришлось вынести от людей и слишком много от бога. Зэлбар, будь он умнее, очень обрадовался бы, пойми он глубоко спрятанную реакцию Темпуса на принесенную им новость о том, что страшная колдунья-убийца находится теперь в заточении, а ее алмазные заколки спрятаны под замок в Зале Правосудия до окончательного решения ее судьбы.

Темпус зарычал на Зэлбара, думая о ней, с ее черными волосами, томящуюся в недоступных подземельях Санктуария, где любой сифилитик мог взять ее, когда заблагорассудится, тогда как сам он не имел возможности даже коснуться ее, протянуть ей руку помощи. Любые усилия, предпринятые им, могли бы привести к непредсказуемым последствиям. Он бесконечно заблуждался, думая, что Вашанке не нравилось их соперничество в волшебстве, поэтому его разрыв с богом вызван ее присутствием в Санктуарии. Если бы он спустился в темницу и освободил ее, бог перестал бы гневаться, но у него не было желания восстанавливать отношения с Вашанкой, который отвернул лицо от своего слуги. Если бы Темпус взялся за ее освобождение, вокруг его горла сразу же бы сомкнулась петля, накинутая Гильдией чародеев; ссориться же с ними он не хотел. Темпус просил ее, чтобы она не убивала их здесь, где он обязан хранить порядок и соблюдать букву закона.

К тому времени, когда Кадакитис прибыл в той же самой колеснице, упряжь которой все еще была перепачкана липкой кровью риггли, Темпус пребывал в мрачном состоянии духа, еще более черном, чем запекшиеся сгустки крови и рваные клочья облаков, несущиеся с севера.

Благородное лицо Кадакитиса было покрыто пятнами гнева, от чего его кожа казалась темнее, чем светлые волосы:

— Но зачем? Ради всех богов, скажи, что сделал тебе этот несчастный? Теперь ты должен мне евнуха и объяснение своего поведения. — Он впился лакированными ногтями в бронзовый обод колеса.

— У меня есть прекрасная замена, мой господин, — мягко улыбнулся Темпус. — Дело в том, что… все евнухи двуличны. А этот был осведомителем Джабала. До тех пор, пока ты не прекратишь приглашать этого работорговца на политические заседания и позволять ему находиться за теми ширмами из слоновой кости, где прячутся твои фавориты и подслушивать, когда ему вздумается, я буду действовать в рамках полномочий, которые дает мне маршальский титул. До тех пор, пока мое имя будут связывать с безопасностью твоего дворца, он будет в безопасности.

— Негодяй! Как тебе могло прийти в голову, что я буду извиняться перед тобой? До каких пор ты будешь использовать мое доброе отношение к тебе? Ты говоришь, что все евнухи двуличны, и тут же предлагаешь мне другого!

— Я отношусь к тебе с большим уважением. Почтение же я оставляю людям более достойным, чем я. Когда ты осознаешь, что чувство собственного достоинства присуще и другим, тебе не нужно будет задавать такие вопросы. Но сейчас, пока этого не произошло, либо верь мне, либо дай отставку. — Он подождал некоторое время, не заговорит ли Принц, а затем продолжил: — Что касается евнуха, которого я предлагаю в качестве замены, то мне хотелось бы, чтобы ты позаботился о его воспитании. Тебе нравится, как работает Джабал? Отправь к нему нового евнуха. Скажи, что с твоим прежним евнухом произошел несчастный случай и ты посылаешь ему другого для прохождения того же курса обучения. Скажи также Джабалу, что ты заплатишь за это хорошие деньги и надеешься на его помощь.

— У тебя есть такой евнух?

— Он будет у меня.

— И ты полагаешь, что я соглашусь на то, чтобы послать туда твоего агента и буду способствовать тебе, не зная твоих планов и не зная даже, о чем поведал тебе этот риггли?

— Если бы ты знал это, то ты либо одобрил, либо не одобрил бы мои действия. Если он солгал, ответственность с тебя снимается.

Два человека долго смотрели друг на друга, чувствуя искру вражды, проскочившую между ними подобно молнии Вашанки. Наступила длительная опасная пауза.

Кадакитис набросил на плечи свою пурпурную накидку и посмотрел мимо Темпуса в серый сумрачный день.

— Как ты думаешь, что это за облако?

Темпус проследил за его взглядом и вновь обратил глаза на Принца:

— Это, должно быть, наш друг из Рэнке.

Принц кивнул:

— До того, как он прибудет, нам необходимо обсудить с тобой дело этой узницы по имени Сайма.

Лошадь Темпуса фыркнула и затрясла головой, пританцовывая на месте.

— Здесь нечего обсуждать.

— Но… Почему ты не пришел с этим ко мне? Я бы смог что-нибудь сделать до ее заключения в подземелье. Теперь я ничего не могу сделать.

— Я не просил тебя ни о чем, да и теперь не прошу. — Его голос прозвучал резко, как звук затачиваемого ножа, от чего Кадакитис даже пригнулся. — Я не могу принять руку помощи.

— Даже ради собственной сестры? Ты не хочешь вмешаться?

— Ты веришь тому, чему хочешь верить, Принц. Мне не хотелось бы говорить об этом ни с кем, будь он Принц или даже Король.

Принц выпускал власть из рук: его слишком часто вызывали в Рэнке, чтобы давать указания, как править, а теперь он опустился до того, что вступил в перепалку с цербером.

Человек спокойно сидел на лошади, подаренной Принцем. На нем были только латы, хотя день клонился к вечеру. Он позволял себе смотреть на Принца взглядом, полным зловещих теней. Это продолжалась до тех пор, пока Кадакитис не нарушил молчания, произнеся:

— …Дело в том, что все сказанное о тебе может быть правдой, поэтому я не знаю, чему верить.

— Верь тому, что подсказывает тебе сердце, — прозвучал голос, напоминающий скрежет точильного камня. Между тем темное облако нависло над берегом.

Казалось, оно опустилось прямо на песок, и лошади пугливо отпрянули в сторону с вытянутыми шеями и раздувающимися ноздрями. Подхлестнув гнедого, Темпус направил его рядом с колесницей, и в тот момент, когда он наклонился, чтобы взять под уздцы переднюю лошадь, оглушительный трубный звук раздался из полупрозрачного центра облака.

Цербер поднял голову, и Кадакитис увидел, как он затрепетал, увидев дуги бровей и сверкание глубоко посаженных глаз, полуприкрытых веками. Потом он что-то сказал запряженным в колесницу лошадям, которые прянули ушами в его сторону, затем послушались. Тогда он отпустил поводья передней лошади и, пришпорив, пустил свою между колесницей Кадакитиса и облаком, которое так медленно опускалось на них со стороны, противоположной той, откуда дул ветер.

Человек на лошади внутри облака слегка помахал рукой: мелькали алые перчатки и развевался плащ цвета бургундского вина. За своим, украшенным султаном конем, он вел другого, и эта вторая серая лошадь с огненными глазами выделялась необычайной красотой. Еще дальше, внутри облака, можно было рассмотреть каменные стены, кладка которых была неизвестна в Санктуарии, и такое синее небо и зеленые холмы, каких Кадакитис никогда раньше не видел.

Первая лошадь с натянутыми поводьями уже выходила из облака, и тень от ее головы и шеи упала на плотный песок Санктуария, затем появились копыта, взбивающие пыль, и вот уже все животное целиком, всадник и вторая лошадь, которую он вел на длинном поводе, вполне материальные, неподвижно стояли перед цербером, а облако закружилось вихрем и улетело со звуком «поп».

— Приветствую тебя, Риддлер, — сказал всадник в алых одеждах, снимая шлем с кроваво-красным гребнем перед Темпусом.

— Я не ожидал увидеть тебя, Абарсис. Какая необходимость привела тебя?

— Я услышал о смерти твоего коня Треса, поэтому решил привести тебе другого, воспитанного, как мне кажется, еще лучше, чем прежний. А так как я, в любом случае, собирался прийти, то наши друзья попросили привести тебе коня. Я давно хотел встретиться с тобой, — подъехав вперед, он протянул руку.

Гнедой и чугунно-серый жеребцы по-змеиному изогнули шеи, скаля зубы, издавая легкое ржание, прижимая уши и вращая глазами. Сквозь лошадиное фырканье доносились обрывки резкого разговора: — «…очень жаль, что ты не можешь построить храм… пожалуйста, займи мое место и попробуй сам. Земля под основанием храма осквернена, священник развращен даже больше, чем политики. Я умываю руки… в условиях надвигающейся войны, как ты можешь?.. Мне нет больше дела до Теомачи… Этого не может быть… Выслушай меня или прощай!.. Его имя невозможно произнести, как и имя его Императора, но я думаю, мы скоро выучим его и сможем повторить даже во сне… Я не сплю. Это дело преданных офицеров, служащих в действующей армии, и людей достаточно молодых, которые не успели принять участия в борьбе за власть внутри страны… Я встречаю здесь некоторых членов Священного Союза — моего старого отряда. Ты можешь снабдить нас продовольствием? Здесь его вполне достаточно, чтобы дойти до столицы. Позволь мне быть первым…»

Забытый Кадакитис кашлянул, прочищая горло.

Оба прекратили разговор и сурово взглянули на Принца. Это выглядело так, как если бы ребенок прервал разговор взрослых. Темпус низко поклонился, сидя в седле и отводя руку. Всадник в красных одеждах и блестящем панцире сунул шлем подмышку и подъехал к колеснице, передав повод второй лошади Темпусу, проезжая мимо него.

— Абарсис, только что из Рэнке, — произнес низким красивым голосом закованный в доспехи человек; его черные блестящие волосы ниспадали на шею, подобную шее молодого быка. У него были четкие и мягкие черты лица и невероятно мудрые и проницательные глаза серо-голубого цвета, напоминающие цвет лошади, которую с трудом удерживал Темпус. Не обращая внимания на пронзительное ржание жеребцов, человек продолжал: — Дорогой Принц, я надеюсь, что как и прежде, все благополучно в твоих владениях, а все твои усилия не пропадают понапрасну. Я вновь приношу подтверждение нашей верности тебе. — Он протянул кошелек, набитый монетами.

Темпус слегка дернулся в седле и потянул за поводья серую лошадь, притягивая к себе с величайшей осторожностью ее голову, чтобы погладить между ушей и успокоить.

— Что это? Здесь хватит денег на целую армию! — сердито посмотрел Кадакитис, взвешивая кошелек на ладони.

Изысканная и учтивая улыбка осветила суровое и в то же время такое обаятельное лицо рэнканского эмиссара:

— О, Риддлер, разве ты ничего не сказал ему?

— Нет, я только собирался сделать это, но у меня не было возможности. Кроме того, я не уверен, должны ли мы затевать все это, или, может быть, мне таким образом заплатили за выход из игры? — Он перекинул ногу через шею жеребца и спрыгнул на землю; потом оттолкнув его и бросив поводья, зашагал прочь вдоль берега, ведя под уздцы нового коня.

Рэнкан осторожно повесил свой шлем на одну из серебряных розеток на седле.

— Как я понял, вы не ладите между собой. Принц Кадакитис, ты должен относиться к нему спокойнее. Веди себя с ним так, как он ведет себя со своими лошадьми — он нуждается в деликатном обращении.

— Он нуждается в наказании. Он стал невыносим! Что это за деньги? Наверное, он сказал тебе, что меня можно подкупить? Я не продаюсь!

— Он отвернулся от своего бога, и бог позволяет ему уйти. Когда он измучится и обессилит, бог примет его обратно. Держу пари, что раньше ты находил его вполне приятным. Люди из твоей свиты натравливают тебя на него

— люди, которым он присягнул в верности и которые поклялись в верности ему. Он не успокоится до тех пор, пока не добьется справедливости.

— О чем ты говоришь? Мои люди? Ты имеешь в виду его длительное, ничем не объяснимое отсутствие? Я согласен, что он изменился. Но откуда тебе известно то, о чем он не рассказал мне?

Солнечная улыбка озарила тонкое лицо закованного в броню всадника.

— Бог рассказывает мне все, что мне необходимо знать. Ну, как Темпус мог прийти к тебе, словно ребенок к отцу, и пожаловаться, что между твоими людьми идет вражда? Благородство не позволяет ему сделать этого. Что касается… тех денег… которые ты держишь в руках, то когда мы послали сюда Темпуса, мы предупредили его, что, если у тебя появится желание стать Королем, он должен дать нам об этом знать. Мне сказали, что ты также предупрежден.

— В общих чертах. Но я не могу принять такого дорогого подарка.

— Возьми эти деньги взаймы и относись к ним, как к другим долгам, которые ты делал и раньше. Сейчас нет времени на уговоры. В наше время быть способным стать Королем вовсе не гарантирует королевского сана. Король должен быть больше, чем человек, он должен быть Героем. Для того, чтобы создать такого героя, требуются усилия многих людей и удачно выбранное время. Сейчас такая ситуация назрела: внутри страны начался мятеж и на северных рубежах поднимается новая империя. Если бы ты отличился в сражении или если бы это сделала армия под твоим началом, то мы, те кто стремится к переменам, могли бы открыто сплотиться вокруг тебя. Без этого тебе ничего не удастся сделать, так как любой твой шаг сразу же станет известен Императору.

— С какими же процентами я должен возвратить этот долг?

— Ты должен возвратить ровно такую же сумму и ничего более. Если, мой Принц, у тебя найдется терпение, я все объясню Вашему Высочеству. Именно для этого я и приехал.

— Тогда объясни.

— Во-первых, одно маленькое отступление, которое должно установить правду. У тебя наверняка есть определенное мнение о том, что представляет собой человек, которого ты называешь Темпусом. Я уверен, что оно составлено не без помощи твоих колдунов и его врагов среди членов Гильдии магов. Позволь мне добавить к сказанному следующее: те места, где он бывает, бог отмечает своим благословением. По космологическим законам государственного культа и королевской власти, своим присутствием Темпус придает этому делу божественную значимость. Хотя его и нельзя приравнять к богу, без Темпуса у тебя нет шансов добиться победы. Это понимал мой отец. Даже неся на себе проклятье, Темпус незаменим при осуществлении важных дел. Если ты хочешь навсегда остаться Принцем и позволить Императору привести все к быстрому краху, скажи мне об этом, и я возьму свои слова обратно. Мы забудем и о королевском сане и о создании небольшой регулярной армии. Темпуса я отзову. Уверяю тебя, он вздохнет с облегчением.

— Твой отец? Но скажи, ради бога, кто ты?

— О, моя самонадеянность непростительна. Я полагал, что ты знаешь меня. В наше время каждый занят только самим собой, поэтому и не удивительно, что происходит такое. Я Человек Бога в Верхнем Рэнке, Единственный Друг Наемников, герой. Сын Защитника и так далее.

— Верховный Жрец Вашанки.

— В верхней Земле.

— Моя семья и твоя семья занимались тем, что истребляли друг друга на протяжении многих лет, — напрямик сказал Кадакитис, и в его голосе не было ни сожаления, ни раскаяния. После этого он посмотрел на собеседника совсем другими глазами: они были одного возраста, оба обладали сомнительной властью над теневыми группировками при дворе, где шли неистовые сражения без фронтов.

— До полного уничтожения, — заметил темноволосый молодой человек. — Но мы не принимали в этом участия, а теперь появился другой враг, угрожающий всем. Этого достаточно.

— А ты и Темпус никогда не встречались раньше?

— Он знал моего отца. Когда мне было десять лет и умер мой отец, а наши войска были распущены, он нашел для меня кров. Позже, когда я пришел к богу и вступил в Гильдию магов, я пытался найти его, но он не захотел встретиться со мной. — Абарсис пожал плечами и обернулся на человека, ведущего голубовато-серую лошадь в голубовато-серой дымке, опускающейся на голубовато-черное море. — Каждый человек имеет своего героя. Для цельного человека недостаточно иметь бога, он хочет иметь реальную модель. Когда он послал ко мне за лошадью. Бог проявил к этому благосклонность, и я возликовал. Теперь, наверное, я смогу сделать больше. Конь не погибнет понапрасну.

— Я не понимаю тебя, Жрец.

— Мой Господин, не делай из меня святого. Я всего лишь жрец Вашанки: я знаю много реквиемов и проклятий, а также тридцать три способа зажечь погребальный костер воина. В гильдии наемников меня называют Пасынок. Мне было бы приятно, если бы ты стал звать меня так же, и разреши мне подробно поговорить с тобой о будущем, о твоей судьбе, которая может сложиться по воле Бога-Громовержца, наш Господин.

— Я не уверен, что в моем сердце найдется место для такого бога; очень сложно притворяться набожным, — раздраженно бросил Кадакитис, скосив глаза в сторону удаляющегося в сумерки Темпуса.

— Ты сможешь, тебе это удастся, — пообещал жрец и, соскочив со своей лошади, подошел к брошенному Темпусом гнедому. Абарсис наклонился, скользя рукой вдоль ноги жеребца в белом чулке.

— Смотри, Принц, — сказал он, вытянув шею, чтобы лучше разглядеть лицо Кадакитиса и подцепив пальцем золотую цепочку, застрявшую в подкове лошади. На конце перепачканной в песке сверкающей золотой цепочки висел амулет. — Бог хочет, чтобы он вернулся.

3

Наемники собирались в Лабиринте: одни были покрыты пылью после долгого пути на запад, другие были продрогшими, с синими губами после трудного морского путешествия. С их появлением там, где раньше процветали заурядные распущенность и беспутство, теперь воцарились злоба и бесчеловечность. Лабиринт перестал быть прибежищем для простых воров-карманников и сводников; теперь ростовщики и колдуны в страхе поспешно убегали домой с улиц, по которым раньше они расхаживали с важным видом; по сути дела, было признано превосходство главарей-преступников, не знающих страха.

В ранние утренние часы, когда большинство наемников спало, по городу разгуливали кривоногие проститутки с мутными глазами, выставляя напоказ свои новые пышные наряды; таверны изменили часы работы, но тем не менее их двери не закрывали никогда: как бы какой-нибудь наемник не воспринял это как оскорбление. Даже по утрам на постоялых дворах вспыхивали ссоры, а водосточные канавы были заполнены трупами убитых. Солдаты из гарнизона и церберы не могли успеть везде: там, откуда они уходили, сразу же начинались бесчинства наемников. В это утро церберов поблизости не было.

Хотя Лабиринт никогда и не был особенно процветающим районом, однако каждая гильдия и союз или просто группа горожан послала на рассвете своих представителей для выражения недовольства.

Ластел по прозвищу Культяпка не мог понять, почему жители Санктуария чувствуют себя такими несчастными. Сам Ластел чувствовал себя очень счастливым: он был жив и содержал небольшой трактир под названием «Распутный Единорог», «Единорог» приносил деньги, которые всегда делали Ластела счастливым. То, что он жив, само по себе являлось фактом, который он до недавнего времени недостаточно ценил: недавно он чуть было не погиб от колдовства, предназначенного другому человеку, но перешедшего на него. Колдовство оборотил против него сын покойного Мизраита, а снято оно было неизвестно кем. Каждую ночь тот размышлял о своем таинственном покровителе и ждал, когда он подойдет к стойке и потребует плату. Но никто не подходил и не говорил: «Ластел, я тебя спас. Я тот самый человек. А теперь ты должен отблагодарить меня.» Ластел хорошо знал, что очень скоро кто-нибудь придет. Но он не позволял этим безрассудным мыслям омрачать свое счастье. Недавно он получил новый груз наркотика (черный, чистый, завернутый в фольгу, в количестве, достаточном для того, чтобы свалить с ног всех наемников в Санктуарии), который был настолько хорош, что он подумывал о том, стоит ли пускать его на рынок. В конце концов, он принял решение оставить его для себя и поэтому, действительно, был очень счастлив. Для него даже не имело значения, сколько драк произошло в трактире и что солнце уже высоко, а он еще не ложился…

В это утро Темпус также чувствовал себя очень счастливым, когда ехал по городу на огромном коне, наблюдая везде вокруг себя признаки войны. Несмотря на ранний час, он видел много грубых тяжеловооруженных пехотинцев и стрелков с их тугими луками, тетива которых была сплетена из женских волос, а по их перебранкам, ядовитым и колким, он понял, что таким образом они подбадривали себя, чтобы не уснуть. Для них война была реальностью. Любой из них мог стать воином Темпуса. Он ощутил плотно прижатые к паху деньги, предназначенные для найма новобранцев, и начал беззвучно насвистывать, направляя коня к «Распутному Единорогу».

Счастье Культяпки заканчивалось.

Темпус предоставил коню самостоятельно отыскивать путь. Когда тот подъехал к трактиру, Темпус бросил поводья и сказал: — «Стой». Каждый, кто подумал бы, что этот жеребец оставлен именно для того, чтобы его украли, тут же познакомился бы с характером этой породы, которую вывели в Сиро и которая вела свою родословную от Треса.

В «Единороге» было несколько посетителей, большинство из которых храпело, навалившись на столы. Карманы их были опустошены, а их самих должны были вот-вот выбросить на улицу.

Культяпка находился за стойкой, его широкие плечи были тяжело опущены. Он мыл кружки, одновременно наблюдая за происходящим в бронзовом зеркале, которое установил над стойкой.

Темпус прошел, громко стуча каблуками по полу и громыхая доспехами: ради этого случая он достал одежду из сундука, которой вряд ли когда-нибудь еще пришлось бы воспользоваться. Атлетическое тело Ластела пришло в состояние боевой готовности и стало мягко поворачиваться навстречу Темпусу. Ластел невозмутимо уставился на почти божественный образ в накидке из леопардовой шкуры и в шлеме с кабаньими клыками. На человека был надет лакированный панцирь; при нем был лук из козлиного рога, украшенный золотом.

— Во имя Азиуны, скажи, кто ты? — проревел Культяпка, который, как и все бодрствующие посетители, поспешил отступить подальше.

— Я, — сказал Темпус, подходя к стойке и снимая шлем, из-под которого по плечам рассыпались волосы медового цвета, — Темпус. Мы никогда раньше не встречались. — Он протянул руку, на запястье которой был надет золотой браслет.

— Маршал, — осторожно догадался Культяпка, хмуря брови. — Приятно узнать, что ты на нашей стороне, но ты не можешь входить сюда… Мой…

— Я здесь, Ластел. Когда ты по какой-то необъяснимой причине отсутствовал, я часто бывал здесь, и меня любезно обслуживали бесплатно. Но сегодня я здесь не для того, чтобы есть или пить с теми, кто принимает меня за своего. Есть люди, которые знают, где ты был, Ластел, и почему, и что один человек снял насланное на тебя проклятье. В самом деле, если ты хочешь, то можешь выяснить это. — Дважды Темпус назвал Культяпку его настоящим именем, которое не знал никто из придворных и жителей Лабиринта.

— Маршал, пойдем в мою комнату. — Ластел пугливо метнулся за стойку.

— У меня нет времени, торговец наркотиками. Сыновья Мизраита — Стефаб и Марип, а также Маркмор — все трое и еще другие были убиты женщиной по имени Сайма, которая сейчас находится в подземелье, ожидая приговора. Я решил, что тебе необходимо знать это.

— Зачем ты говоришь это мне? Ты хочешь, чтобы я освободил ее? Сделай это сам.

— Никто, — сказал цербер, — не может никого освободить из дворца. Я отвечаю за его безопасность. Если бы она совершила побег, то мне пришлось бы очень долго объяснять Кадакитису, как это могло произойти. Сегодня же я собираюсь встретиться здесь с пятьюдесятью моими старыми друзьями из гильдии наемников. И я не хотел бы, чтобы произошло что-то такое, что испортило бы нашу встречу. Кроме того, я не пригласил ни одного человека, которому не верил бы на слово, а если такой и найдется, то пусть идет на все четыре стороны. — Он усмехнулся, как Дьявол, сделав широкий жест рукой. — У тебя здесь заведено подавать кое-что дополнительное. Половину наркотика ты, конечно, уступишь мне. Как только ты увидишь моих людей, тебе будет легче судить о том, что может случиться, если они выйдут из повиновения. Обдумай свое решение. Большинство людей, которых я подбиваю на что-либо, находят выгодным работать в союзе со мной. Если ты также сочтешь это приемлемым для себя, то мы назначим время и все обсудим.

Ни явный смысл сказанного, ни скрытая за ним тайна, ни таящаяся в нем угроза не сломили человека, который не хотел, чтобы в Лабиринте его называли «Ластел». Он промычал:

— Ты взбалмошный человек. Ты не сделаешь этого. Я не могу! Что касается наркотика, я не знаю ничего ни о… каком… наркотике.

Человек ушел, а Ластел трясся от ярости, думая что он слишком долго пробыл в чистилище: это нанесло вред его нервам!

4

Когда прохладные сумерки опустились на Лабиринт, в «Единороге» появился Шедоуспан. Культяпки не было видно: за стойкой стоял Двупалый.

Он сидел, прислонившись к стене, в позе, в которой обычно любят сидеть балагуры, и наблюдал за дверью, ожидая, когда толпа станет гуще, а языки развяжутся, и какой-нибудь проводник каравана расхвастается, потеряв осторожность. Наемники не представляли для вора интереса, чего нельзя было сказать об опасных партнершах, этих женщинах из дворца Кадакитиса. Он не хотел быть втянутым в интригу; с каждой секундой его волнение возрастало. В конце концов он пришел к выводу, что все свои дела нужно делать с большой осторожностью, иначе к следующему Дню Ильса его капиталы не только не пополнятся, а вообще исчезнут.

Ганс был темным, как чугун, взгляд его был острым, как у ястреба, он был вооружен изогнутым арбалетом, украшенным бронзой, и колчаном со стрелами. Он носил ножи в тех местах, где носит их профессионал, а сапфиры, золото и малиновые одежды предназначались для того, чтобы отвести любопытные глаза от смертоносных клинков.

Он был порождением Санктуария: он принадлежал этому городу и считал, что не существует ничего такого, чем этот город мог бы его удивить. Но когда в город пришли наемники, как приходят клиенты к проститутке, он был обижен, как может быть обижен незаконнорожденный ребенок шлюхи, когда впервые узнает, каким образом мать кормит его.

Теперь стало легче — он понял новые правила.

Одно из них было таким: встань и уступи им свое место. Но своего места он не уступал никому. Он готов был прибегнуть к силе, но где-нибудь в другом месте, а если бы появился кто-нибудь из знакомых, то предпочел бы избежать приветствия. Сегодня он не хотел вспоминать ничего уже забытого; он не видел ни одного человека, ради встречи с которым захотел бы пошевелить рукой. Поэтому, когда семеро наемников закрыли султанами и шкурами, эфесами и кольчугами вход в таверну, он приготовился защищать свое место и осмотрелся. Но они всей компанией прошли к стойке, хотя один из них в черном плаще, грудь, голова и запястья которого были закованы в железо, прямо показал на него, вытянув руку, подобно человеку, целящему стрелой.

Человек немного поговорил с Двупалым, снял шлем с гребнем из конских волос, выкрашенных в кроваво-красный цвет, а потом направился к столу Ганса. По телу вора от верхушек черных волос до кончиков пальцев на ногах прошла дрожь.

Сделав несколько плавных больших шагов, человек очутился у стола, вытащив при этом острый меч. Если бы он не держал в руке кружку, Шедоуспан схватился бы за топор еще до того, как человек (или юноша с мягким мужественным лицом) произнес:

— Шедоуспан, которого зовут Ганс? Я Пасынок, которого зовут Абарсис. Я надеялся отыскать тебя. — Ослепительно улыбаясь, наемник положил с легким звоном меч с рукояткой из слоновой кости плашмя на стол и сел, держа обе руки на виду и сцепив пальцы под подбородком.

Ганс сжал нож, висящий на поясе. После этого паническое состояние отступило, и время пошло спокойнее, хотя несколько минут назад оно состояло из отдельных мгновений, ужасающе громоздившихся друг на друга. Ганс знал, что он не из робкого десятка, но его мучили воспоминания о тех двух случаях, когда его настигла кара Вашанки. Грудь его продолжала тяжело подниматься, и наемник мог это заметить. Чтобы скрыть свое состояние, он тяжело откинулся назад. Наемник в дорогом снаряжении выглядел не старше его самого. И еще. Только королевский сын мог позволить себе иметь такой меч, как тот, что лежал перед ним. Он нерешительно протянул руку, чтобы коснуться посеребренного эфеса, его гранатовой головки. При этом он, как зачарованный, не отрывал взгляда от его тусклого бездушного блеска. Его рука сама собой скользила все ближе и ближе к элегантному мечу.

— Он понравился тебе, — сказал Пасынок. — Я не был в этом уверен. Надеюсь, ты примешь его. В моей стране существует обычай: при встрече с человеком, проявившим героизм во благо твоего дома, оказывать ему небольшой знак уважения.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16