Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мир воров (№3) - Тени Санктуария

ModernLib.Net / Фэнтези / Асприн Роберт Линн / Тени Санктуария - Чтение (стр. 13)
Автор: Асприн Роберт Линн
Жанр: Фэнтези
Серия: Мир воров

 

 


Неприятно улыбнувшись, богочеловек направился к столику, где забросил в рот хлебец, осушил кувшин с подсоленной водой и поднял ужасного вида меч. Мужчина чуть вытянул руку с мечом и все с той же неприятной улыбкой двинулся к исполненным страха жертвам.

Невзирая на принятые снадобья, они завизжали и бросились по углам, когда он набросился на них. Самый умный и наименее накачанный зельем скользнул через перегородку к музыкантам. Человек-бог разил своих «братьев» при тусклом свете свечей с мрачной решимостью, говорившей о его полном поглощении действом. Отбросив в сторону свободной рукой визжащих женщин, незнакомец нанес последний удар окровавленным мечом. Разделавшись с жертвами, он принялся рубить врагам головы, кладя их на залитый кровью пиршественный стол. Глаза не в силах были наблюдать, как один за другим в шатре появлялись обезглавленные трупы.

По-прежнему склонившись над подушками, Сейлалха обмотала вокруг себя шелк, держа свободные концы руками так, что превратилась в статую цвета морской волны, ибо ткань не могла скрыть ее красоту, как и обуявший девушку панический ужас. Когда забрызганный кровью пришелец, напоминавший скорее бога, нежели человека, погрузил на стол последний зловещий трофей, его божественная ярость обратилась против переодетых в женщин евнухов. Девушка прижала к ушам пряди волос, но это не смогло заглушить предсмертных криков ее стражей. Как часто делала ребенком, да и потом, повзрослев, Сейлалха принялась раскачиваться взад и вперед, тихо призывая на помощь богов, чьи имена она давно уже позабыла.

— Час пробил, Азиуна.

Его голос нарушил ход молитвы девушки, а сильные руки обхватили талию Сейлалхи, поставили ее на пол. Ноги девушки подкашивались, и если бы не его крепкие объятья, она рухнула бы на ковер. Когда он слегка встряхнул ее, девушка лишь плотнее прикрыла глаза и испустила глубокий вздох.

— Открой глаза, девочка. Время!

Послушная его воле Сейлалха открыла глаза и отвела с лица волосы. Рука, держащая ее, была чистой, а направлявший Сейлалху голос чем-то напоминал забытую дикую землю, давшую девушке жизнь. Его волосы были такого же цвета, как у нее, хотя он не был похож на человека, пришедшего за невестой. Она пребывала в его объятьях, исполненная немотой и ужасом, напоминая притихших за перегородкой женщин.

— Ты именно та, кто исполнит мольбы Азиуны, сколь бы мало ты на нее ни походила. Не заставляй меня причинить тебе страданий больше, чем я обязан! — быстро прошептал мужчина, склоняясь к ее уху. Сейлалха чувствовала дыхание, горячее и густое, как кровь. — Разве не рассказали они тебе всю легенду? Я — Вашанка и мы оба становимся нетерпеливыми. Танцуй, ибо от этого зависит твоя жизнь.

Мужчина аккуратно опустил девушку на запачканный кровью ковер. Сейлалха отбросила назад волосы, заметив, что на руке остался яркий след от его объятий. Человек-бог сменил свое мрачное одеяние, в котором совершал убийства, на чистую, раешную золотом тунику, хотя у бедра висел меч, оставлявший на белоснежной материи кровавые полосы. Сейлалха заметила, как напряжены его ноги, как потянулась к рукояти левая рука, как слегка хмурятся брови и вспомнила, что путь к свободе лежит через танец.

Проведя рукой по ниспадающей волне волос, Сейлалха подала знак музыкантам. Послышался непонятный звук, словно те забыли мелодию, но тут ее подхватил тамбурин и танец начался.

Поначалу девушка чувствовала неровную землю под ковром, а взгляд ее натыкался то на пятна крови, то на холодные глаза и скрещенные пальцы бога, но постепенно годы напряженных упражнений, музыка и ритм танца брали свое. Трижды ошиблась Сейлалха в танце, трижды спасала ее музыка, и, наконец, движимые волей мускулы понесли ее через прошедшие годы заточения в вихри и пируэты ритуального действа.

Ее легкие пылали, а сердце стучало сильнее, чем грохот тамбурина. Сейлалха танцевала, слыша лишь ритм музыки да биение собственного сердца. Ее взору предстала Азиуна, темноволосая, исполненная сладострастия, именно такой носилась она в вихре танца перед обагренным кровью изменников-братьев богом.

Бог Вашанка улыбнулся, и Сейлалха, слившись медового цвета волосами с изумрудной гладью шелка, закружилась в манящих заключительных пируэтах. Во рту стоял соленый металлический привкус, когда девушка точно рассчитанным движением осела на ковер. В свете канделябра было видно, как мелко дрожат ноги и струится по коже пот.

Темнота оборвала течение ее мыслей, кромешная тьма усталости и смерти. Чувство свободы не появилось, но в по-прежнему ярком цвете ее мыслей стояло кровавое божество вместе с незнакомцем со светлыми волосами. Улыбаясь, они вдвоем медленно подходили к ней. Меча при них видно не было.

Сильные руки отбросили волосы с плеч, безо всяких усилий оторвали ее от ковра и прижали к сухой холодной коже. Прикосновение мускулистой руки отогнало усталость, а голова упокоилась на плече незнакомца.

— Разве Азиуна не любила всеми фибрами души своего брата?

— Отпусти ее! Я настоящая сестра для твоих утех, — голос другой женщины наполнил шатер огнем и льдом.

— Сайма! — изумился мужчина, а Сейлалха беспомощно соскользнула на ковер.

— Она рабыня, пешка в игре, посредством которой хотят схватить тебя и Вашанку!

— Что привело тебя сюда? — в голосе мужчины слышались удивление и гнев, к которым примешивалась нотка страха. — Ты не могла знать.

— Запахи чародейства, жрецы и знание того, когда начнется ритуал. Я многое должна тебе. Они хотели подчинить бога своей воле.

— Они хотели наполнить Котеночка-Принца Вашанкой и получить ребенка. К счастью, их планам сбыться не суждено.

Сейлалха медленно повернулась. Сквозь падавшие на лицо волосы она увидела высокую стройную женщину с волосами, отливавшими сталью. Танец не убил ее, и только бог мог принести теперь Сейлалхе свободу.

— Ты хорошо знаешь, что смертная плоть неудержима. Дети Вашанки несут особое проклятье… — проговорил человек-бог, делая шаг навстречу женщине.

— Тогда мы завершим сей грустный ритуал и да будет проклято заклятье. Они убьют девчонку, когда у той снова начнутся месячные, а для нас — кто знает? Свобода бога?

Женщина по имени Сайма расстегнула пояс на одежде, обнажив блестевшее тело. Сейлалха почувствовала, как мужчина отступает от нее. Слова Саймы отдавались насмешкой в ее ушах. Перед глазами проносились видения Вашанки вместе со своей темноволосой сестрой, и богочеловек поступил бы так же. ТЕПЕРЬ ОНА, СЕЙЛАЛХА, ОСТАНЕТСЯ НЕТРОНУТОЙ ДО ПОЛНОЛУНИЯ. Пока брат и сестра подходили друг к другу, Сейлалха носком ноги нащупала лежавший на коврике меч. Схватив его, девушка в молчании, точно змея, скользнула между братом и сестрой, разрывая державшие их вместе чары и глядя на женщину.

— Он мой! — крикнула она голосом, который столь редко использовала, что он вполне мог принадлежать самой Азиуне. — Он мой и подарит мне ребенка, принесет свободу! — Сейлалха направила меч в сторону груди Саймы.

Сестра отступила на шаг. Ее глаза горели яростью, неутоленным желанием и чем-то еще, но Сейлалха заметила в движении Саймы страх и поняла, что победила. Мужчина взъерошил ее волосы, сведя руки на брошке на шее. Он медленно потянул на себя шелк.

— Сайма, девушка права. Ты не можешь мне дать Его свободу, я чувствую ее уже давно. Мы разыграем до конца партию с Факельщиком и пусть Лик Хаоса смеется над нами обоими. Девушка заслужила ребенка, так что оставь нас, иначе удара мечом тебе не избежать.

Сайма была в ярости, но Сейлалху это уже не волновало. Меч выпал из ее рук, когда мужчина второй раз поднял ее и понес на подушки. Схватившись за край его туники, Сейлалха с решимостью, не уступавшей мужской, потянула ее с плеч. Немые женщины подхватили инструменты и вскоре шатер наполнился звуками чарующей музыки.

Сейлалха растворилась в нем, не слыша ее, забыв обо всем на свете. Свечи давно погасли и в темноте ее любовник не был ни жесток, ни нерешителен. Возможно, ему хотелось причинить девушке страдание и боль, но жажда ребенка и свободы поглотила мужчину без остатка и он заснул, уронив голову ей на грудь. Прижавшись к нему, девушка сама невольно погрузилась в сон.

Мужчина потянулся и спрыгнул с постели, оставив ее смущенно лежать на простынях. Натруженные ноги немного болели. Девушка приподнялась на локте, но таки не поняла, что случилось.

— Оденься, — приказал мужчина, бросая ей свою тунику.

— Что случилось?

— Здесь будет пожар, — ответил он, точно повторяя приходящие ему на ум слова. — Жрецы, Сайма или… мы в западне.

Едва мужчина поставил Сейлалху на ноги, как шатер вокруг них вспыхнул. Прижав тунику к груди, девушка стала рядом. Он на мгновенье застыл без движения, а тем временем пробежавший по крыше шатра огонь рванулся через ковер и подушки к месту, где они стояли. На длинные волосы упали искры, девушка завизжала и затрясла головой, пока мужчина не погасил язычки пламени и не взял ее на руки.

Пожар стер всякую мягкость с его лица, оставив лишь боль и легкое желание мщения. Прямо перед ними рухнула одна из продольных балок шатра, разбросав по полу искры к ногам мужчины. Шагая сквозь разверзшийся ад, мужчина проклинал имена, которые для Сейлалхи ничего не значили.

Прорвавшись сквозь огненное кольцо, любовники вдохнули предрассветную влагу портового города. Девушка закашлялась, едва в силах дышать у него на руках. Порыв холодного ветра донес горькие запахи сгоревших волос и обожженной кожи.

— Твои ноги? — прошептала она.

— С ними все будет в порядке, такое случилось не в первый раз.

— Но ты ранен, — запротестовала она. — Я могу идти, нет никакой нужды нести меня.

Девушка попыталась было вырваться, но Темпус сжал ее сильнее и менее дружелюбно. В Сейлалхе снова проснулся страх, как будто все происшедшее в шатре было лишь сном. Эти впившиеся в ее руки и бедра пальцы не могли быть такими нежными.

— Я не причиню тебе вреда, — рявкнул Темпус, — из многих женщин на моем пути ты единственная насытила меня своей страстью. Ты добилась свободы, а я нашел отдохновение на твоей груди. Когда станет безопасно, я отпущу тебя, но не раньше.

Темпус пронес ее мимо разбросанных блоков недостроенного здания и направился прочь из рэнканского Санктуария к домам, которые превратились в руины с тех пор, как Ильс покинул город. Вздрогнув, девушка тихонько заплакала, но вся подобралась, когда мужчина вынес ее на тускло блестевшее предрассветное поле. Остановившись у покосившейся стены, Темпус опустил девушку на землю.

— На рассвете здесь проходит патруль церберов. Они найдут тебя и доставят целой и невредимой к Принцу и Факельщику.

Она не стала проситься пойти вместе с ним, оставив желание при себе. Тот, для которого она танцевала, ушел, возможно, навсегда, а тот, кто остался с ней рядом, не принадлежал к числу людей, за которыми следовало идти простой рабыне-танцовщице. А ведь еще оставался ребенок… Однако, когда Темпус посмотрел ей в глаза, девушка не смогла отвести взгляда. Черты лица воина немного смягчились, будто ее любовник скрывался под этой грубой маской.

— Как тебя зовут? — спросил он тоном, в котором чувствовались нежность и усмешка.

— Сейлалха.

— Ты северянка, не так ли? Я запомню твое имя.

Когда Темпус направился обратно в город через заброшенный сад, девушка набросила накидку на обнаженные плечи и стала ждать.

7

Молин Факельщик быстро шагал по выложенным камнем коридорам дворца, а перестук новых сандалий эхом разносился по пустым залам, напоминая жрецу об обтянутых кожей деревянных палочках его рабов, что, в свою очередь, вернуло его к размышлениям о том, сколь мало осталось их при храме с той поры, как в полночь праздника Убийства Десяти загадочный пожар унес немало человеческих жизней.

На следующий день Молин передал курьеру собственноручно подписанный и скрепленный печатью пакет, в котором содержался подробный отчет в столицу обо всех событиях и его понимание случившегося. Принц не мог бы послать свое письмо быстрее, и ответ из Рэнке ждать было еще рано. Не было никакой причины полагать, что Кадакитис или сам Император решили сегодня предаться размышлениям о Вашанке. Вместе с тем Принц срочно затребовал Молина во дворец, так что жрец шагал по длинным пустым коридорам с озабоченным выражением на лице.

Праздник Убийства Десяти побудил Молина относиться к Принцу с большей серьезностью. Когда обугленные головешки и обрывки тканей остыли, чтобы дать возможность церберам осмотреть пепелище, воины нашли в одном месте груду почерневших черепов, а среди остова шатра лежали останки десяти жертв. Кадакитис повторил месть Вашанки вплоть до последнего слова легенды, точность не слишком необходимая, и сам Молин не смог припомнить, рассказывал ли он об этом Принцу.

Позади трона стоял Темпус, вернувшийся в город после необъяснимого отсутствия. Здоровенный, жестокий цербер вовсе не выглядел счастливым, возможно, что узы Священного Братства уже начали давать о себе знать. Молин в последний раз пожалел, что не знает, для какой цели пригласили его сегодня во дворец, а затем кивнул герольду и услышал, как его имя разнеслось под сводами.

— А, Молин, вот, наконец, и вы. Мы уже начали думать, не приключилось ли что с вами, — заметил улыбающийся Принц.

— Мои новые апартаменты, которые мне очень по душе, находятся в нескольких лигах отсюда. Я никогда не мог подумать, что в столь маленьком замке такие длинные коридоры, — любезно ответил жрец.

— Удобны ли комнаты? Как поживает леди Розанда?

— Девушка, исполнявшая танец Азиуны — что с ней теперь? — вмешался в разговор Темпус, и жрец на миг перевел взгляд с Принца на цербера.

— Небольшие ожоги, — ответил осторожно Молин, заметив Неудовольствие во взгляде Темпуса. У жреца больше не осталось сомнений, что инициатором аудиенции был именно цербер. — Тот небольшой шок, который ей пришлось пережить, практически полностью прошел, — добавил жрец.

— Молин, вы дали ей свободу? — нервно спросил Принц.

— Кстати говоря, пускай еще нельзя сказать, беременна ли она, я думаю, что ее спасение следует расценить как знак расположения бога — раз никакой другой информации у нас нет. Вы припоминаете что-нибудь сами, мой Принц? — спросил Молин, наблюдая за Темпусом. Всякий раз, когда речь заходила о прошедшем празднестве, что-то появлялось в лице Темпуса, хотя Молин сомневался, что когда-нибудь он поймет причину. Кадакитис утверждал, что бог полностью овладел им после того, как шатер был закрыт и первое, где Принц обнаружил себя, была его собственная постель.

— А если она беременна? — спросил снова Темпус.

— Тогда она будет жить при храме и пользоваться всеми благами свободной женщины и супруги бога. Как вы наверняка знаете, она может стать могущественной, но это покажет время. Все зависит от нее и от ребенка, конечно, если он будет.

— А если ребенка не будет, то что тогда?

Молин покачал плечами.

— Особой разницы я не вижу. Мы не властны избавить ее от оказанных почестей, ведь сам Вашанка вынес ее из огня.

Было легко представить, что Вашанка вселился в Темпуса, а не в Принца, но Молин никогда не стал бы Верховным Жрецом, если бы открыто высказывал свои мысли.

— Мы признали ее Первой Супружницей Санктуария. Конечно, будет прекрасно, если она понесет.

Темпус кивнул головой и отвернулся. Этого сигнала уже давно и с нетерпением поджидал Принц, который во время беседы чувствовал себя еще более неуютно, нежели Молин, который был привычен к секретам и тайнам. Принц вышел из зала, не дожидаясь церемониала, а Верховный Жрец и цербер ненадолго остались одни.

— Я часто разговаривал с ней в последние несколько дней. Не правда ли, весьма удивительно узнать, что у рабыни есть разум? — Молин произнес эти слова вслух себе под нос, но так, чтобы и Темпус мог его услышать. Если у цербера проснулся некий интерес к Сейлалхе, то Братству следовало его использовать. — Она убеждена, что спала с богом, а что до всего прочего, то ее ум не подлежит сомнению, вот только ее веру в любовника не поколебать. Она танцевала для него в молчании. Я дал команду сменить шелка, и из города должны подойти новые женщины и евнухи, так что понадобится время.

— Каждый вечер на закате я наблюдаю за ней, и она, похоже, не имеет ничего против. Она прекрасна, но грустна и одинока, а танец с времен праздника изменился. Ты должен прийти и как-нибудь взглянуть сам.

Джанет МОРРИС

ЧЕЛОВЕК И ЕГО БОГ

1

Обычные для периода летнего солнцестояния грозы, сопровождаемые яркими вспышками молний, обрушились на Санктуарий, смывая пыль с водосточных желобов и с лиц наемников, путь которых лежал на север, где (как предрекали провидцы и подтверждали слухи) Рэнканская Империя готовилась начать войну и вербовала для этого армию.

Гроза погасила костры в расположенном к западу от города лагере наемников и ремесленников, которых уже не могли вместить ветхие переполненные постройки Санктуария. В палатках из вонючих, плохо выделанных шкур разместились оружейники, выполнявшие заказы будущих воинов. Их глаза были острее самых острых стальных клинков, искусно изготовленных, а выкованные ими доспехи должны были во время сражения указывать товарищей на поле боя и нести смерть противнику, а, кроме того, предполагалось, что с их помощью наемники смогут набить себе цену. Этим летом в Санктуарии можно было приобрести прекрасные латы, древние и современные кирасы, сделанные на заказ топоры и мечи, а также шлемы с гребнем, окрашенным в соответствии со вкусом заказчика. И ни один из ветерков, прилетающих в город, не нес такого отвратительного запаха, как тот, который дул со стороны лагеря, пройдя через это скопище людей.

Тут и там, среди дымящихся котелков, командиры осадных орудий и начальники фортификационных сооружений натаскивали своих подчиненных. Это делалось для того, чтобы находящиеся в вынужденном безделье люди, уже отобранные для войска, не были бы перекуплены противником, ищущим наемников для пополнения своей армии. Для поддержания порядка сводный брат Императора Кадакитис имел в своем распоряжении персональную охрану, состоящую из горсточки рэнканских церберов, а также местный гарнизон, состоящий из представителей илсигов, завоеванного, но не ассимилированного народа. Рэнканы называли илсигов «риггли» -черви, а те, в свою очередь, называли рэнканцев голыми варварами, а их женщин — тощими, и даже дождь не мог остудить огня этой старой вражды.

На длинной отмели к северу от маяка дождь приостановил работы по строительству нового дворца для Принца Кадакитиса. Только человек и лошадь, оба бронзового цвета и крупного телосложения, брели вдоль отлогого морского берега. Оракулы Санктуария, которые однажды объявили город «левым крылом небес», с некоторого времени заговорили по-иному: они окрестили Санктуарий Воротами Смерти, а человека по имени Темпус — Самой Смертью.

Но это было не так. Он был всего лишь наемником, представителем той группировки рэнканцев, что стремилась к смене Императора; он был цербером в охране Кадакитиса и начальником дворцовой службы безопасности: Принц, не рассчитывая на надежность власти в изгнании, испытывал недостаток в верных людях. В последнее время Темпус был назначен еще и королевским архитектором. Он весьма преуспел в этом искусстве, потому как построил за свою жизнь больше фортификационных сооружений, чем было лет Кадакитису. Принцу приглянулся этот участок берега под строительство дворца; Темпус обследовал его и нашел подходящим. Однако будучи не вполне удовлетворенным, он постарался улучшить его тем, что попытался углубить дно моря вдоль берега, используя для вывоза ила рабочий скот, а его фортификационные бригады, состоящие из наемных работников, возводили двойные стены из обожженного кирпича с облицовкой из камня. Внутреннее пространство между ними заполнялось булыжником. По окончании строительства на этих стенах будут возведены высокие зубцы для лучников, множество сторожевых башен с двустворчатыми и подъемными воротами. За недостроенными стенами, отделявшими дворец от отмели и маяка и украшенными черепом, скалящим зубы в сторону города, построены были амбары и хлева, свежепобеленные казармы и колодцы с пресной водой: в случае, если война подойдет ближе, Темпус предполагал сделать крепость пригодной для длительной и жестокой осады.

Разыгравшаяся непогода остановила работы, а Темпус привык жить, не зная отдыха: работа облегчала душу человека, который не мог спать-спокойно и который-повернулся спиной к богу. В этот день он ожидал прибытия Кадакитиса, а также рэнканского эмиссара, которого он собирался представить какому-нибудь подставному лицу, свести их вместе и посмотреть, что из этого выйдет.

Когда Темпус устраивал эту встречу, он все еще рассчитывал на покровительство бога Вашанки. Теперь для него все изменилось, он больше не хотел служить Вашанке — Богу-Громовержцу, покровительствующему царствующим особам. Если бы он мог, то устроил бы дела таким образом, что освободился бы от многочисленных поручений и привязанности к Кадакитису, присоединился бы к наемникам, с которыми он был всей душой (с тех пор, как вернул ее обратно), собрал бы отряд из отборных воинов надвинулся с ним на север. Ему казалось, что бродя по этим узким протокам и каналам, он случайно найдет дорогу к тем мерцающим в пространстве воротам, за которые когда-то давным-давно бог вытолкал его и вернется в тот мир, для которого был рожден.

Так как он прекрасно понимал, что шансов на это у него гораздо меньше, чем у Кадакитиса стать Императором Верхнего и Нижнего Рэнке, и так как внушаемое богом чувство рациональности покинуло его, бросив в объятия рока, в результате чего он из почитателя бога превратился в непокорного упрямца, то теперь основным его желанием стало формирование отряда наемников по собственному выбору, который мог бы послужить основой для создания боеспособной армии, а не той насмешкой над ней, которую являли собой войска Кадакитиса. По этой причине он и устраивал встречу, по этой же причине он дал согласие. Оставалось только посмотреть, согласится ли Кадакитис.

Наемник, бывший цербером, забрался на лошадь, которой не нравились ее новые тяжелые подковы и вода, пенящаяся вокруг колен, такая же белая, как и чулки на ее ногах. Кадакитис, как и лошадь, был всего лишь потенциальным участником событий: как и лошадь, он боялся ошибиться и доверял только себе — неприемлемая самонадеянность человека, идущего в сражение. Темпус заставил лошадь подобраться, приподнявшись в седле, и начал притягивать красно-бронзовую голову животного к груди, пока его команды и шпоры не достигли цели, и лошадь не поняла, что от нее требуется. Темпус почувствовал это по походке жеребца; всадник прекрасно понимал его: гнедой пошел, танцуя, высоко поднимая ноги, затем радостно заржал, почувствовав возможность показать силу при переходе на такой шаг — сказывалась выучка. Возможно, несмотря на четыре белых чулка на ногах, лошадь и подойдет. Он поощрил жеребца легким касанием и, сжав колени, пустил его легким галопом, но не быстрее, чем могла бы скакать любая другая лошадь. «Хорошо, хорошо»,

— твердил он, а из-под копыт одобрительно вылетало «топ-топ».

Облака разошлись: солнечные лучи заплясали по усыпанному водорослями берегу, по бронзовым жеребцу и седоку, заиграли на металлических доспехах. Темпус бросил взгляд вдоль берега и увидел одинокого евнуха, сидящего в одной из колесниц Принца Кадакитиса и хлопающего оттуда красными ладонями. Радуга исчезла, облака закрыли солнце, и в наползающей тени загадочный цербер (который, как известно было евнуху, способен вновь отрастить отрубленную конечность и поэтому, наверняка, бессмертен; и который, несомненно, беспощаднее всех наемников, слетевшихся в Санктуарий, как мухи на разлагающийся труп) пустил лошадь рысью к тому месту на твердом участке берега, где, сидя в колеснице, ждал его евнух.

— Что ты здесь делаешь, Сисси? Где твой господин Кадакитис? — Темпус остановил лошадь как раз позади пары чернокожих рабов на козлах. Евнух был почти такого же цвета, что и они: он был риггли. Его кастрировали в юном возрасте, и ответил он нежным альтом:

— Господин Маршал, самый неустрашимый из церберов, я привез тебе извинения Его Высочества и слово от него, если ты готов выслушать меня.

Евнух, которому было не более семнадцати лет, пристально посмотрел на Темпуса. Кадакитис получил эту забавную игрушку от Джабала, работорговца, несмотря на то, что в верхней части паха евнуха было выжжено личное клеймо рабовладельца, и несмотря на большую опасность, исходящую от возможности быть опознанным портным. Темпус заметил его сразу же, как только услышал этот веселый голос во дворце. Он был уверен, что слышал его раньше. Для Темпуса совершенно не имело значения, был ли он глуп, высокомерен или просто выполнял обязанности, выходящие за рамки тех, которые должен выполнять согреватель постели; но это был человек Джабала и как раз такой, какой давно был необходим Темпусу. Джабал и Темпус вот уже много лет вели между собой войну более жестокую, чем та, которую можно назвать необъявленной. Она началась с тех самых пор, когда Темпус впервые пришел в Санктуарий и увидел наглых людей Джабала, которые по большей части все были убийцами и терроризировали людей, проживавших в западной части города. Темпус заставил этих убийц играть по своим правилам, установил контроль над западным районом Санктуария и этим победно завершил кампанию. После этого он еще не раз гонял их. Но потом люди Джабала изменили тактику и стали действовать невероятно коварно по отношению к Темпусу. Борьба обострилась именно теперь, когда на севере началось восстание, порождающее всевозможные слухи. Он сказал евнуху, следящему за каждым его движением ласковыми, как у лани глазами, и полуоткрывшему губы в ожидании разрешения говорить, что тот может сойти с колесницы, лечь перед ним ничком и только после этого передать послание.

Евнух все сделал так, как ему было велено, мелко дрожа, как собака, приходящая в восторг от малейшего внимания, и сообщил, уткнувшись лбом в песок:

— Мой господин. Принц приказал передать тебе, что кое-кто задержал его и он будет позже, но ему хотелось бы связаться с тобой. Если ты спросишь меня, что произошло, то у меня не будет другого выбора, как сообщить тебе, что три самых могущественных колдуна, те, чьи имена нельзя произносить вслух, спустились на летний дворец Принца в виде клубов черного дыма и отвратительных запахов, после чего вода в фонтанах стала красной, статуи заплакали и закричали, а лягушки стали прыгать на моего господина, находящегося в ванне, и все это произошло потому, что колдуны боятся, что ты можешь попытаться освободить самую могущественную из волшебниц — Сайму — до того, как она предстанет перед справедливым судом, и хотя мой хозяин уверял их, что ты ничего не говорил ему об этой женщине, они все еще не успокоились, сотрясая стены, отбрасывая тени и совершая всяческие колдовские обряды, показывающие, как сильно они обеспокоены.

Евнух умолк, ожидая приказа подняться. Некоторое время длилось молчание, прерванное тем, что Темпус соскользнул с лошади. «Давай-ка посмотрим на твое клеймо, малыш», и, извиваясь бедрами, евнух поспешно выполнил приказ.

Темпусу потребовалось больше времени, чем он предполагал, чтобы вырвать признание у риггли-илсига, который был рожден последним и замыкал собою весь свой род. Он не издал ни единого крика — удовольствия, предательства или агонии и принял свою судьбу так, как это свойственно для настоящих риггли — молча корчась в муках.

Когда Темпус отпустил его, по ногам евнуха текла кровь, а прямая кишка напоминала мокрый пергамент, изодранный ногтями. Евнух облегченно заплакал, обещая немедленно проводить его к Кадакитису. Он целовал руку Темпусу, прижимая ее к своей безбородой щеке. Ему так и не суждено было узнать, что за послание он принес и что до заката солнца его уже не будет в живых.

2

Встав на колени, чтобы вымыть руки в пене прибоя, Темпус неожиданно обнаружил, что поет давно забытую погребальную песню на древнем наречии, которое было известно всем наемникам. Голос звучал замогильно, а воспоминания путались, как дикие заросли, полные острых шипов. Он прекратил пение сразу же, как только понял, что поет. Евнух умрет. Он вспомнил, что слышал его голос в мастерской презренного Керда, хилого и грязного вивисектора, когда находился там в качестве подопытного животного. Он также вспомнил и другое: жар раскаленного железа и запах горелого мяса, а также голоса двух церберов из охраны, Зэлбара и Рэзкьюли, проникавшие в его сознание в те минуты, когда он на короткое время приходил в себя. Он воскресил в памяти свое длительное и болезненное выздоровление, во время которого был лишен общения с людьми, которые всегда испытывали благоговейный страх перед человеком, способным отрастить заново потерянную конечность. Поправившись, он принялся обдумывать, каким образом он может отомстить за нанесенную обиду. Однако полной уверенности в том, что настало время действовать, у него не было. Теперь же, после того, как он услышал рассказ евнуха, у него больше не осталось сомнений. А когда у Темпуса не было сомнений, это значило, что Судьба давала ему шанс.

Но что же придумать? Инстинкт подсказывал ему, что за всем этим стоит Черный Джабал, а не только эти два цербера; Рэзкьюли был ничтожеством, а Зэлбар, как дикая лошадь, вряд ли нуждался в выучке. В то, что эти двое без посторонней помощи подмешали наркотик в табак Темпуса, чтобы потом выжечь на нем клеймо, отрезать язык и продать этому грязному Керду, обрекая Темпуса на бесконечные страдания под ножом, Темпус поверить не мог. Евнух сказал ему, а в таких ситуациях никто не лжет, что Джабал приходил к Зэлбару с просьбой о том, чтобы тот помог разделаться с Темпусом. Неужели тогда работорговец ничего не знал о тех замыслах, которые вынашивали церберы против своего товарища? Этого не может быть! Джабал совершил множество преступлений, и Темпус мог бы взять его, например, за шпионаж — за это полагалось только одно наказание. Но в этом случае личные обиды останутся неотмщенными: жажда мести пройдет со смертью Джабала.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16