Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Опасный маршрут

ModernLib.Net / Ардаматский Василий Иванович / Опасный маршрут - Чтение (стр. 7)
Автор: Ардаматский Василий Иванович
Жанр:

 

 


А давеча вот что вышло: Гудкова послали за нашим имуществом во Дворец культуры, где у нас был выездной спектакль. Надо было привезти декорации и реквизит. Наш прежний шофер Савелий, бывало, сам все посмотрит, не забыли ли что, а потом уж везет. А тут я спрашиваю Гудкова: «Реквизит привез?» – «Не знаю», – отвечает. Тогда я ему говорю… – Коля Борков точно рассказал о своем разговоре с новым шофером и закончил речь так: – Первый раз за всю мою жизнь я вижу такую политику! И пусть товарищ Гудков разъяснит нам: что это за политика?
      Коля Борков сел и боком уставился на Окаемова. Председатель сказал:
      – Давай, Гудков, отвечай: было у тебя такое заявление?
      Окаемова душила ярость. Он боялся встать, ему казалось, если он поднимется, он бросится с кулаками на всех этих ненавистных ему людей. С огромным трудом взял он себя в руки, медленно встал и с ужасом обнаружил, что… не знает, что надо говорить.
      – Ну, давай, давай, Гудков, – добродушно поторапливал председатель.
      – Не было этого! Борков врет! – выкрикнул Окаемов, подчиняясь первому толчку мысли: надо все отрицать.
      Лицо Коли Боркова побагровело, он вскочил:
      – Тут все знают, что Борков не врет! Никогда не врет!
      – А было, Гудков, так чего запираться? – миролюбиво усовещевал Окаемова председатель. – Было, но больше не будет. Так и скажи…
      Окаемов обвел комнату пустыми глазами. Он знал, что ему делать, когда в Лондоне его прижала к стене английская контрразведка. В Кракове он сумел выпутаться из положения, которое казалось безнадежным. А вот как поступить здесь, он не знал. Речь шла о трех литрах бензина, а он ничего не понимал, будто разговор шел на неизвестном ему языке, когда эти три литра именовались какими-то совершенно неведомыми ему словами.
      – Ты, Гудков, не бойся. Скажи честно, – поддерживал Окаемова председатель, – так, мол, и так – было, но теперь ты понял, как надо работать…
      – Я теперь понял… как надо работать, – механически повторил Окаемов и добавил еще слова, неожиданно всплывшие из давнего времени: – Я признаю свою ошибку…
      – Значит, Борков не врет?… – победоносно крикнул Коля.
      – Да, было… – Окаемов сел.
      – Нельзя же так, товарищ Гудков! – крикнул Коля Борков. – Ты будто с Луны упал…
      Все засмеялись, и, может, этот смех и спас Окаемова – люди всласть посмеялись над «упавшим с Луны человеком» и больше о нем думать уже не хотели.
      – Как там на Луне – бензин даром идет? – подтолкнул Окаемова локтем старик плотник.
      – Даром. – Окаемов улыбнулся.
      В это время уже выступала девушка-уборщица. Поглядывая смешливыми глазами на плотника, она притворно удивлялась: откуда это столько гвоздей берется в мусоре, когда она подметает сцену? «За неделю целое кило наметаю!..»
      Совещание окончилось в четыре часа. У выхода из театра Окаемов столкнулся с Колей Борковым, который пропустил его мимо себя, провожая внимательным косым взглядом. Окаемов съежился от этого взгляда, когда казалось, что человек смотрит куда-то в сторону, а видит его – Окаемова.
      Накрапывал дождь. Окаемов перебежал через улицу и вошел в кафе.
      Ему нужно было переждать почти два часа. В кафе было пусто, но он сел за самый дальний столик, скрытый мраморной колонной. Там его и официантка обнаружила не сразу.
      Постепенно успокоившись от пережитого на совещании, Окаемов пришел к выводу, что он вовремя признал свою ошибку с бензином…
      Без десяти минут шесть Окаемов вышел из кафе. Без пяти минут шесть он был на перекрестке близ института Вольского. Ровно в шесть он был от него в пятидесяти шагах. В три минуты седьмого он поравнялся с дверями института, и как раз в это время на тротуар хлынул поток сотрудников института. Окаемов оказался в центре этой толпы и пошел с ней по тротуару. Он шел с видом человека, глубоко задумавшегося над своими делами, которого ничто на свете не интересует. На самом деле он напряженно слушал звучавший вокруг него разговор. И вот что он услышал:
      – Нет, дорогой Петр Алексеевич, ваш «Спартак» горит, как свеча. Проиграть «Локомотиву» – это же надо уметь!
      – Ничего, милейший, цыплят, как известно, считают по осени. Меня волнует другое – Аксенчука-то нашего уволили? Уволили.
      – А кто же будет теперь доставать нам билеты на стадион?
      – А вы обратитесь на этом основании к Вольскому; чтобы он пересмотрел приказ.
      – Да, что-что, а ходок за билетами Аксенчук был мировой.
      – Принципиальный лодырь и трепач.
      – Давно его гнать нужно было…
      – Я его видел сейчас. Пошел в кабинет Вольского отходную слушать. Бледный как покойник.
      – Тут побледнеешь. Вылететь из института с характеристикой лодыря. Поди устройся куда-нибудь…
      Окаемов внезапно остановился возле афишного щита, и толпа сотрудников миновала его. Такой удачи он не ждал. Он собирался много дней вот так смешиваться с толпой идущих с работы сотрудников института и постепенно узнать то, что ему могло оказаться полезным. А удача пришла в первый же день. «Аксенчук… Аксенчук…» – повторял про себя Окаемов.

Глава шестая

1

      Николай Аксенчук мог надеяться только на всем известную доброжелательность профессора Вольского. Войдя к нему в кабинет, Аксенчук схватился рукой за лоб и пошатнулся.
      – Что с вами? – обеспокоенно спросил Вольский.
      – Ничего, ничего… – Будто собрав последние силы, Аксенчук подошел к столу.
      Вольский протянул ему стакан воды:
      – Садитесь, выпейте.
      Аксенчук судорожными глотками осушил стакан и устремил на Вольского молящий взгляд:
      – Сергей Дмитриевич, я пропал. Мне лучше не жить, – заговорил он тихо и жалобно. – Я виноват. Знаю. Но я умоляю вас по-человечески задуматься о моей судьбе. Выброшен из такого института. Это же конец. Да, да, Сергей Дмитриевич, конец. А ведь я только-только вступил в жизнь. Вот я выйду сейчас из института, и за его дверью останется все – и прошлое и будущее. Что делать? Лезть в петлю. Да, да, лезть в петлю… – Аксенчук замолчал, обхватив голову руками.
      – В петлю – это чепуха. Вы человек молодой, у вас впереди вся жизнь… – Для Вольского этот разговор был тяжелым испытанием. Еще с утра он думал о нем как о необходимости, которой нельзя избежать, и собирался провести разговор быстро и решительно. Но так не получилось, и вот теперь надо утешать и успокаивать уволенного. – Вы прекрасно устроитесь на другое место и будете работать.
      – Да кто же меня возьмет, Сергей Дмитриевич? – почти с рыданием воскликнул Аксенчук.
      – Верно, устроиться будет нелегко. Но наказание есть наказание. И оно вас, молодого специалиста, научит на всю жизнь. А в конце концов вы все-таки устроитесь и будете работать.
      – Сергей Дмитриевич, я вам даю слово! Честное слово! Такое никогда больше не повторится. Ну, объявите мне самый строгий выговор! Только не выгоняйте! Не губите мою жизнь!
      – Нет, товарищ Аксенчук, приказ уже подписан, – как только мог решительно произнес Вольский. – Поступить иначе я не могу. Вы задумайтесь, что произошло. Вы знаете, над чем работает наш институт. И вдруг сотрудник такого института не выполняет данного ему поручения и не выполняет, видите ли, только потому, что о поручении он забыл.
      – Сергей Дмитриевич, я не забыл! Ведь поручено было мне и Добровольскому.
      – Перестаньте! – Вольский рассердился – он больше всего на свете ненавидел всякую ложь. – Как можно? Тревожиться о своей судьбе и при этом лгать? Лгать не только мне, но и самому себе! Вы же отлично знаете, что поручение давалось вам. Именно вам… А Добровольский должен был как старший научный сотрудник только присмотреть за этим делом. И вы поймите, что означает ваша забывчивость, когда мы заняты делом столь важным для всего государства?
      – Сергей Дмитриевич, простите за невольную ложь. Я спасаю жизнь, хватаюсь за что попало… – хитрил Аксенчук. – Но ведь факт, Сергей Дмитриевич, что порученное мне дело составляло такую маленькую и такую маловажную частность, что…
      – В нашем деле маленьких частностей нет, – перебил его Вольский. – Словом, мы с вами напрасно тратим время. Приказ подписан, и отменять его я не собираюсь. Сдайте секретарю все служебные документы.
      – Тогда всё. Конец! Конец!.. – Аксенчук встал, раскачиваясь точно от боли.
      Вольский старался на него не смотреть, боялся, что в последнюю минуту сжалится и уступит.
      – Всё. Простите, профессор, за беспокойство, – прошептал Аксенчук и, шатаясь, пошел к дверям.
      И тут Вольский не утерпел:
      – Будете устраиваться на работу, пусть оттуда мне позвонят – я вас поддержу.
      Аксенчук, ничего не сказав, вышел из кабинета…
      Катастрофа, постигшая Аксенчука, не была случайной. Из всего, что с ним произошло, самое страшное было, пожалуй, то, что он не сознавал до конца своей вины и не понимал, что к катастрофе он сам шел все последние годы своей жизни.
      Николай Аксенчук лишился матери, когда ему не было еще десяти лет. Отец второй раз не женился и всю свою любовь отдал единственному сыну. Видный хирург, спасший от гибели сотни людей, он своей слепой любовью, уверенностью, что он растит необыкновенного мальчика, постепенно вел сына к гибели. Не знавший ни в чем отказа, Николай уверился, что любой его проступок будет прощен, и он рос убежденным, что ему предназначена какая-то особая, легкая и красивая жизнь. Собственно, так он и жил вплоть до внезапной смерти отца два года назад. Юноша он был способный, без особого труда учился в школе и затем в институте. Он даже был по-своему талантлив – на последнем курсе института предложил идею нового измерительного прибора для испытания металла на прочность, за что был премирован и что в конечном счете помогло ему и устроиться в институт Вольского.
      Но умер отец, и сразу оказалось, что жизнь нелегка… На веселую жизнь своих денег Николаю уже не хватало. Одна квартира съедала почти треть его зарплаты. Сразу поредел круг его веселых друзей – все они, еще вчера одолевавшие Николая звонками, предлагавшие миллион «вечерних идей» и так любившие козырять, что в их обществе имеется «молодой физик из засекреченной области», стали звонить ему всё реже и реже: «секретный физик» без денег им был не нужен. Как-то Аксенчук встретил на улице одного из своих недавних друзей и спросил, куда они все пропали.
      – Вся-то наша жизнь – игра, – пьяно ухмыляясь, ответил тот. – Твои акции на нашей бирже упали… поскольку ты банкрот…
      – Сволочи вы все! – тоскливо сказал Николай.
      – Сволочи? Возможно. Но у нас есть деньги. Есть деньги, понимаешь?
      Нравившаяся Аксенчуку девушка предпочла его сыну известного художника. Официанты в ресторане перестали называть его по имени-отчеству.
      Злобная обида на всё и вся породила в душе Николая утомительно не проходящую зависть ко всем, кого он про себя называл удачниками в жизни. Он завидовал даже профессору Вольскому. «Ну, хорошо же, – решил он, – вы еще обо мне услышите». Ему грезилось, как он в институте придумает какую-то «штуку», после чего сам Вольский сделает его своим ближайшим помощником. Но проходили месяцы, годы, а никакой «штуки» он придумать не мог. И тогда появилось унылое равнодушие к работе, породившее в конце концов и ту роковую забывчивость, за которую его выгнали из института…
      Аксенчук сдал секретарю документы. Тут же сотрудник отдела кадров вручил ему его трудовую книжку и копию приказа, а кассир – зарплату за десять дней… Аксенчук вышел на улицу и остановился, не зная, куда направиться. Окаемов насторожился – наверно, это он и есть, тот, кого он выслеживал уже несколько дней. Опустив руку в карман, Аксенчук нащупал там только что полученные деньги: «Зайду в ресторан…» Эта тупая, бессильная мысль повела его к центру города.
      Окаемов шел за его спиной, не отставая ни на шаг. Он был уже почти уверен, что впереди него, сутулясь, идет тот, кто ему нужен.
      В ресторане «Якорь» было пусто и мрачно. Свет еще не зажигали, и в полумраке длинного зала барабан на пустой эстраде казался бледным кругом луны. Аксенчук сел за первый попавшийся столик.
      – Коньяк и фрукты, – небрежно сказал он официанту.
      – Сколько прикажете коньяку?
      – Бутылку! – раздраженно крикнул Аксенчук – в вопросе официанта ему почудилось старое: не верит, что у клиента есть деньги.
      – Извините, какой марки прикажете? – не отставал официант.
      – Лучшей и поскорей!..
      Бутылка была уже почти опорожнена, когда Аксенчук обнаружил, что за соседним столиком и так же, как он, одиноко и за бутылкой коньяка, сидит какой-то симпатичный незнакомец. Их взгляды встретились. Окаемов сочувственно улыбнулся Аксенчуку и поднял рюмку:
      – За ваше здоровье, сосед!
      – За ваше! – охотно отозвался Аксенчук и лихо опрокинул рюмку.
      – Давайте объединим наши усилия, – предложил Окаемов, – пересаживайтесь за мой стол.
      – Нет, вы за мой, – с пьяной обидчивостью возразил Аксенчук.
      – С удовольствием, – покорно согласился Окаемов и, захватив с собой почти нетронутую бутылку, перешел к Аксенчуку. – Меня зовут Виталий Алексеевич…
      – Аксенчук… Николай Евгеньевич Аксенчук. – Он хотел церемонно привстать, но это у него не вышло – его качнуло на стол.
      Окаемов незаметно поддержал его и помог сесть.
      Выпили за знакомство. Окаемов оперся лбом на кулак и мрачно смотрел на пустую рюмку.
      – О чем вы… так думаете? – запинаясь спросил Аксенчук.
      – Жизнь, дорогой мой, – сложное дело. И не всегда приятное, – не меняя позы, ответил Окаемов.
      Эти слова затронули в сердце Аксенчука туго натянутую струну, и она запела грустно и жалобно. Этот хмурый человек вдруг стал ему таким невероятно близким и дорогим, что он не мог произнести слова: в горле толкался горький комок и глаза набухали слезами.
      – Да… это так… истина! – шепотом произнес он, готовый сейчас же выложить на стол все свои беды и обиды.
      Но Окаемов точно почувствовал это и заговорил первый:
      – Жена у меня ушла. Шесть лет жили душа в душу. Вместе работали в науке. Я ее любил. А она – нет. То есть я думал, что она любит, но горько ошибся, теперь я все понял. Она ушла от меня. То, что ушла, – черт с ней. Тяжело пережить обман, которого я не заслужил. Я так любил ее. Я жил только для нее…
      Из всего этого Аксенчук запомнил только одно: его новый друг, так же как он, обманут жизнью, и он тоже человек науки.
      – Я тоже… Ах, как я понимаю вас… – пролепетал Аксенчук.
      – Тогда выпьем за нашу грустную встречу. – Окаемов наполнил рюмки. – Как здорово подстраивает иногда старуха жизнь: ходишь со своим горем один, кажется, во всем мире нет человека, которому ты мог бы обо всем поведать, не боясь, что, выслушав тебя, засмеются. И вдруг приходишь в пустой кабак, и тут тебя ждет именно такой человек. За нашу встречу!..
      Что происходило дальше, Аксенчук не помнил. Он проснулся утром в своей постели. Одежда его была аккуратно уложена на стуле. На тумбочке белела записка:
      «Дорогой друг, я страшно виноват перед вами. Я не учел, что Вы крепко выпили до меня. Искренне прошу у Вас прощения, ибо не хочу терять Вашей дружбы, дружбы человека, так сердечно понявшего мое горе.
      Я позвоню Вам.
      В.А.»
      Постепенно, словно из тумана, начали проступать детали вчерашнего вечера. Вспомнилось хмурое лицо незнакомца… Позвольте – как же его зовут? «В.А.» Но не вспоминалось… Да, кажется, у него ушла жена Больше Аксенчук ничего вспомнить не мог. Он посмотрел на будильник и… замер от ужаса – первый час дня. Опоздал на работу! Но, вскочив с постели, он вспомнил об увольнении. В гудящей с похмелья голове зашевелились тяжелые мысли о жизни: что же теперь с ним будет.
      Окаемов позвонил в два часа. В этот день работы в театре не было, и Окаемов отпросился у начальника гаража.
      – Как чувствуете себя, Николай Евгеньевич? Небось ругаете меня?
      – Ну что вы? Это я должен просить у вас извинения.
      – Тогда, может, мы не будем разводить дипломатию и поступим как истинно русские люди – возьмем и опохмелимся? А?
      – Я не прочь. Только…
      – Я звоню из автомата возле вашего дома и у меня кармане есть все, что надо. Могу я зайти к вам?
      – Конечно, заходите! – Аксенчук искренне обрадовался возможности снова отстранить от себя тяжелое раздумье о будушем.
      Окаемов был совсем не таким, как вчера. Он оживленно болтал и без конца говорил о счастливой судьбе, сведшей его вчера с Аксенчуком.
      – После ухода жены, – весело говорил он, – сегодня я первый день чувствую себя человеком. Как, оказывается, важно иметь возможность поделится своим горем! Верно? – Аксенчук кивнул головой. – Я взял отпуск – просто не представлял себе, как в таком состоянии буду работать, как смотреть в глаза коллегам. А сегодня все это мне уже не кажется страшным. Спасибо вам, Николай Евгеньевич, от всего сердца!
      – За что? – смущенно спросил Аксенчук.
      – Как – за что? За то, что вы есть на земле и взяли в свое доброе сердце часть моего горя.
      – Да я сам…
      – Не спорьте, не спорьте! – Окаемов умышленно не дал Аксенчуку говорить, считая, что время для его исповеди еще не настало. – Мы поедем теперь за город. А к вечеру вернемся. Ведь сегодня суббота, и я приглашаю вас в «Гранд-отель». Согласны?
      – Я-то с удовольствием, но…
      – Простите, Николай Евгеньевич, за прямоту. Затруднение с деньгами? Забудьте. Тысячи две у меня в кармане и шестнадцать – на книжке. Были приготовлены на «Победу», но теперь семейные поездки на «Победе» отменяются! В общем, никаких разговоров! Поехали!
      Целый день они в нанятом Окаемовым такси разъезжали по дачным местам. Обедали на озере в ресторане «Поплавок». По предложению Окаемова за обедом не пили.
      – Побережем силы для вечера, – сказал он.
      После обеда они часок поспали в сосновом лесу, а затем смотрели соревнование яхт. В город вернулись к девяти часам вечера, на квартире Аксенчука побрились и отправились в ресторан.
      Все столики были заняты, но Окаемов переговорил с метрдотелем, и столик мгновенно нашелся…
      Осмотревшись, Аксенчук обнаружил, что за соседним столиком пируют бросившие его друзья. Он сделал вид, будто не узнает их.
      В этот вечер Окаемов узнал от Аксенчука все, узнал даже о легкомысленной девушке, сменившей Аксенчука на сына художника и сидящей сейчас в компании за соседним столом. Выслушав его исповедь, Окаемов положил свою холодную руку на руку Аксенчука и сказал:
      – Вчера вы утешили меня. Теперь я буду утешать вас. Есть сильное слово – месть. И мы начнем с этих расфуфыренных индюков. – Он кивнул на соседний столик.
      Заиграл оркестр. Окаемов встал, подмигнул Аксенчуку и, подойдя к соседнему столику, пригласил танцевать ту самую девушку. В течение всего танца они о чем-то оживленно разговаривали. Следующий танец Окаемов снова танцевал с ней. А затем девушка пересела за их стол и попросила извинения у Аксенчука…
      Утром Аксенчук проснулся дома, снова не помня, как он оказался в своей постели. Повернув тяжелую, точно налитую свинцом голову, он увидел Окаемова, который сидел за столом и что-то писал.
      – С добрым утром, коллега, – сухо, почти сердито произнес Окаемов.
      И Аксенчук почувствовал себя виноватым.
      – Не умею я пить, как вы, – сказал он.
      – Наука не хитрая, а главное – не обязательная. – Окаемов встал из-за стола и потянулся: – Вставайте, нам нужно поговорить…
      Аксенчук одевался, посматривая на своего друга: сегодня он был совсем не таким, как в первую встречу и как вчера. Его сегодняшняя сухая деловитость чем-то тревожила. Аксенчук быстро оделся, и они сели за стол.
      – Я все время думал о вас, Николай Евгеньевич… – начал Окаемов. – Я дружбу представляю себе как нечто действенное и помогающее жить людям, которые дружат. Застольная дружба – дым, не больше. Так вот… Вы, надеюсь, понимаете, что означает для вас увольнение из такого института, как ваш, да еще со скверной характеристикой… (Аксенчук опустил голову.) Я хочу устроить вас на работу в наш институт. Конечно, наш институт не столь значительный, как ваш, но, мне кажется, сейчас вам не стоит быть разборчивым. Директор нашего института – мой приятель. Дайте мне ваши документы, и я сейчас же поеду к нему.
      – Но сегодня воскресенье, – напомнил Аксенчук.
      – Именно. С таким делом к директору надо являться на дачу, а не в кабинет, где с ним и пяти минут спокойно не дадут поговорить.
      – И вы думаете, может что-нибудь получиться?
      – Не знаю, но я обычно за безнадежные дела не берусь.
      Передавая Окаемову документы, Аксенчук сказал:
      – Вы можете сказать директору, что Вольский обещал мне, если ему позвонят, он меня поддержит.
      – О, это очень важно… – задумчиво произнес Окаемов. – Словом, план наших действий таков: сейчас я еду к директору, а в десять часов вечера вы ждите меня там, где мы познакомились, в «Якоре».

2

      Коля Борков все же решил случай с шофером Гудковым отразить в стенгазете. В понедельник он зашел к заведующему отделом кадров театра, надеясь поговорить с ним о новом шофере.
      Заведующий отделом кадров куда-то спешил.
      – Откуда он взялся? – торопливо переспросил он, складывая в папку бумаги. – Пришел по объявлению, и все. А что?
      – Странный тип, честное слово.
      – Чем?
      – Рассуждает так, точно с Луны свалился.
      Заведующий отделом кадров рассмеялся:
      – Ну, ты у нас известный марксист. – Он обнял Колю за плечи и повел из кабинета: – Ты же хочешь, чтобы каждый наш рабочий делал доклады о международном положении.
      – Да, хочу! – запальчиво сказал Коля.
      – Хочешь? Тогда вот и займись воспитанием своего шофера. – Он подтолкнул Колю в спину, а сам побежал по коридору…
      В тот час, когда Коля разговаривал с заведующим отделом кадров, Окаемов вел грузовик по тому самому шоссе, по которому он на автобусе вернулся в город с глухого полустанка.
      Настроение у Окаемова было прекрасное – найден единственный правильный путь к выполнению задания. И теперь нельзя терять ни минуты. «Ну, мистер Барч, вы, наверно, уже думали, что меня нет в природе? Ведь столько времени ваши радиоконтролеры не слышали моего позывного. Да, до сегодняшнего дня мой радиоголос был зарыт в земле. А сегодня вы его услышите, мистер Барч!» – Думая так, Окаемов, сам того не замечая, все увеличивал скорость, грузовик немилосердно кидало на выбоинах старого шоссе. И вдруг впереди он увидел опасность – у поворота, подняв руку, стоял милиционер.
      Остановив машину, Окаемов выглянул из кабины:
      – Что, товарищ начальник?
      – Предъявите путевочку.
      – С удовольствием, товарищ начальник. – Окаемов, улыбаясь, протянул путевой лист.
      – Опера, говоришь? – возвращая путевку, спросил милиционер.
      – Она, товарищ начальник.
      – Эк, куда тебя твоя опера гоняет…
      – За песнями еду, товарищ начальник! – Окаемов подмигнул милиционеру и включил скорость.
      Снова грузовик затарахтел по разбитому шоссе. «Нет, нет, это самая обычная проверка», – успокаивал себя Окаемов.
      Окаемов проехал мимо знакомой остановки автобуса. Как и тогда, около столба томились ожидавшие машину люди. Вскоре он остановил грузовик на обочине. Сойдя на землю, он нашел удобное место для съезда с шоссе.
      Грузовик осторожно перебрался через размытую канаву и исчез в густых кустах. Поставив машину так, чтобы ее не было видно с шоссе, Окаемов отбежал в сторону, быстро выкопал рацию и спрятал ее под сиденье. По потолку кабины он протянул провод антенны и через минуту застучал радиотелеграфным ключом.
      «Радуйтесь, мистер Барч, – думал Окаемов под дробный стук ключа. – „Три икс“ в эфире. Я воскрес. Я начинаю операцию. Следите за эфиром круглые сутки. А теперь я перееду в другое место, ибо осторожность – родная сестра успеха».
      Окаемов вывел грузовик на шоссе и, проехав еще километров десять, остановился и снова заработал ключом: «Говорит „три икс“! Начинаю операцию. Срок операции – три-четыре дня. Высылайте за мной транспорт в условленное место. Следите за эфиром круглые сутки!..»
      Потом грузовик вернулся в город, пересек его с севера на юг и выехал на другое шоссе. Километрах в двадцати от города он остановился, и опять в эфир полетели позывные «три икс». Затем рация была аккуратно упакована и положена в ящик с инструментами. Грузовик вернулся в город.
      Вечером, поставив грузовик в гараж, Окаемов, перед тем как ехать в общежитие, забежал к Аксенчуку, переоделся и оставил у него сверток с рацией.
      – Все канаты обрублены… – весело сказал он Аксенчуку. – Квартиру оставил жене, и в этом сверточке – все мое имущество. Пусть она подавится барахлом, которое мы вместе наживали!
      Аксенчук стал уговаривать Окаемова пока что поселиться у него. Окаемов не возражал, но сказал, что сегодня он ночует у директора своего института и, кстати, закончит с ним переговоры об устройстве Аксенчука. Все складывается прекрасно – через пару дней они будут работать вместе. А с завтрашнего дня Окаемов бронирует за собой вот этот диван…
      В общежитии, только Окаемов лег в постель, к нему подошел странно улыбавшийся Коля Борков.
      – Товарищ Гудков, начальник кадров просил вас завтра утром зайти к нему, – сказал он, впившись в Окаемова косым глазом.
      Это приглашение Окаемова в отдел кадров имело свою историю. Кудрявцев, который тогда, во время наблюдения за институтом, не записал номера остановившегося против института грузовика, не мог простить себе этой оплошности и упорно думал, как ее исправить. И вдруг он вспомнил – в кузове грузовика стоял трон, и шофер сказал, что трон этот принадлежит оперному царю. Кудрявцев пошел в гараж театра – да, в тот день машина театра перевозила декорации «Бориса Годунова» после спектакля в Доме культуры. Кудрявцев зашел в отдел кадров театра и узнал фамилию шофера…
      Вот только тогда начальник отдела кадров решил поинтересоваться анкетой нового шофера: что он за человек, в конце концов? То он не дает покоя Коле Боркову, а то вот и из госбезопасности спрашивают… Анкета была в полнейшем порядке. Начальник уже хотел было спрятать личное дело, как вдруг, пробегая взглядом по автобиографии, написанной шофером, заметил давно умершее обозначение «КрымАССР». Да, шофер Гудков своей рукой написал, что с сорок девятого по пятьдесят первый год он работал шофером в «Союзтрансе КрымАССР». А Крым в это время автономной республикой уже не был. Начальник отдела кадров разыскал в театре Колю Боркова и попросил его сказать новому шоферу, чтобы тот зашел утром к нему.

3

      Потапов продолжал жить в страшном напряжении. Окаемов пропал. Уже столько времени не было и намека на появление его в зоне института Вольского. Потапов часами снова и снова продумывал расстановку сил своей группы: нет ли где незаметной щели, в которую враг может пролезть? Ведь если что-нибудь случится, никто не убедит его в том, что он не виноват, что он, мол, делал все, что мог. Виноват будет он и только он. Ощущение неизмеримой тяжести возможной своей вины Потапов никак не связывал со своей личной судьбой. Что значит он со всей своей жизнью перед возможностью несчастья? Сердце его холодело при мысли, что вот сейчас, пока он беспомощно думает, враг действует.
      Стук в дверь прервал размышления Потапова. В кабинет вошел Кудрявцев:
      – Разрешите доложить, товарищ майор. Я узнал номер машины. Помните, той, что останавливалась около института? Это была машина оперного театра. Номер МЭ-64-07. Фамилия водителя Гудков. Он вез царский трон из оперы «Борис Годунов».
      – Ну и что? – Потапов раздраженно смотрел на Кудрявцева.
      – Ничего, товарищ майор. Докладываю…
      Царский трон… опера «Борис Годунов» – это уже было похоже на чепуху.
      Потапов зашел к полковнику Астангову. И как только открыл дверь его кабинета и увидел его, сразу почувствовал – случилось что-то очень важное. Полковник сидел за стеклом с окаменевшим лицом, держа перед глазами лист бумаги. Он будто не заметил вошедшего Потапова. А увидев его у стола, нисколько не удивился и передал Потапову лист бумаги:
      – Смотрите.
      На листе бумаги тремя аккуратненькими столбиками были записаны пятизначные цифры.
      – Понимаете?
      – Шифровка?
      – Да, Потапов. Наш подшефный появился в эфире. Его рация в течение дня работала три раза с перерывами.
      – Запеленговали?
      – Да. И он каждый раз работал с другого места. Причем перерыв между второй и третьей работой не так уж велик, а объявился он бог весть где. Вот что: позвоните-ка в ОРУД – ведут они учет выезжающих из города машин?
      – Постойте! – почти крикнул Потапов. – Помните я докладывал вам о грузовике, который останавливался против института? Сейчас мне сказали, что это была машина оперного театра.
      «Царский трон… опера „Борис Годунов“», – пронеслось у него в голове.
      – Да? Ну что ж, проверьте и этот вариант. А пока звоните в ОРУД. Звоните отсюда…
      Дежурный ОРУДа монотонно диктовал Потапову номера машин, прошедших через загородный контроль:
      – Быстрей, быстрей, – торопил его Потапов.
      И вот Потапов слышит: «МЭ-64-07, оперный театр, северное и южное шоссе…»
      – Стоп! Пока довольно. Спасибо. – Потапов бросил трубку и растерянно посмотрел на полковника. – Машина оперного театра была на северном и южном шоссе.
      – Так… – Полковник медленно прошелся по комнате, не смотря на Потапова. – Интересно. Ну-ка, позвоните в отдел кадров театра – узнайте, кто водитель машины.
      Потапов еще не успел объяснить начальнику отдела кадров, что ему нужно, как тот сам спросил:
      – Вас, наверно, интересует наш шофер Гудков?
      – Меня интересует водитель вашего грузовика, ездившего по северному и южному шоссе.
      – По северному и южному? Не понимаю. У нас в театре только одна грузовая машина.
      – Какой номер?
      – МЭ-64-07.
      – Фамилия водителя?
      – Гудков. Сергей Михайлович Гудков.
      – Когда взят на работу?
      – Недавно. Но вот какое дело: сегодня он не вышел на работу. Из общежития уехал в половине шестого и на работу не явился. Я его на утро вызвал к себе, и он не пришел ни ко мне, ни в гараж.
      – Зачем вы его вызывали?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9